Мозг выплывал из темноты медленно, рывками.

Первым вернулся слух — рев авиационных турбин и металлический лязг. Пол подо мной мелко и часто вибрировал. Эту специфическую дрожь дюралюминиевой палубы ни с чем не спутать — мы шли на Ми-8. Вертолет трясло в воздушных ямах над горными хребтами.

Затем включилось обоняние. В тесном пространстве грузовой кабины гулял тяжелый коктейль из запахов сгоревшего керосина, пороховой гари, спирта и крови.

Я попытался открыть глаза. Тусклый красный свет дежурных плафонов больно ударил по зрачкам. Правый бок и плечо горели так, словно под кожу зашили раскаленные угли. Работал промедол. Кто-то щедро вкатил мне лошадиную дозу наркотика прямо через одежду, чтобы я не умер от болевого шока при транспортировке.

Я попытался подтянуть руку к лицу, чтобы стереть заливающую глаза влагу. Движение вышло коротким. Что-то жестко рвануло запястья вниз, металл больно впился в кожу. Я скосил глаза. Мои руки были стянуты за спиной милицейскими наручниками, а соединительная цепь пропущена через грузовое швартовочное кольцо в полу вертолета.

Мозг пробился сквозь наркотический дурман, фиксируя реальность. Наручники. Эвакуационный борт.

Я повернул голову влево, преодолевая тошноту от потери крови. На откидном десантном сиденье, пристегнутый ремнями, полулежал «Кот». Его маскхалат был изорван и пропитан кровью на бедре и животе. Над ним, упираясь коленями в трясущийся пол, работал фельдшер спасательной команды. В тусклом красном свете было видно, как медик мрачно матерится сквозь зубы, пытаясь зафиксировать иглу капельницы в вене раненого бойца. Пластиковый пакет с физраствором раскачивался на крючке под потолком.

Справа от меня, привалившись спиной к переборке, сидел Пашков.

Его автомат лежал на коленях, руки безвольно свисали вниз. С головы капитана сняли шлем. Вся верхняя часть черепа была плотно стянута бинтами. Сквозь марлю уже проступило темное, влажное пятно.

Вертолет резко вильнул, уходя от очередного восходящего потока. Пашков открыл глаза и медленно повернул голову в мою сторону.

Наши взгляды встретились.

Я ждал ненависти. Ждал ярости, презрения, безмолвного вопроса «За что?». Но в глазах бойца «Вымпела» была только пустота, отчуждение. Между нами легла пропасть, которую невозможно было заполнить никакими объяснениями про геополитику, внедренных агентов и спасение мира. Для него реальность была предельно простой: я предал.

Жажда ударила внезапно. Кровопотеря высушила слизистую.

— Пить… — слово вырвалось помимо воли, превратившись в хрип.

Пашков продолжал смотреть на меня. Секунду ничего не происходило. Затем сработал рефлекс русского солдата — не отказывать раненому в глотке воды, даже если это пленный душман или предатель.

Капитан медленно, морщась от боли в голове, отстегнул от пояса флягу. Отвинтил пробку. Он не стал наклоняться ко мне. Просто протянул руку с флягой, держа ее за горлышко.

Из-за наручников я не мог взять ее сам. Мне пришлось нелепо извернуться, приподнимаясь на локте и вытягивая шею, как побитой собаке. Пашков чуть наклонил флягу. Теплая, отдающая алюминием вода полилась мне в рот, часть потекла по подбородку, заливая воротник.

Я сделал три судорожных глотка.

Пашков резко убрал руку, закрутил пробку и отвернулся. До самой посадки он больше не повернет ко мне головы.

Я рухнул обратно на ребристый пол. Вода принесла минутное облегчение, но затем промедол снова начал затягивать сознание в воронку. Я отключился.