Ожидание санкции из Москвы по операции «Бумеранг» перешло в затяжную, изматывающую фазу. Оперативный замысел стратегического уровня требовал согласования между ПГУ, ВГУ (по линиям курирования), 3-м Главком (военная контрразведка) и 6-м Управлением (агент числился за указанным подразделением). Дипломатические и разведывательные ведомства взвешивали риски. Механизм бюрократии работал в своем ритме, не терпящем суеты.

Чтобы не терять оперативную хватку в режиме пассивного ожидания, я полностью переключился на текущую контрразведывательную работу Представительства. Война в Афганистане не ограничивалась агентурными играми высшего уровня и перехватом американских ракет. Она имела плотную, приземленную фактуру, состоящую из ежедневной рутины.

В четырнадцать ноль-ноль ровный гул оконного кондиционера в моем кабинете внезапно оборвался. Люминесцентные лампы моргнули и погасли. Воздух мгновенно начал нагреваться. Спустя десять секунд за окном, на техническом дворе, тяжело взревел резервный дизель-генератор, и тусклый свет дежурного освещения вернулся в коридоры.

Зазвонил телефон внутренней связи.

— Дежурный по Представительству, — раздался сухой голос. — Виктор Сергеевич, у нас подрыв инфраструктуры. Двадцать минут назад уничтожены две опоры высоковольтной линии электропередачи на маршруте ГЭС Наглу — Кабул, в районе Суроби. Город переведен на резервное питание. Баграм и Джелалабад в норме.

— Кто выехал на место? — спросил я, доставая из тумбочки кобуру с пистолетом.

— Инженерно-саперная рота сороковой армии и ремонтные бригады. Из нашего управления выдвигается следственно-оперативная группа.

— Я присоединяюсь к группе. Буду через пять минут.

Выезд на место диверсии был не просто попыткой сбросить напряжение от ожидания. Защита коммуникаций и энергосистем входила в прямую компетенцию Представительства КГБ.

Пыльное горное плато в районе Суроби встретило нас сорокаградусной жарой. Солнце стояло в зените, превращая бронетехнику охранения в горячие печи.

Картина разрушений была масштабной. Две массивные решетчатые опоры ЛЭП, сваренные из толстого стального уголка, лежали на выжженной земле. Толстые алюминиевые провода, рассчитанные на напряжение в сто десять киловольт, бессильно свисали со скал, путаясь в сухой колючке.

На месте уже кипела работа. Советские гражданские инженеры из министерства энергетики и военные строители действовали в едином ритме. Зрелище было тяжелым. Мужчины с почерневшими от пыли и загара лицами работали в тяжелых бронежилетах 6Б2, надетых поверх промокших насквозь хлопчатобумажных рубах.

Гул моторов на мгновение перекрыл тяжелый, ритмичный рокот. С северо-востока, со стороны Баграма, тяжело шел транспортный вертолет Ми-6. Гигантская машина несла на внешней подвеске собранную секцию новой металлической опоры. Пилот гасил скорость, удерживая многотонную конструкцию над подготовленным бетонным фундаментом. Шквал от несущего винта поднял плотную стену песка и мелкого щебня. Инженеры внизу, отворачивая лица от летящих камней, баграми ловили раскачивающуюся секцию, направляя ее на анкерные болты.

Они работали молча, зло и методично. В их движениях не было суеты, только тяжелая, выматывающая рутина. Это был не первый подрыв на данном участке. Ощущение сизифова труда висело в раскаленном воздухе: сегодня они поднимут эти опоры, натянут провода, подадут напряжение на Кабул, а через неделю или месяц диверсанты снова заложат взрывчатку под основание.

Я оставил группу оцепления и направился к эпицентру взрыва, где уже работал специалист-взрывотехник из оперативно-технического отдела КГБ. Он сидел на корточках на краю глубокой воронки, обнажившей развороченный бетонный фундамент опоры, и аккуратно сметал щеточкой грунт с куска искореженного металла.

— Что скажешь, Николаич? — спросил я, присаживаясь рядом и осматривая оплавленные края стального уголка.

— Работа профессиональная, Виктор Сергеевич, — взрывотехник поднял на меня покрасневшие от пыли глаза.

Он протянул мне пинцет, в котором был зажат крошечный фрагмент желтоватого вещества, похожего на пластилин.

— Это не местный самопал. Не аммиачная селитра из удобрений и не выплавленный из старых мин тротил.

— Пластид? — я внимательно осмотрел фрагмент.

— Точно так. Бризантное взрывчатое вещество С-4, американского производства. Работали кумулятивными зарядами, били строго по несущим конструкциям. В две точки одновременно.

Взрывотехник порылся в пластиковом пакете для улик и достал второй фрагмент — обгоревший кусок зеленого текстолита с остатками микросхемы и оплавленным куском черного пластика.

— А это инициатор, — пояснил он. — Остатки электронных часов «Касио». Стандартная практика диверсантов. Припаивают контакты к будильнику. Дешево, надежно, можно выставить таймер на двадцать четыре часа и спокойно уйти за перевал до взрыва.

Я поднялся на ноги. Череп частенько сталкивался с СВУ кустарного производства в работе по линии антитеррора. Сейчас было очевидно, что взрывное устройство готовили профессионалы.

Тактика противника — «тысячи порезов» в чистом виде.

Затраты душманов на эту диверсию составляли ничтожную сумму: два килограмма контрабандной взрывчатки С-4, дешевые электронные часы за десять долларов, пара мотков провода и несколько тысяч афгани или пара сотен пакистанских рупий двум пастухам-проводникам, которые ночью вывели профессиональных минеров к опорам.

Затраты Советского Союза на ликвидацию последствий были несоизмеримы.

Во-первых, прямые финансовые потери: производство новых стальных конструкций на заводах в СССР, их транспортировка по железной дороге до Термеза, затем перевалка на автоколонны и тяжелый путь через перевал Саланг под постоянной угрозой обстрела. Это сотни тысяч полновесных рублей.

Во-вторых, логистика: час полета тяжелого транспортного вертолета Ми-6 стоит колоссальных денег, а керосин для него также завозится из Союза.

В-третьих, сопутствующие издержки: обесточенный Кабул вынужден запускать резервные дизель-генераторы на правительственных и военных объектах. Расход дефицитного дизельного топлива возрастает в геометрической прогрессии.

В-четвертых, отвлечение ресурса: рота десантников и саперов сидит в оцеплении на раскаленном плато, вместо того чтобы выполнять профильные боевые задачи.

Череп констатировал сухой, лишенный эмоций факт. Соединенные Штаты, действуя через пакистанскую ISI и афганских моджахедов, не пытались нанести ОКСВА военное поражение в классическом понимании. Главной целью была советская экономика.

Афганистан превратился в черную дыру, высасывающую ресурсы огромной страны. СССР прокладывал трубопроводы и возводил гидроэлектростанции. Противник разрушал их с помощью дешевой взрывчатки, заставляя Союз платить за восстановление снова и снова. Каждый взорванный столб, каждый сожженный наливник на трассе — это не просто локальная диверсия. Это удар по бюджету страны, который рано или поздно не выдержит математики этой асимметричной войны.

Но понимание глобальной экономики террора не отменяло необходимости противодействия. Констатация факта — это задача аналитиков. Задача контрразведки — ликвидация угрозы.

Я развернулся и направился к командирскому БТРу, где располагался узел связи. Философия войны должна была уступить место оперативной работе.

— Николаич, упакуй обломки таймера, — бросил я взрывотехнику на ходу. — И собери образцы грунта.

Работа с американским пластидом и электронными таймерами требовала квалификации. Это означало, что диверсию осуществили не рядовые дехкане, которым дали в руки винтовку, а профильная диверсионно-террористическая группа, прошедшая подготовку в лагерях под Пешаваром. У них был четкий профиль.

Я поднялся на броню и взял микрофонную гарнитуру. Зажал тангенту:

— Кабул, я Синица. Соедините с аналитическим отделом ХАД.

В трубке затрещал эфир, затем ответил дежурный афганской госбезопасности.

— Мне нужна выборка по агентурным сообщениям из кишлаков в радиусе двадцати километров от Суроби за последние сорок восемь часов, — начал я ставить задачи, формулируя их предельно конкретно. — Ищите чужаков. Людей, не принадлежащих к местным племенам, которые не говорят на местном диалекте пушту. Второе: фиксируйте любые всплески финансовой активности на местных базарах. Оплата качественными пакистанскими рупиями или американскими долларами. Третье: запросите информацию у Царандоя о появлении новых или нетипичных вьючных животных. Пластид и инструменты они на себе через горы не несли.

Диверсанты не могли раствориться в воздухе. Им требовалась база подскока, продовольствие и отдых. Местное население, несмотря на страх перед моджахедами, всегда замечает аномалии. Информаторы ХАД за плату передадут нужные сведения.

Я спустился с брони. Инженеры как раз закончили фиксацию первой опоры. Вертолет, отцепив тросы, с тяжелым гулом уходил на разворот. Работа продолжалась.

Мой план был прост и основывался на психологии противника. Линия электропередачи — объект статический. Когда советские строители закончат монтаж и натянут провода, подав напряжение на Кабул, оцепление будет снято. Инженеры уедут на базу. И тогда группа минеров, успешно выполнившая задачу, получит приказ повторить результат. Они вернутся на этот же участок трассы, потому что он уже разведан и признан уязвимым.

Они придут закладывать новый С-4 под новые фундаменты.

Но в этот раз восстановительные работы будут только половиной нашего ответа. Вторая половина будет ждать их в камнях. Я сформирую скрытые снайперские лежки и секреты на маршрутах вероятного подхода. Как только ХАД даст наводку на базу диверсантов, мы не станем их штурмовать. Мы позволим им выйти на объект, подпустим на дистанцию прямого выстрела и уничтожим в момент закладки зарядов.

Осмотр воронки закончился. Началась кабинетная охота. На моем столе лежала стопка свежих сводок, запрошенных через седьмое управление ХАД и осведомителей Царандоя после подрыва ЛЭП.

Информационный массив требовал жесткой фильтрации. Мое второе сознание, Череп, отсекало статистический шум, концентрируясь на отклонениях от нормы. В течение двух часов работы с переводами агентурных донесений были выявлены две перспективные зацепки.

Зацепка первая: нетипичная логистика. Агентура из кишлака, расположенного в семи километрах от подорванной магистрали, доложила о появлении трех животных. Местные дехкане традиционно использовали для хозяйственных нужд неприхотливых ослов. Однако наблюдатель зафиксировал крупных, выносливых мулов. Этот вид транспорта используется контрабандистами или диверсионными группами, так как мулы способны скрытно нести по горным тропам тяжелые автомобильные аккумуляторы, мотки проводов и ящики с пластидом. Следы животных вели на северо-запад, в сторону заброшенного кишлака Дарваз.

Зацепка вторая: финансовый маркер. Осведомитель с местного продовольственного базара сообщил о нестандартной закупке. Неизвестный пуштун приобрел оптовую партию высококалорийного и дорогого провианта: вяленое мясо, курагу, инжир и колотые грецкие орехи. Расчет производился свежими пакистанскими рупиями. Местное население, живущее на грани нищеты, так не питалось и подобной валютой не располагало.

Американская взрывчатка С-4, электронные таймеры «Касио», новые купюры из Пешавара и высококалорийный паек складывались в однозначную картину. В руинах Дарваза скрывались не идейные борцы за ислам. Религиозные фанатики кричат лозунги, сидят на воде с сухими лепешками и готовы идти на смерть ради своих убеждений. Мы имели дело с автономной, высокооплачиваемой группой профессиональных наемников. Они подрывали электроснабжение целого региона не ради идеи, а ради личного обогащения, получая сдельную оплату от кураторов ISI за каждую поваленную опору ЛЭП. Война являлась для них коммерческим предприятием.

Прежде чем отправлять людей на штурм, требовалось исключить вероятность ошибки или засады. Заброшенный кишлак Дарваз представлял собой хаотичное нагромождение глинобитных стен и глубоких подвалов. Визуальное наблюдение в светлое время суток привело бы к расшифровке группы разведки.

Я задействовал каналы объективного контроля. Через штаб 40-й армии был срочно запрошен ночной облет заданного квадрата самолетом-разведчиком Ан-30, оснащенным инфракрасной аппаратурой.

Утром на мой стол легли расшифрованные тепловизионные снимки. Аппаратура сработала. На фоне остывших за ночь камней разрушенного кишлака, где официально не было ни одного жителя, в одном из дворов сканер зафиксировал яркую тепловую аномалию: замаскированный выход дымохода и несколько размытых тепловых пятен — свежие следы пребывания людей на остывших камнях.

Я нажал кнопку внутренней связи и вызвал Пашкова. Офицер спецназа прибыл через две минуты. Я развернул на столе карту ущелья и положил поверх нее аэрофотоснимки.

— Объект — руины кишлака Дарваз, — начал я. — Четверо минеров. Профессионалы, работают по найму за валюту.

Пашков внимательно изучил тепловые сигнатуры, оценивая толщину перекрытий и пути подхода.

— Будем брать тихо? — деловито уточнил он.

— Никак нет, — я перечеркнул карандашом зону подвала. — Мы используем их главную психологическую уязвимость. Они наемники. Их цель — заработать деньги, а мертвым деньги не нужны. В отличие от фанатиков, коммерсанты от войны не склонны к самоубийственному сопротивлению, если осознают, что загнаны в глухой угол без шансов на отход.

Пашков кивнул, принимая тактическую логику.

— Задавим психику огневой мощью.

— Точно. Никакого скрытного проникновения в подвал, — я обозначил директрисы огня. — Ваша задача — жестко блокировать единственный выход из укрытия и обеспечить шоковое огневое превосходство в первые же секунды контакта. Выдвигаете БТР на прямую наводку. Работаете из автоматических гранатометов АГС-17 и крупнокалиберного пулемета по верхним этажам руин, создавая шумовую и пылевую завесу.

Я посмотрел в глаза капитану.

— Необходимо лишить их малейших иллюзий на спасение. При попытке прорыва периметра или ответном огне — уничтожение на месте. При капитуляции — силовое задержание. Мне нужен минимум один живой для допроса.

— Алгоритм принят, Виктор Сергеевич, — Пашков выпрямился. — Зальем их огнем так, что сами выползут. Разрешите получать боекомплект?

— Разрешаю. По готовности — погрузка на броню.

Я запер сейф, проверил ход затвора укороченного автомата АКС-74У и сбросил предохранитель. Аналитическая фаза была завершена. Наемников ждал неопровержимый счет за взорванные опоры. Мы вышли во внутренний двор Представительства, где в сгущающихся сумерках уже ритмично гудели прогретые дизели бронетранспортеров.

БТР-70 двигался по высохшему руслу реки, не включая фар. Механик-водитель вел многотонную машину, ориентируясь через прибор ночного видения ТВНЕ-4Б. Дизельные двигатели работали на пониженных оборотах, их глухой рокот скрадывался складками местности и шумом ветра в ущелье.

Внутри десантного отделения пахло соляром и оружейной смазкой. Офицеры группы Пашкова сидели в полном молчании, зафиксировав оружие между коленями.

За километр до руин Дарваза БТР остановился. Десантирование прошло бесшумно, без металлических лязгов люков. Группа захвата растворилась в темноте, переходя на тактический шаг. Я двигался во второй линии, следом за Пашковым.

Кишлак Дарваз представлял собой мертвое нагромождение глинобитных стен. Время и артиллерия превратили его в лабиринт из обрушенных крыш и глубоких подвалов. Мы вышли на рубеж атаки в ноль четыре пятнадцать. Самое темное и физиологически тяжелое время суток, когда человеческий организм требует глубокого сна, а реакции максимально заторможены.

Целевая постройка — двухэтажный дувал с частично сохранившейся крышей и глубоким подвальным помещением — находилась в центре руин.

Пашков короткими жестами расставил бойцов. Снайперская пара заняла господствующую высоту на остатках минарета в ста метрах правее. Пулеметные расчеты перекрыли фланги, жестко блокируя любые векторы возможного отхода. Кольцо сомкнулось.

БТР, дождавшись сигнала, выполз из-за скальной гряды и выкатился на прямую наводку, остановившись в шестидесяти метрах от дувала. Тяжелый ствол пулемета КПВТ калибра 14,5 миллиметра медленно повернулся в сторону глинобитной стены. Рядом с бронемашиной расчет уже развернул автоматический гранатомет АГС-17 на станке-треноге.

— Периметр готов, — раздался в наушнике сухой шепот Пашкова.

— Начинаем фазу подавления, — скомандовал я. — Огонь.

Ущелье содрогнулось.

БТР ударил из КПВТ. Тяжелые бронебойно-зажигательные пули не просто пробивали глинобитную кладку, они разносили ее в пыль. Стены второго этажа начали осыпаться внутрь здания крупными кусками, обнажая деревянные балки перекрытий. Грохот крупнокалиберного пулемета, запертый в каменном мешке руин, бил по барабанным перепонкам даже сквозь шлемофоны.

Синхронно с пулеметом заработал гранатомет. Характерные, сухие хлопки выстрелов АГС-17 слились в сплошную очередь. Тридцатимиллиметровые гранаты ложились по навесной траектории точно в провалы крыши и на остатки внутреннего двора, взрываясь с оглушительным треском.

Мы не давали противнику ни единой секунды на осмысление ситуации. Осколки, бетонная крошка, едкий дым и удушливая пыль мгновенно заполнили объем постройки. Те, кто находился в подвале, оказались в кромешном аду, под обрушивающимся потолком, глотая пыль и глохнув от непрерывных разрывов.

Огневой вал длился ровно сорок секунд. Этого времени было достаточно, чтобы сломать любую психику, не подготовленную к столкновению с регулярной армией.

— Прекратить огонь, — скомандовал Пашков.

Наступила тишина, в которой был слышен только шорох осыпающейся глины и звон в ушах. Густое облако пыли висело над руинами.

Пашков включил мегафон.

— Вы в полном окружении. Здание блокировано. Сопротивление бессмысленно, — его голос, усиленный динамиком, прокатился над кишлаком на чистом пушту, а затем он продублировал фразу по-английски. — Оружие на пол. Выходить по одному, руки за голову. Даю десять секунд. Потом ровняем подвал с землей. Десять… девять…

Спецназ держал пролом, ведущий в подвал, на мушках.

На счете «пять» из темноты проема ударила короткая, хаотичная автоматная очередь. Пули ушли в «молоко», выбив искры из брони БТРа. Нервы одного из наемников не выдержали.

Ответ был мгновенным. Снайпер с минарета мгновенно отработал на вспышку. Пуля калибра 7,62 ушла точно в проем. Раздался глухой вскрик, звук падающего тела и звон упавшего на камни автомата. Демонстрация намерений была завершена. Мы обозначили, что пустых угроз не будет.

— Три… два… — ровно продолжил отсчет Пашков.

— Stop! Don’t shoot! We surrender! — донесся из подвала хриплый, срывающийся голос, искаженный кашлем.

Из пылевого облака медленно показалась фигура. Мужчина в местной одежде, но с неместной моторикой движений. Его руки были плотно сцеплены на затылке. Лицо превратилось в серую маску из въевшейся пыли, из носа текла кровь — следствие баротравмы от близких разрывов. За ним, спотыкаясь на обломках, вышли еще двое. Четвертый остался лежать в подвале после работы снайпера.

— На колени. Лицом в землю. Руки за спину, — скомандовали бойцы захвата, беря пленных на прицел с дистанции в три метра.

Наемники беспрекословно подчинились.

Группа захвата сработала жестко. Быстрый досмотр на наличие скрытого оружия, залом рук, фиксация запястий наручниками. На головы пленных мгновенно надели плотные тканевые мешки, полностью дезориентируя их в пространстве.

— Периметр чист. Клиенты упакованы, — доложил Пашков, опуская автомат.

Я включил тактический фонарь и спустился по засыпанным обломками ступеням в подвал.

Осмотр помещения полностью подтвердил оперативную версию. В углу, на брезенте, лежало профессиональное снаряжение: два британских рюкзака «Берген», бухты детонирующего шнура, кусачки для проволоки и пластиковые контейнеры. В одном из них находилось около пяти килограммов пластида С-4 американского производства. В другом — аккуратно уложенные пачки пакистанских рупий и долларов США. Аванс за работу или оплата за уже уничтоженные опоры ЛЭП.

Чуть поодаль лежало тело четвертого минера с пробитой грудной клеткой. Рядом валялась немецкая штурмовая винтовка Heckler Koch G3. Характерный ствол пакистанских спецподразделений и дорогих наемников.

Я поднялся на поверхность. Пленных уже грузили в десантный отсек БТРа.

— Сворачиваемся, — я дал знак Пашкову.