Я спустился в лабораторию оперативно-технического управления (ОТУ) в подвале Представительства КГБ. На стальной столешнице передо мной лежал отрезок микропленки. На первый взгляд — узкая темная полоса целлулоида. По факту — детонатор, способный подорвать межведомственный баланс в Вашингтоне.
На пленку были перенесены результаты финансового аудита документов Ясира Аль-Файеда. Аналитики Центра провели основательную работу, выстроив доказательную базу. Банковские проводки через BCCI свидетельствовали: значительная часть миллионов долларов, выделяемых Конгрессом США на поддержку моджахедов в Афганистане, перенаправлялась. Руководители афганского сопротивления использовали американские деньги для финансирования исламских радикальных групп на Ближнем Востоке и в Европе — структур, которые открыто декларировали враждебность Соединенным Штатам.
Это был компромат. Военная разведка (РУМО) получит неоспоримые доказательства того, что ЦРУ не контролирует финансовые потоки, а на деньги американских налогоплательщиков взращивается угроза национальной безопасности самих США. Монополия Лэнгли на афганскую кампанию будет разрушена.
Оставалось решить задачу безопасной доставки.
Специалист ОТУ, седой прапорщик в техническом халате, подошел к столу. В пинцете он держал обычный, ничем не примечательный грецкий орех.
— Камуфляжный контейнер готов, Виктор Сергеевич, — ровно доложил он. — Скорлупа распилена по естественному шву. Внутренняя структура удалена. Капсула для микропленки интегрирована в полость и залита эпоксидной смолой, сбалансированной по весу. Стык обработан клеем с добавлением местной пыли. Влагонепроницаем. Рентгеноконтрастность нулевая.
Я взял орех в руку. Даже при детальном визуальном и тактильном осмотре он ничем не отличался от мусора, валяющегося на любом восточном базаре.
— Годится, — сухо кивнул я. — Упаковывайте пленку.
Я поднялся в свой кабинет и принялся готовить для согласования схему доставки материалов своему агенту.
Контейнер уйдет в Пешавар с очередной партией контрабанды через перевал. В качестве курьера резидентура задействует местного пуштуна-контрабандиста, работающего «втемную». Он специализируется на переброске необработанного лазурита и опия-сырца. Ему заплатят щедрый аванс за доставку одного конкретного предмета — этого грецкого ореха.
Курьер будет уверен, что внутри спрятаны координаты новых схронов для наркосиндиката. Его задача предельна проста: перейти границу, дойти до Пешавара и бросить орех в глубокую трещину каменной ограды старого мусульманского кладбища на южной окраине города. После этого он получит вторую часть суммы от анонимного посредника. Если его возьмет пакистанская контрразведка ISI, он расскажет только легенду о наркоторговцах. Связь оборвется, не начавшись.
Второй этап — сигнализация.
Романчук должен узнать, что тайник загружен, не вступая в радиообмен.
Как только контрабандист осуществит закладку, наша агентура в Исламабаде, контролирующая процесс на дистанции, подаст сигнал. На следующий день в англоязычной газете «The Frontier Post», выходящей в Пешаваре, в разделе мелких частных объявлений появится короткий текст:
«Срочно куплю карбюратор для автомобиля Land Rover 1978 года выпуска. Оплата наличными».
Романчук отследит условные фразы. Окно для съема тайника — сорок восемь часов.
После успешного изъятия Петро оставит свой маркер — нанесет полосу черной краски на дорожный знак у выезда на Исламабадское шоссе. Это станет для нас финальным подтверждением того, что документы Аль-Файеда перешли в руки американской военной разведки.
Я вернулся в ОТУ, прапорщик как раз закончил герметизацию контейнера и положил орех в пластиковый пакет.
— Груз готов к транспортировке.
Я забрал пакет и расписался в журнале. После утверждения плана у Одинцова я запустил его реализацию. Теперь оставалось только ждать.
Группа спецназа «Вымпел» под командованием капитана Пашкова была переведена в режим полной боевой готовности. Но команда «в бой» была отложена на неопределенный срок. Ожидание сжигает нервы быстрее любого огневого контакта. Бойцы считали, что задержка обусловлена отсутствием «окна» в метеоусловиях над Гиндукушем или бюрократическими проволочками в штабе 40-й армии.
Настоящую причину знал только я. Силовая акция в Пакистане не начнется до тех пор, пока слепой курьер-контрабандист не сбросит камуфляжный контейнер с микропленкой в расщелину на окраине Пешавара. Мы ждали подтверждения тайниковой операции.
Время заполнялось протокольной рутиной подготовки. Выход «за ноль» — пересечение линии государственной границы с Пакистаном — означал полную зачистку. Группа готовилась к работе в нелегальном статусе. В случае гибели или пленения ни один элемент снаряжения не должен был указывать на принадлежность к Вооруженным Силам или КГБ СССР.
Бойцы молча срезали бритвами фабричные клейма и бирки ГОСТов с элементов униформы. Из карманов изымались все документы, комсомольские или партийные билеты, советские монеты, пачки сигарет отечественного производства, личные письма и фотографии. Взамен выдавались обезличенные предметы быта пакистанского или афганского происхождения. Бойцы превращались в призраков.
В углу помещения шла механическая работа с оружием. Никаких разговоров, только сухой металлический лязг затворных рам и щелчки фиксаторов.
Специфика ночного рейда жестко диктовала условия к боекомплекту. Бойцы выщелкивали из магазинов трассеры. Ночью светящаяся пуля мгновенно демаскирует позицию, превращая стрелка в мишень. Боекомплект грузили строго под задачу. У дозорных на стволах стояли ПБС, а в магазинах — патроны с уменьшенной скоростью (УС). Случайный выстрел обычным бронебойным через глушитель порвет резиновый обтюратор в клочья, и прибор превратится в бесполезный кусок металла. Остальная группа, под «громкую» фазу прорыва и подавления, набивала магазины стандартными бронебойными. Ошибаться было нельзя.
Я смотрел, как один из бойцов по прозвищу «Кот» подгоняет брезентовый «лифчик» — трофейную китайскую разгрузку «Чи-Ком», идеально подходящую для скрытного ношения. Он распределял вес: четыре магазина к автомату, две гранаты Ф-1, сигнальные дымы. Медицина размещалась в строгом, вбитом на уровне рефлексов порядке. Индивидуальные перевязочные пакеты и шприц-тюбики с промедолом — в левом нагрудном кармане, кровоостанавливающие жгуты Эсмарха — намотаны на приклады автоматов для мгновенного доступа любой рукой.
Пашков, завершив проверку своего автомата, развернул на дощатом столе склейку крупномасштабных топографических карт и аэрофотоснимков «Клюва попугая».
— Группа, к макету, — негромко скомандовал он.
Бойцы сгрудились у стола. Начался финальный инструктаж. Пашков работал четко, рублеными фразами, вбивая порядок действий в подкорку каждого оперативника.
— Точка перехода ноля — квадрат 42−18. Движение в колонну по одному. Головной дозор — «Кот». Дистанция визуального контроля. При обнаружении пакистанских пограничников — контакт не инициируем, уходим в складки местности.
Пашков провел указкой по схеме лагеря.
— Объект. Снятие часовых — только холодным оружием или из ПБС. Приоритет при зачистке — лаборатория и командный блок. На выемку документации или захват языка — четыре минуты с момента первого выстрела. По истечении тайминга — отход независимо от результата. Точка сбора «А» — сухое русло, азимут двести десять. Вопросы?
Вопросов не было. Задача была предельно ясна. Но уровень внутреннего напряжения в группе достиг крайней отметки. Сработал защитный психологический механизм.
«Кот», проверяя ход досылателя на своем бесшумном автомате, не поднимая глаз, бросил в тишину помещения:
— Товарищ командир, — голос бойца прозвучал нарочито буднично и по-деловому. — Раз мы теперь официально беспаспортные духи, без родины и комсомольских билетов… партийные взносы за этот месяц можно не платить?
Кто-то в углу коротко хмыкнул. Бойцы заулыбались. Психологический ступор был пробит. Идеально натянутая струна ожидания слегка ослабла, превратившись в холодную боевую злость.
Группа была готова к выходу.
Я вошел в кабинет руководителя Представительства. Генерал-майор Одинцов поднял взгляд от стопки шифровок.
— Успешно, товарищ генерал, — с ходу начал я. — Резидентура в Исламабаде подтвердила: на дорожном знаке появилась черная полоса. Контейнер у агента. Компромат доставлен по адресу.
Генерал коротко кивнул, принимая доклад.
— Моему агенту потребуется время на легализацию наших финансовых документов внутри американской системы, — доложил я. — Пока он не нанесет удар по ЦРУ в Вашингтоне, поток оружия не иссякнет.
— Именно поэтому мы не можем просто сидеть и ждать, — генерал пододвинул к себе карту Парачинарского выступа с нанесенными координатами выявленного нами лагеря. — Операция по уничтожению базы в «Клюве попугая» утверждена и теперь готова к реализации.
— Товарищ генерал, разрешите мне лично принять в ней участие в составе штурмовой группы «Вымпела», — ровно произнес я. — Офицеры «Вымпела» — спецы по штурму, а не по анализу бумаг под огнем. Мой опыт позволит с ходу отсеять мусор и взять именно те доказательства присутствия ЦРУ, которые нам нужны.
Генерал-майор медленно поднял взгляд от карты.
— Нет, — голос Одинцова прозвучал тихо, но с не терпящей возражений жесткостью.
— Мое присутствие повысит эффективность выемки… — начал я аргументировать.
— Капитан, не забывайся! — генерал оборвал меня ровным тоном.
Он откинулся в кресле.
— Вы — куратор источника стратегического уровня. Если группа Пашкова нарвется на засаду пакистанского спецназа, мы потеряем восьмерых бойцов. Это трагедия, но это война. Если в Пакистане возьмут живым вас, ЦРУ выпотрошит из вас все детали операции «Бумеранг», агент будет раскрыт и ликвидирован.
Он взял со стола карандаш.
— Вы предлагаете поставить на кон стратегическую геополитическую игру ради шанса покопаться в документах в пакистанском подвале. Ваша проблема в том, что вы считаете себя умнее системы. Вы уверены, что ваш интеллект и тактический расчет страхуют вас от шальной пули.
Генерал положил карандаш. Тон его голоса изменился, став еще более сухим. Переход к личному был лишен всякой сентиментальности.
— Мой сын служил здесь. Командир разведывательной роты. Погиб в провинции Герат полгода назад.
Я молча выслушал.
— Он был хорошим офицером. И так же, как вы, Ланцев, презирал штабную осторожность, считая приказы командования неэффективными, — генерал говорил монотонно, глядя поверх моего плеча на темное окно. — В ходе блокирования района он получил приказ закрепиться и ждать броню. Но он увидел возможность для маневра. Он посчитал, что старшие по возрасту и званию мыслят слишком шаблонно, и решил ударить противнику во фланг, не дожидаясь поддержки. Опирался на свою логику и тактическую дерзость.
Генерал перевел взгляд на меня.
— Дерзость не сработала. Противник просчитал маневр. Рота попала в огневой мешок. Итог — цинковый гроб. Я рассказываю это не для того, чтобы делиться горем, капитан. Я констатирую факт. Вы напоминаете мне моего сына. И это не комплимент. Это опасный диагноз. Вы страдаете высокомерием. Я не позволю вам разрушить глобальную операцию из-за мальчишеского желания поиграть в боевика.
Генерал-майор пододвинул к себе папку с радиограммой.
— В Пакистан пойдет «Вымпел». Вы проинструктируете людей, что именно нужно искать в лаборатории. Сами останетесь здесь, на связи. И не попытаетесь поставить личный азарт выше стратегической целесообразности. Мы поняли друг друга?
— Так точно. — ответил я.
Решение генерал-майора отменить мое участие в штурме было продиктовано личной травмой, которая наложилась на штабной протокол безопасности. Для кабинетного руководителя это логично. Для Черепа — неприемлемо.
Штурмовая группа заточена на силовой контакт. Капитан Пашков и его бойцы зайдут в лагерь на территории Пакистана, уберут охранение, зачистят помещения гранатами и короткими очередями из бесшумного оружия. Их задача — убивать. Но они не инженеры и не аналитики. В условиях огневого контакта, в темноте, под жестким лимитом времени они не смогут отличить стандартный армейский блок питания от специфического программатора ЦРУ или уникальных схем сборки взрывателей, которые используют западные инструкторы. Они заберут очевидное — блокноты и бумажные карты, но упустят технологическую фактуру. А именно эта фактура являлась ключевой.
Без моего визуального контроля выемки операция теряла смысл.
Я подошел к металлическому шкафу и достал брезентовую сумку со снаряжением. Я шел на прямое нарушение приказа.
Экипировка заняла семь минут. Никаких опознавательных знаков. Свитер из верблюжьей шерсти, афганские штаны, горные ботинки без штампов советских фабрик. Я проверил ход затвора полноразмерного АКС-74, снарядил разгрузочный жилет четырьмя магазинами с бронебойными патронами, зафиксировал в карманах два индивидуальных перевязочных пакета и кровоостанавливающий жгут. Пистолет Стечкина лег в набедренную кобуру.
В ноль два пятнадцать я покинул территорию Представительства на дежурном УАЗе, предъявив на КПП пропуск для ночного перемещения по Кабулу.
Спустя сорок минут машина остановилась у ворот резервной виллы.
Внутри периметра группа «Вымпел» находилась в состоянии готовности. Они уже получили долгожданный приказ на старт операции. Бойцы сидели в центральном зале, оружие приведено в боевую готовность.
Пашков стоял у окна, вглядываясь в темноту двора. Увидев меня, входящего в помещение в полной штурмовой экипировке, он развернулся. В его глазах мелькнуло удивление.
— Виктор Сергеевич, с нами? Представитель ничего не сказал.
— Я получил указание лично, — я смотрел ему прямо в глаза, мой голос звучал предельно ровно. — В лагере находится специфическая документация. Я иду для контроля выемки. Вы обеспечиваете коридор и безопасность.
Я сделал паузу, оценивая реакцию бойцов спецназа.
— Работаем в режиме конспирации. Официальных письменных распоряжений не будет. С этой минуты введен режим молчания. Никаких докладов в штаб армии и дежурному по Представительству.
Расчет оправдался. Уставший от бездействия командир штурмовой группы не стал ставить под сомнение приказ офицера, напрямую вхожего к генералу.
— Принято, — Пашков повернулся к своим людям. — Группа, погрузка три минуты.
Пока бойцы выдвигались во двор к зачехленным грузовикам, я направился в комнату связи. Дежурный прапорщик сидел за пультом радиостанции Р-130.
— Приказ руководителя операции, прапорщик, — сухо сказал я. — Группа уходит на выезд. Режим тишины. Связь с базой только по моему сигналу на резервной частоте. Обесточьте передатчик.
Прапорщик кивнул и потянулся к тумблерам. Я шагнул ближе и, сделав вид, что проверяю журнал дежурств, незаметным, отработанным движением извлек из открытого блока питания радиостанции керамический предохранитель цепи передачи. Деталь легла в мой карман.
Теперь вилла была отрезана от Представительства. Когда утром генерал-майор обнаружит мое отсутствие и попытается выйти на связь, аппаратура выдаст технический отказ. На поиск неисправности уйдет минимум три часа. К этому моменту мы уже будем на территории Пакистана.
Грузовики покинули Кабул и растворились в ночи.
Высадка произошла в десяти километрах от линии границы, в точке подскока. Дальше транспорт идти не мог. Мы перестроились в колонну по одному и начали марш-бросок.
Я шел третьим в ядре группы. Под ногами хрустел мелкий щебень. Я контролировал дыхание, синхронизируя его с шагом. Тяжесть боекомплекта привычно давила на плечи.
Происходила трансформация. Штабная аналитика, кабинетные интриги и игра вдолгую отступили на периферию сознания. Я возвращался в свою стихию. Череп перешел в режим антитеррора. Он фиксировал сектора обстрела, оценивал складки рельефа для возможных укрытий, анализировал звуковой фон ночных гор. Я снова стал штурмовиком, инструментом, для которого существовала только цель впереди и приказ на ее уничтожение.
— Ноль пройден, — передал по цепочке головной дозор.
Мы пересекли государственную границу Пакистана. Назад пути не было. Я шел в темноту чужой территории, осознавая один непреложный факт: единственный способ избежать трибунала за измену — это вернуться на базу с материалами, которые компенсируют нарушение любого приказа.
Высохшее русло реки служило идеальной, созданной самим рельефом скрытой коммуникацией. Три километра по извилистому каменному желобу мы прошли в тишине, находясь ниже уровня плато и обходя внешние секреты охранения противника.
При движении группы «Вымпела» применялась техника «кошачьего шага»: вес тела плавно перекатывался с внешнего свода стопы на носок, стопа ставилась мягко, прощупывая каждый камень, прежде чем перенести на него массу. В условиях горного эха один сорвавшийся из-под ботинка гравий мог демаскировать группу.
Авангард группы замер. Головной дозорный опустился на одно колено, подняв сжатый кулак. Команда «Стой». Дистанция до предполагаемого периметра базы составляла менее трехсот метров.
Пашков жестом приказал рассредоточиться среди нагромождения валунов, образующих естественный каменный карман. Наступила фаза тактической паузы.
Это не был привал. Нам требовалось сбросить зашкаливающий после марша пульс, чтобы избежать микротремора мышц и не сбить прицел.
Бойцы опустились на камни. Никто не расслаблял спину. Извлечение фляг производилось без единого звука. Я сделал три мелких глотка воды, просто чтобы смочить пересохшую гортань. Я восстанавливал дыхание по тактическому квадрату. Вдох, задержка, выдох, задержка. Пульс выровнялся.
Рядом боец по прозвищу «Кот» ощупывал свою экипировку, проверяя надежность фиксации гранат и запасных магазинов. Ни один элемент пластика или металла не должен был звякнуть при резком рывке или падении.
Пульс выровнялся. Моторика пальцев обрела прежнюю твердость.
Пашков тронул меня за плечо и указал на пологий склон вади. Мы вдвоем по-пластунски начали подъем на точку визуального контроля, расположенную между двумя крупными валунами, поросшими колючим кустарником.
Я аккуратно выдвинул в щель между камнями объектив ночного бинокля. Пашков работал с ночным прицелом НСПУ, установленным на его автомате. Оптика срезала темноту, заливая окуляры фоновым зеленым светом.
Перед нами, как на ладони, лежал Парачинарский выступ и лагерь моджахедов. База жила активной ночной жизнью. Игнорируя правила светомаскировки, в центре площадки горели два прожектора, запитанные от дизель-генератора. Шла погрузка длинных деревянных ящиков на кузова пикапов «Тойота».
Я прильнул к окулярам бинокля, и картина начала прояняться. Это был не просто перевалочный лагерь минеров. Я перевел оптику на крышу центрального здания. Там топорщился лес мачт тропосферной связи и виднелся характерный профиль американской спутниковой тарелки направленного действия. Передо мной лежал стационарный логистический и связной хаб ЦРУ.
Аналитика Черепа приступила к анализу обороны. Хватило двух минут наблюдения, чтобы сделать однозначный вывод: передо мной не хаотичное скопление полевых командиров и безграмотных дехкан. Это был объект, выстроенный по армейским регламентам.
— Вижу маркеры, — едва слышно, одними губами, произнес я.
Пашков придвинулся ближе.
— Первое. Периметр, — я продолжал сканировать зону. — Обрати внимание на патрули. Они не ходят толпой. Движение осуществляется строгими двойками. Интервал между парами выверен так, чтобы сектора визуального контроля пересекались. На углах двойка замирает, один контролирует внешнюю зону, второй — внутреннюю. Это классический натовский стандарт охраны стационарных объектов.
— Так и есть, — сухо отозвался капитан. — Шаг мерный, оружие держат грамотно, стволы не опущены.
— Второе. Связь. Наблюдаю начальника караула у ворот. У него нет заплечной рации. Он использует компактную тангенту радиостанции, периодически касаясь воротника. Замкнутый контур внутренней связи.
Я сместил объектив на вышку, доминирующую над восточной частью лагеря.
— Третье, левая вышка. В зеленом спектре ПНВ наблюдаю периодический слабый красный отблеск. Это не сигарета. Это окуляр тактического прицела с подсветкой прицельной сетки. Оптика западного производства. Местные снайперы используют ПСО-1 или открытые прицелы.
Финальное подтверждение поступило через минуту. Дверь центрального одноэтажного здания, крыша которого топорщилась лесом антенн, открылась. На крыльцо вышел человек. Он остановился в тени, вне зоны освещения прожекторов. Раздался характерный, узнаваемый даже на таком расстоянии глухой металлический щелчок крышки, и вспыхнуло ровное пламя бензиновой зажигалки Zippo.
На долю секунды огонь выхватил лицо с аккуратной бородой и элементы униформы — куртку в расцветке пустынного камуфляжа. Ни один афганский полевой командир не стал бы носить такую форму.
— Инструктор, — тихо подтвердил Пашков. — Расположение — центральный блок.
Мы бесшумно сползли по склону обратно к группе. Бойцы плотным полукругом сдвинулись к командиру. Пашков достал боевой нож и острием начал чертить схему лагеря прямо на утрамбованном песке. Освещение не использовалось, группа читала план по памяти и тактильным ориентирам.
— Задача: ликвидация инфраструктуры, выемка документации и образцов аппаратуры в центральном блоке. Работаем тихо, пока это возможно.
Пашков провел две резкие линии на песке.
— Подгруппа обеспечения. Снайпер и пулеметчик. Ваша позиция — на кромке вади. Сектора обстрела — правая и левая вышки, выход из казармы. До начала огневого контакта в лагере — наблюдение. Как только мы шумим — гасите вышки и блокируете казарму плотным огнем. Не даете им поднять головы.
Острие ножа переместилось в угол схемы.
— Подгруппа прорыва. Двойка. Заходите с юга. Снимаете часового у дизель-генератора. Бесшумно. Выводите генератор из строя, рубите силовой кабель. Обесточиваете лагерь.
Пашков посмотрел на меня.
— Штурмовая двойка. Я и «Кот». Товарищ капитан за нами. Идем по центру, в слепой зоне между прожекторами. После обесточивания лагеря врываемся в центральный блок. Наша цель — узел связи и шифровальная аппаратная, — Пашков ткнул острием ножа в центр схемы. — «Кот» наглухо держит коридор. Я гашу живую силу. Капитан забирает шифры и аппаратуру.
Капитан воткнул нож в песок.
— Четыре минуты. Семьдесят секунд на подход, остальное — работа внутри. По истечении двухсот сорока секунд от первого выстрела звучит сигнал отхода. Отступаем к точке сбора независимо от результатов. Не успели забрать бумаги — бросаем бумаги. Нарушение тайминга означает смерть всей группы под перекрестным огнем проснувшегося лагеря. Вопросы?
Вопросов не последовало. План был составлен логично, грамотно и опирался на сильные стороны подразделения.
— По местам. Готовность — минута.
Я опустился на колено. Достал из подсумка черную шерстяную балаклаву и натянул ее на лицо, оставив открытыми только глаза. Защита от опознавания и маскировка белой кожи в темноте. Осмотрел автомат. Большой палец правой руки привычно лег на флажок переводчика огня.
Раздалась серия тихих, едва различимых металлических щелчков. Бойцы «Вымпела» синхронно снимали оружие с предохранителей, переводя их в режим автоматической стрельбы. Патрон в патронник был дослан еще на базе, чтобы не лязгать затворными рамами перед объектом.
Я сделал то же самое. Автомат стал естественным продолжением руки. Мозг отключил все побочные мысли, сфокусировавшись на геометрии предстоящего рывка.
Пашков лежал на гребне, наблюдая за патрулем в прицел НСПУ. Двойка часовых должна была дойти до угла ограждения, развернуться спиной к центральному сектору и уйти за казарму, создавая «слепое окно» длительностью в двадцать пять секунд.
Патруль скрылся за углом.
Пашков опустил автомат, повернул голову к группе и сделал короткий, резкий взмах рукой вперед. Беззвучная команда «Пошли».
Восемь черных теней стремительно сокращали дистанцию до линии периметра. Мы залегли в пыль в тридцати метрах от крайних построек, отсчитывая секунды.
Внезапно тяжелый, мерный рокот дизель-генератора захлебнулся и стих. Слепящие лучи прожекторов мигнули и погасли. Лагерь мгновенно провалился в абсолютную, непроглядную темноту. Двойка прорыва сработала чисто.
— Пошли, — выдохнул Пашков.
Группа рванула через открытое пространство двора. Ни криков, ни тревоги — охрана на периметре была временно ослеплена резким переходом в темноту. Мы скользнули в распахнутую дверь центрального здания. Коридор тонул во мраке. Движение в плотном построении, ориентируясь по памяти и скупому зеленому свету ПНВ. Первая дверь направо. Лаборатория.
Штурмовая тройка замерла у входа в аппаратную. Я чувствовал спиной ровное, тяжелое дыхание «Кота», контролирующего тыл и коридор. Впереди, в дверном проеме стоял Пашков. Ствол автомата смотрел точно в центр темного помещения, пальцы на рукоятке были неподвижны.
Наш план штурма был прост: проникнуть, зачистить, изъять, уйти. Никаких переговоров. Моя интуиция подсказывала, что в комнате находится нечто критически важное, нечто, что нельзя просто уничтожить.
Пашков пошел на вход. Короткий, акцентированный удар подошвой тяжелого горного ботинка в район замка. Хлипкая дверь вылетела вместе с частью короба. Мы ворвались внутрь. Световой конус фонаря, закрепленного под стволом оружия Пашкова, разрезал темноту, ударив в дальний угол помещения.
В луче света оказался человек. Силуэт в американском пустынном камуфляже стоял у массивного стола, заваленного аппаратурой и шифрблокнотами. Он резко обернулся на шум выбитой двери. Свет фонаря ослепил его, но инстинкты сработали мгновенно — его рука метнулась к лежащему на столе «Кольту». Вспышка узнавания ударила по нервам. Это был Петро Романчук.
Для Пашкова ситуация изменилась за долю секунды. Объект вооружен и готов открыть огонь, брать его живым стало смертельно опасно. Сработали вбитые на полигонах рефлексы: «Иностранный специалист» превратился в приоритетную цель под ликвидацию. У капитана не было причин сомневаться, не было причин анализировать. В Пакистанском лагере моджахедов нет «наших».
Я увидел, как ствол автомата Пашкова начал подниматься. Капитан уже выбрал точку прицеливания — точно в центр груди, чтобы гарантировать сдвоенный выстрел на поражение. Через доли секунды два глухих хлопка поставят точку в жизни этого человека и операции «Бумеранг».
Череп не думает, Череп действует. Я сделал резкий шаг в сторону, сокращая дистанцию с Пашковым. Мои руки сработали на старых рефлексах антитеррора, но вектор удара был направлен на своего.
Я ударил ребром ладони по ствольной коробке его автомата, сбивая линию прицеливания вверх, а второй рукой рванул капитана за разгрузку на себя и в сторону. В это движение я вложил всю массу тела и инерцию рывка.
Пашков, не ожидавший атаки в спину от своего же бойца, потерял равновесие. Его тяжелое, нагруженное броней и боекомплектом тело по инерции отлетело к стене. Он на полном ходу с размаху врезался головой в массивный стальной стеллаж с аппаратурой.
Глухой лязг металла смешался со звуком падающего тела. Пашков рухнул на бетон и затих. Глубокий нокаут от жесткого сотрясения. Я только что вырубил своего товарища, друга. Здесь, в самом центре вражеского лагеря.
Романчук посмотрел на мое лицо, скрытое балаклавой. Взгляд в глаза все расставил на свои места, он узнал меня. Петро не колебался. Он мгновенно оценил ситуацию, схватил со стола шифрблокноты и кейс, одним движением выбил оконную раму прикладом своего «Кольта» и исчез в темноте заднего двора.
Начался бой. В коридоре вспыхнул свет. Я увидел «Кота», который сдерживал тех, кто пытался ворваться через главный вход. Но я стоял в центре комнаты, подставившись под огонь из бокового прохода.
Я увидел вспышки выстрелов раньше, чем услышал их звук. Первый удар пришелся в правое плечо, разворачивая меня. Второй — в область печени, ниже бронеплиты. Ощущение было таким, будто меня переехал грузовик. Я рухнул на колени, а затем завалился на бок, прямо рядом с неподвижным Пашковым.
Грохот боя снаружи нарастал. Подгруппа обеспечения «Вымпела» заливала казармы свинцом, пытаясь подавить проснувшуюся охрану. Но я лежал на холодном бетоне, чувствуя, как тепло моей крови быстро пропитывает одежду и растекается под телом. Сознание работало фрагментарно. Я смотрел на лицо Пашкова. Мой боевой товарищ. Мой друг. Я был так уверен в себе, в своей способности переиграть судьбу, что в итоге уничтожил всё. Я повторил ошибку прошлой жизни. Тогда я просто погиб сам. Теперь я прихватил с собой Пашкова и, скорее всего, всю группу, которая сейчас пыталась нас спасти.
Сознание погасло.