На моем рабочем столе лежала тонкая папка с переведенными протоколами допросов. Следователи седьмого управления ХАД отработали с захваченными в руинах Дарваза наемниками оперативно. Иллюзий у задержанных не было, религиозного фанатизма, блокирующего инстинкт самосохранения, — тоже. Они начали давать показания на втором часу допроса, подробно излагая всю доступную им фактуру.
Показания наемников были ограничены. Никаких откровений о глобальных планах или прямых контактах с кадровыми офицерами западных спецслужб в протоколах не содержалось. Противник использовал классическую схему «слепых звеньев».
Система, вскрытая в ходе допросов, выглядела классически. Группа была сформирована в Пешаваре. Нанимателем выступал местный торговец тканями — типичный посредник, не имеющий официального отношения ни к пакистанской разведке ISI, ни к афганским моджахедам. Он передал старшему группы координаты обезличенного тайника в горном массиве, где уже были заложены американская взрывчатка С-4, детонаторы и электронные таймеры. Оплата производилась наличными (пакистанскими рупиями и долларами США) по факту выполнения контракта. Доказательство выполненной работы — рухнувшие мачты ЛЭП.
Картина складывалась однозначная: доказать причастность Вашингтона или Исламабада к подрыву ЛЭП через этих исполнителей юридически и фактически невозможно. Цепочка конспирации была выстроена профессионально. Связь обрывалась на посреднике в Пакистане.
Мы могли бесконечно отлавливать диверсантов, изымать тайники со взрывчаткой и блокировать тропы, но это была борьба со следствием, а не с причиной.
Я отложил протоколы и закрыл папку. В профессионализме афганских следователей я не сомневался, но у меня был опыт борьбы с терроризмом и допроса подозреваемых из 2000-х. Я решил применить его на практике и направился в подвал следственного изолятора ХАД.
Уставший следователь афганской госбезопасности передал мне тонкую папку.
— Он пуст, товарищ советник, — следователь затянулся сигаретой, стряхивая пепел в жестяную банку. — Мы применили весь арсенал дознания. Наемник не врет. Он действительно рядовой исполнитель. Наняли в Пешаваре, дали аванс, координаты тайника в горах и цель. С кем контактировал посредник, он не знает. Где находится лагерь подготовки — тем более. Тупик.
— Проведу повторный допрос старшего группы.
Я повернулся к стоящему рядом лейтенанту из лингвистического отдела Представительства.
— Работаете строго в моем темпе. Перевод синхронный, дословный. Интонация — ровная, безэмоциональная. Никаких дополнительных вопросов от себя. Вы — только мой голос. Задача ясна?
— Так точно, Виктор Сергеевич, — кивнул переводчик, поправляя очки.
Следователь ХАД молча открыл тяжелую металлическую дверь камеры номер четыре. Внутри, на привинченном к полу железном стуле, сидел захваченный нами наемник. Его руки были скованы за спиной. Взгляд пленника выражал тупую покорность судьбе. Он уже сказал афганцам все, что знал, и теперь просто ждал приговора.
Я закрыл за собой дверь. Встал напротив задержанного. Переводчик встал чуть позади меня, оставаясь в полутени. Череп полностью перехватил управление процессом. Физическое насилие было неэффективно. Требовался холодный интеллектуальный прессинг.
Я бросил папку с его показаниями на металлический стол.
— Твои показания — ложь, — произнес я, глядя ему прямо в глаза.
Лейтенант за спиной мгновенно перевел фразу на пушту. Сухо и механически.
— Ты не курьер. И не рядовой минер, — продолжил я, не меняя тона.
Голос переводчика ударил следом, как эхо.
Наемник поднял голову. В его глазах мелькнуло непонимание.
— Я сказал все… Клянусь Аллахом. Я только забрал груз… — забормотал он, глядя то на меня, то на переводчика.
— Экспертиза взрывного устройства показала обратное, — я прервал его, используя метод ложной альтернативы.
Переводчик сработал безупречно, передав мою ледяную интонацию.
— Схема сборки уникальна. Она принадлежит одному из главных инструкторов-взрывников, которого мы ищем два года. Устройство требовало финальной сборки на месте квалифицированным инженером. Ты был старшим группы. Следовательно, этот инженер — ты.
Наемник замер. Его мозг, изнуренный допросами, пытался переварить информацию.
— Организатор диверсий такого уровня не подлежит суду. Приказ о твоем расстреле уже подписан. Приговор будет приведен в исполнение через час во внутреннем дворе.
До пленника наконец дошло: его не просто пускают в расход, а вешают на него организацию терактов.
— Нет! Вы ошибаетесь! — он дернулся на стуле, зазвенев наручниками. — Я не инженер! Я ничего не собирал! Мы забрали готовое! Оно уже было собрано в тайнике! Я даже не знаю, как это работает, мне просто сказали нажать тумблер!
Ловушка захлопнулась. Теперь, чтобы выжить, он сам вывернется наизнанку, доказывая свою техническую некомпетентность.
— Докажи, — сухо приказал я, садясь напротив. — Если ты видел эту бомбу впервые в тайнике, опиши ее. В мельчайших деталях. Как она лежала? Как была упакована? Любая нестыковка — и ты идешь к стенке как инструктор. Начинай.
Наемник судорожно сглотнул. Его память, стимулируемая угрозой неминуемой смерти, начала выдавать детали с фотографической точностью.
— Это был пластик. Белые брикеты. Они лежали в черном резиновом мешке под камнями.
— Обертка брикетов? Стандартная прозрачная пленка?
— Нет! — торопливо выкрикнул он. — Они были плотно замотаны изолентой. Синей изолентой, в несколько слоев. Так, что самого пластика почти не было видно.
Заводской С-4 не заматывают в синюю ПВХ-изоленту. Это кустарная фасовка. Так вещество готовят к транспортировке, защищая от сырости горных перевалов.
— Инициатор. Таймер, — потребовал я следующую деталь.
— Часы. Маленькие электронные часы. От них шли два провода…
— Как они были закреплены на взрывчатке?
— Никак! Они не были на взрывчатке! — наемник отчаянно тряс головой. — Они лежали отдельно, в банке!
— В какой банке? — голос оставался холодным и ровным, но Череп зафиксировал важную деталь.
— Обычная жестяная банка. Из-под насвая. Зеленая такая, с нарисованным золотым верблюдом. Внутри была залита какая-то твердая желтая смола, из нее торчали часы и провода. Мне сказали просто вытащить провода и скрутить их с теми, что торчали из синих брикетов!
— Скрутить как? Опиши скрутку на брикетах.
— Провода на брикетах были уже зачищены. Медь. Но они не были просто отрезаны. На конце каждого провода была маленькая металлическая трубочка. Зажатая. Мне велели вставить провода от часов в эти трубочки и замотать.
Допрос был окончен. Я получил нужную фактуру.
Я встал, молча развернулся и вышел из камеры. В кабинете следователя я сел за пустой стол. Афганец вопросительно посмотрел на меня.
— Вызывайте конвой. Пусть отправляют его в общую камеру. Он действительно только носильщик, — сухо подытожил я.
Следователь ушел отдавать распоряжения, а мой мозг начал складывать полученные фрагменты. Наемник не понимал ценности выданной им информации. Для него банка из-под насвая и обжатые провода были просто деталями пейзажа. Для меня — это был уникальный почерк минера и геопозиция.
Технический анализ:
1. Использование неизолированных медных гильз для обжима контактов. Рядовые душманы скручивают провода руками или зубами. Использование неизолированных медных гильз для обжима контактов — это маркер профессиональной инженерно-саперной подготовки. Так учат работать инструкторов пакистанского спецназа (Special Services Group — SSG).
2. Эпоксидная смола. Заливка таймера смолой в жестком корпусе делается для предотвращения обрыва тонких контактов при тряске на вьючном животном.
3. Локализация (Маркер). Жестяная зеленая банка из-под табака с золотым верблюдом. Это был не абстрактный насвай. Это специфический локальный сорт, который производится и продается в пуштунских племенных зонах на северо-западе Пакистана, в провинции Куррам. Точнее — в окрестностях города Парачинар.
Логистика операции стала прозрачной. Наемников вербовали в глубоком тылу, в Пешаваре. Но сборка самодельного взрывного устройства производилась не там. Везти боеготовое устройство с припаянными батарейками сотни километров по жаре и горам — значит рисковать разрядом источника питания или случайным подрывом.
Бомбу собирали на так называемой перевалочной базе — в последней безопасной точке перед пересечением афганской границы. Минер взял то, что было под рукой для корпуса таймера — пустую банку из-под местного табака. Залил ее эпоксидкой, замотал С-4 синей изолентой и отправил груз через границу в тайник для слепых исполнителей.
Окрестности Парачинара. Так называемый «Клюв попугая» — участок пакистанской территории, глубоко вдающийся в Афганистан. Именно там, под прикрытием гор и пограничных постов Пакистана, располагалась база подготовки диверсантов и лаборатория по сборке СВУ, уничтожавших нашу энергосистему.
Интуиция не подвела. Методология Черепа сработала. Мы не просто локализовали лагерь противника, мы получили точную географическую привязку. Координаты, которые можно было передать в штаб сороковой армии для планирования бомбово-штурмового удара.
Я взял чистый лист бумаги и начал составлять оперативную справку-меморандум для руководителя Представительства КГБ. Цель была найдена.
Генерал-майор выслушал мой доклад молча, не сводя взгляда с карты приграничных районов. Когда я упомянул возможность парашютного десантирования для выхода к Парачинарскому выступу, он резко, почти грубо, прервал меня коротким жестом.
— Никаких прыжков, Ланцев. Исключено. На той высоте, которая нужна для безопасного раскрытия купола, пакистанские РЛС в районе Пешавара увидят ваш борт раньше, чем вы покинете рампу. Пять минут — и в воздухе будут дежурные F-16. Мне не нужен международный скандал с нарушением воздушного пространства суверенного государства и сбитый советский вертолет.
Спорить было бессмысленно. Я коротко кивнул.
— Выход скрытный, — продолжил генерал. — Заброска посадочным способом на предельно малой высоте в пятнадцати километрах от границы. Дальше — ногами. Группа — вы, капитан Пашков и четверо из «Вымпела» для охранения. Задача: только подтверждение цели. В контакт не вступать, в «Клюв попугая» не соваться. Зафиксировали лагерь и назад. Время на всё — тридцать часов.
Подготовка заняла ровно три часа. В разведвыходе такого уровня лишний килограмм веса превращается в обузу. Мы отсекали всё ненужное. Мой комплект состоял из стандартной «горки», облегченного бронежилета, полноразмерного автомата АКС-74 со складывающимся прикладом, двух фляг с водой и оптики — трубы разведчика ТР-8 и ночного бинокля.
В ноль один тридцать пять мы стояли на взлетной полосе Баграма. Пара вертолетов Ми-8МТ с выключенными аэронавигационными огнями прогревала двигатели.
— По коням, — бросил Пашков.
Внутри десантного отсека было тесно и темно. Единственным источником света служили тусклые индикаторы на приборной панели в кабине пилотов. Вертолет оторвался от бетона мягко, без рывков. Спустя минуту машина резко пошла вниз, переходя на «бреющий полет».
Пилоты шли в очках ночного видения на высоте не более пятнадцати-двадцати метров над землей, буквально «облизывая» рельеф. Вертолет бросало из стороны в сторону, он нырял в глубокие тени ущелий и почти касался верхушек деревьев в редких «зеленках». Качка была изматывающей, желудок подступал к горлу, но это была единственная гарантия того, что радары противника примут нас за помехи от рельефа местности.
Через сорок минут Ми-8 завис в полуметре над каменистым плато.
— Пошли! — выдохнул борттехник.
Мы выпрыгнули во тьму. Вертолет, не задерживаясь ни на секунду, круто развернулся и ушел вниз, в черноту ущелья. Рев турбин стремительно затих, оставив нас в тишине высокогорья.
— Точка достигнута, — прошептал Пашков, сверяясь с компасом и картой при свете микроскопического фонарика. — Азимут сто двадцать. Движение в колонну по одному. Интервал — пять метров. Начали.
Началась самая тяжелая часть операции — ночной марш-бросок.
Расстояние в пятнадцать километров по прямой на карте в условиях афганских гор превращалось в тридцать километров изматывающего подъема и спуска. Высота — три тысячи двести метров над уровнем моря.
Я контролировал дыхание: вдох через нос, выдох через рот, строго в ритме шага. Мы шли в темноте. Под ногами постоянно ехала «сыпуха» — мелкий щебень, норовивший сбросить тебя в обрыв при каждом неосторожном шаге. Пашков в головном дозоре двигался с невероятной для его комплекции грацией, почти не издавая звуков. Профессионализм «Вымпела» проявлялся в деталях: никакой лишней переклички, только едва заметные жесты рук.
Через четыре часа марша Пашков передал по цепочке
— Пятиминутный привал.
Мы рухнули прямо на камни, не снимая рюкзаков — чтобы не расслаблять мышцы. Я сделал два глотка воды, удерживая ее во рту, прежде чем проглотить.
— Тяжело идем, Виктор Сергеевич, — Пашков подсел ко мне. — Высота давит. Но до рассвета должны выйти на гребень.
— Выйдем, — коротко ответил я.
Подъем на финальный хребет занял еще два часа. Последние пятьсот метров были самыми сложными — крутой склон, где приходилось карабкаться, цепляясь руками за острые выступы скал. Пальцы онемели, дыхание вырывалось из груди с хрипом, но мы продолжали движение.
За сорок минут до рассвета мы достигли вершины.
— Наблюдательный пункт оборудовать здесь, — Пашков указал на естественную расщелину между валунами, с которой открывался панорамный вид на долину.
Мы начали создавать скрытые позиции. Сверху накинули маскировочные сети, вплетая в них местную колючку. Спецназовцы развернули теплозащитные экраны, чтобы нивелировать наше тепловое излучение.
С первыми лучами солнца, окрасившими пики Гиндукуша в багровый цвет, мир внизу начал обретать очертания. Перед нами, как на ладони, лежал Парачинарский выступ — тот самый «Клюв попугая».
Я установил трубу разведчика ТР-8 на штатив, максимально прикрыв объектив антибликовой сеткой. Навел резкость.
Долина внизу казалась мирной лишь на первый взгляд. Но оптика с восьмикратным увеличением вскрывала иную реальность. Мои предположения, основанные на допросе наемника, подтверждались с точностью.
— Вижу цель, — негромко произнес я, не отрываясь от окуляра.
В трех километрах от нас, в густой «зеленке» у подножия скал, располагался объект. Это не был кишлак. Это была профессионально оборудованная база. Я видел длинные приземистые строения из саманного кирпича, крыши которых были засыпаны слоем грунта для маскировки от авиации.
— Считай, Пашков, — я отступил от штатива, уступая ему место.
— Вижу три антенных мачты, — начал перечислять капитан, прильнув к резиновому наглазнику. — Узел связи. Справа от основного здания — площадка для вьючных животных. Охранение… вижу посты по периметру. Одеты в «песчанку», вооружены не только АК, у двоих вижу М-16. Это не местные дехкане.
Я снова припал к трубе. Мой взгляд зафиксировал небольшую отдельно стоящую постройку с усиленной крышей и отсутствием окон. Рядом с ней стояли те самые жестяные бочки — даже на таком расстоянии мне казалось, что я чувствую аромат эпоксидной смолы и химии.
— Лаборатория по сборке СВУ, — констатировал я. — Именно там «инженер» обжимал контакты медными трубками и заливал таймеры в банки из-под табака.
Интуиция и оперативная аналитика Черепа не подвели. Мы нашли склад, который питал диверсионную войну против инфраструктуры Кабульского региона.
Я начал фиксировать объект. Карта, зарисовка секторов, привязка к ориентирам, примерная численность.
— Что теперь, командир? — Пашков посмотрел на меня.
— Теперь — назад, — я застегнул клапан рюкзака. — Мы здесь только глаза. Решать судьбу этого «Клюва» будут в штабе. Наша задача выполнена.
Я еще раз посмотрел на долину внизу. Лагерь жил своей жизнью, наемники чистили оружие, не подозревая, что их существование уже превратилось в набор координат.
Мы начали обратный путь. Горы по-прежнему оставались враждебными, а обратный сброс высоты изматывал не меньше подъема. Но тяжесть рюкзака с отснятой пленкой и точными координатами цели сейчас почти не ощущалась.
Борт Ми-8МТ коснулся бетона кабульского аэродрома в ноль шесть сорок пять. Утреннее солнце уже начало прогревать пыльный воздух над взлетно-посадочной полосой. Оперативная фаза выхода к границе была завершена.
Прямо с посадочной площадки я направился в здание Представительства для доклада. Далее мы с капитаном Пашковым загрузились в служебный УАЗ и выехали на территорию закрытого объекта — одной из загородных вилл, используемых Представительством и офицерами «Вымпела» в качестве резервной базы.
Трехметровые глинобитные заборы-дувалы, усиленные поверху спиралью Бруно, исключали визуальный контакт с улицей. На въезде дежурил вооруженный наряд. Это была изолированная зона контроля.
После тридцатикилометрового горного марш-броска мы были выжаты досуха. Забитые мышцы гудели, голова требовала тишины. Баня, оборудованная во внутреннем дворе виллы силами советских специалистов, пришлась как нельзя кстати. Это не был классический русский сруб. Конструкция была сложена из местного природного камня и толстого слоя глины, обеспечивающей отличную теплоизоляцию. Печь топилась не березовыми дровами, которых здесь не было, а толстыми ветками саксаула и корнями афганской сосны. Такая древесина давала специфический, тяжелый и пряный аромат дыма, а температура горения была значительно выше обычной.
Сухой жар проникал глубоко под кожу, выгоняя из забитых ног и спины тяжесть ночного марша. Я сидел на горячих досках, глубоко дышал и чувствовал, как отпускают натянутые словно струны связки.
Пашков, сидевший на соседней полке, напротив, извлекал из процесса очевидное физическое удовольствие. Он поливал камни кипятком из жестяного ковша.
— Жесткая вода здесь, — сухо заметил капитан.
Мы вышли на крытую террасу внутреннего двора. Воздух в тени густых виноградных лоз, заплетавших навес, был прохладным. Мы сели на широкие деревянные топчаны, застеленные плотными коврами.
Подошел штатный повар базы — проверенный афганец из местной агентуры ХАД, прошедший проверку контрразведки. Он молча поставил на низкий стол большое керамическое блюдо и два чайника.
На блюде дымился традиционный кабули-палау — афганский плов. Длиннозерный местный рис был обильно пропитан горячим жиром. В центре лежали крупные куски баранины на кости. Сверху плов был густо засыпан сладкой морковью, нарезанной тонкой соломкой, темным изюмом и зирой.
Ели молча, быстро восполняя сожженные за ночь калории. Следом повар принес крепкий зеленый чай. Мы пили его из небольших пиал, без сахара. Горячая терпкая жидкость смывала жирную пленку и окончательно приводила организм в рабочее состояние.
— Марш был на пределе, — нарушил тишину Пашков, отставляя пустую пиалу. — Но координаты мы сняли чисто. Цель зафиксирована.
— Свою часть задачи мы выполнили в полном объеме — ответил я, коротко оценивая результат.
После бани и плотного плова навалилась тяжелая дремота. Организм требовал сна.
На следующий день кабинет руководителя Представительства КГБ предстал перед нами как оперативный штаб. Тяжелые шторы плотно задернуты. Единственный источник света — мощная лампа-пантограф, сфокусированная на столе.
Там была развернута крупномасштабная топографическая карта приграничного района. Поверх нее лежали свежие аэрофотоснимки и детальные зарисовки секторов обстрела, которые мы подготовили по результатам рейда.
Генерал-майор молча изучал схему. Напротив стоял капитан Пашков, рядом — я.
— Полноценная база перевалочного типа и лаборатория по производству СВУ на пакистанской стороне. Так называемый «Клюв попугая». Задача ясна — объект должен перестать существовать.
Генерал обошел стол, заложив руки за спину.
— Но удар штурмовиков Су-25 превратит лагерь в лунный пейзаж. Мы уничтожим взрывчатку, но похороним главное. Афганцы из ХАД и наше руководство хотят доказательств. Нам нужны документальные подтверждения присутствия там западных специалистов. В идеале — живой инструктор из ЦРУ или пакистанской ISI. Если нет — их рабочие журналы, шифрблокноты, иностранное оружие с номерами. Авиация нам этого не обеспечит. Капитан Пашков, ваш план.
Офицер «Вымпела» шагнул к карте, взяв в руки указку.
— Мобильная группа из восьми человек. Идем налегке. Пересекаем «ноль» — линию государственной границы — в квадрате 42−18, где есть слепая зона пакистанских пограничных постов. Движемся по руслу высохшей реки. Время подхода — три часа.
Указка Пашкова уперлась в снимок антенного поля.
— Основная задача — скрытное проникновение на периметр. Снимаем часовых из бесшумного оружия. Далее группа делится. Двойка минирует лабораторию и склады. Остальные берут штурмом центральное здание, где, судя по количеству антенн и усиленным постам охраны, расквартирован командный и инструкторский состав. На захват языка или выемку документов — четыре минуты. После этого инициируем заряды и уходим к границе под прикрытием хаоса и темноты.
— Синица, ваша оценка? — генерал повернулся ко мне.
Мое второе сознание, Череп, выдало расклад.
— План технически грамотный, но уровень риска высокий. Мы планируем боестолкновение на суверенной территории Пакистана. В случае обнаружения группы на отходе в дело вступят регулярные части пакистанской армии. Если кто-то из наших бойцов попадет в плен или погибнет за «ленточкой», Советский Союз официально открестится от группы. Будет спровоцирован международный скандал.
— Риски понятны, — жестко ответил генерал-майор. — Но политические дивиденды от захваченного американского или пакистанского инструктора перевешивают. Я готов взять санкцию на этот рейд под личную ответственность. Пашков, готовьте…
Раздался короткий, требовательный стук в дверь.
Не дожидаясь ответа, в кабинет быстрым шагом вошел дежурный офицер шифровально-аналитического отдела (ШИО). Протокол запрещал подобные прерывания совещаний на уровне руководства Представительства, за исключением одного случая — правительственная связь или категория особой важности.
В руках офицера была тонкая красная папка.
— Товарищ генерал-майор. Срочно. По линии Первого главного управления. Расшифровано минуту назад.
Генерал нахмурился, взял папку и извлек бланк радиограммы.
В кабинете повисла тишина. Пашков замер с указкой в руке. Я наблюдал за лицом генерала. Секунду назад он планировал ночной штурм, теперь его взгляд стал отстраненным. Масштаб проблемы изменился.
Генерал медленно опустил бланк на стол.
— Отбой, капитан, — ровным, лишенным эмоций голосом произнес он. — Ваш рейд отменяется. Группе оставаться в расположении.
— Товарищ генерал-майор… — Пашков попытался возразить, не веря, что операция, к которой он только что готовился, отменена одним росчерком пера из Москвы. — Объект же…
— Объект мы накроем позже. Рисковать спецназом ради одного полевого куратора в горах больше нецелесообразно. Масштаб изменился.
Генерал повернулся ко мне. В его глазах читалась решимость.
— Центр закончил анализ данных из чемодана Аль-Файеда. Москва дает зеленый свет. Нам санкционировали передачу финансового досье американцам. Начинаем операцию «Бумеранг». Ваш выход, Виктор Сергеевич. Выводите источник на связь.
Тактика отступила на второй план. Начиналась глобальная оперативная игра.