В небольшой каюте капитана оказалось довольно уютно. На столе лежала карта побережья — слишком подробная, на мой вкус. Рядом — Библия. Очень удобно: можно торговать людьми и сразу замаливать грехи.

Капитан достал бутылку.

— Ром?

— Непременно. В таких делах трезвость вредна для взаимного доверия. Но, право, я не могу пить это в чистом виде. Грог был бы много лучше!

Он налил. Я взял чарку и улыбнулся так дружелюбно, как только мог.

— Ну что ж, капитан, давайте поговорим как честные коммерсанты. Пока у нас обоих ещё есть такая возможность. Триста тысяч — сумма красивая. Я бы и сам не отказался положить такие деньги в карман. Но, чёрт побери, это бешено, неприлично дорого!

— Жизнь русских подданных, милорд, бесценна, — улыбаясь, произнёс Хейг, делая глоток того адского пойла, что здесь называют «грогом».

— Бесценна — это когда бесплатно. У вас же, сударь, совсем другое предложение!

Хейг улыбнулся.

— Войдите же в моё положение, граф. Я рисковал судном, имуществом и жизнью. Дикари, сами знаете, опасны. Мне пришлось заплатить, потом ещё и кормить ваших людей, держать команду в постоянной готовности. К тому же я потерял время. А время, как вам известно, — деньги.

— Особенно когда в трюме люди.

Он внимательно посмотрел мне в глаза. Широко улыбнувшись, я пододвинул к нему пустую кружку.

— Не принимайте близко к сердцу. У нас, русских, когда мы торгуем живым товаром, есть плохая привычка вспоминать, что имущество этого рода имеет душу и зовётся христианами.

Хейг сделал вид, что не понял намёка.

— Вы человек острый, милорд. Но я также вижу, что вы практичны.

— До отвращения. Поэтому я сейчас здесь. Поймите, для нас выкупить этих людей — не самоцель. Они ценны лишь своими охотничьими навыками. И триста тысяч — запредельная цена за несколько истощённых звероловов. Такая сделка не окупится. А вы нигде и никогда не продадите их даже за десятую часть стоимости. Кстати, куда вы идёте? В Кантон?

— Возможно.

— Значит, у вас на борту есть пушнина…

— У всякого торгового судна есть товар.

— И у каждого товара есть история. Калан, котик, бобр… У колошей брали?

Хейг чуть пожал плечами.

— Местные жители охотно торгуют.

— За бусы?

— За всё, что им кажется ценным.

— Ружья?

Он помедлил.

— Иногда.

— Порох?

— В разумных количествах.

— Ножи, медь, свинец?

— Милорд, вы задаёте вопросы, как таможенный чиновник.

— Нет. Таможенный чиновник спрашивал бы с надеждой получить взятку. Я спрашиваю из чистого любопытства. Как видите, я не так уж и практичен!

Хейг рассмеялся. Кажется, ром и моя болтовня потихоньку действовали: капитан стал чувствовать себя много свободнее.

Вот так. Смейся, смейся, ублюдок. «Нева» уже идёт.

— Дикари, — сказал он, — просты. За несколько мушкетов они отдают меха, за медь — сведения, а за ром — даже друзей.

— И за что они отдали наших?

— Не так уж дорого, если честно.

— Конкретно?

— Ружья. Ножи. Ткань. Порох. Немного украшений для женщин. Они любят блеск.

Я кивнул, будто речь шла о покупке овса.

Внутри что-то очень спокойно поставило зарубку: ружья, ножи, ткань, порох. Хейг, как и все ему подобные, действовал по принципу «после нас хоть потоп». Купил белых пленников, создав у дикарей чёткое представление о том, что белых можно выгодно продавать и покупать, — и продал ружья: наверное, чтобы дикари стреляли во что попало. Тут ведь всё равно одни русские — их не жалко.

— А остальные пленные? — спросил я.

— Какие остальные?

— Те, что не в вашем трюме. Вы ведь выкупили не всех, как я понял?

— Вы поняли правильно. Но сведения стоят денег.

— За триста тысяч даже покойники должны идти с фамилиями.

Хейг красноречиво развёл руками.

— Часть могла быть уведена южнее, продана в другие селения. Я готов помочь с поиском, за отдельное вознаграждение, разумеется.

— Как благородно!

— Как практично.

— Видите, капитан, мы начинаем понимать друг друга.

За кормовым окном мелькнул далёкий серый парус. Это медленно, но верно к нам ползла «Нева». Лисянский делал всё правильно: без суеты, без героизма, с тем самым занудным морским искусством, которое иногда полезнее гениальности.

Хейг тоже заметил движение.

— Ваш шлюп меняет место.

— А ваш бриг стоит с русскими пленными в русской бухте. Все друг друга боятся. В такой ситуации всякий моряк переставит судно удобнее. Разве нет?

Он посмотрел ещё раз. Потом отвёл глаза.

Капитан Хейг усмехнулся, но лоб его покрылся испариной. Нервничает. Хорошо. Правильно делает. Пусть тревога сидит у него под рёбрами.

— Что вы можете предложить? — спросил он.

Я откинулся на спинку кресла.

— Деньги — это грубо. К тому же их у нас нет. Зато имеется пушнина и обширные планы на будущее. Что, если мы договоримся так: вы отдаёте пленных за разумную плату, а мы за это открываем с вами самую интенсивную торговлю. Здесь нужно всё: гвозди, железо, порох, медь, зерно, инструменты… долго перечислять. Мы могли бы всё это у вас покупать. Подумайте: один трюм несчастных людей стоит много, а право открыть с нами постоянный счёт — может стоить больше.

В глазах капитана блеснула алчность. Отлично! Жадность — чудесная вещь. Иногда лучше собаки идёт по следу.

— У вас есть полномочия решать такие вопросы?

— Правитель Баранов ранен. Новое место — кстати, называется оно Ново-Архангельск — пока целиком на мне. Военная часть — тоже. Так что да, у меня есть полномочия предложить вам за этих несчастных… ну, скажем, сорок тысяч полновесных рублей.

Хейг снова налил.

— Триста тысяч, милорд!

— А вы упрямы.

— Я торговец.

— Это почти одно и то же, только упрямец иногда бывает честным.

Он громко рассмеялся.

— Просто вы не представляете, какие трудности преодолеваешь, чтобы попасть в эти гиблые места.

— Отчего же! Я тоже приплыл морем вместе с русской кругосветной экспедицией.

Капитан сделал круглые глаза.

— Неужели русские корабли вышли в океан? Ни разу о подобном не слышал!

— Ну, русские — пока громко сказано: одно английской постройки, другое — французской. Но, знаете ли, лиха беда начало!

— Хотите добрый совет? Не ходите в океан. Не испытывайте судьбу!

— Знаете, капитан, очень часто, когда люди не могут договориться, они зовут судьбу.

— Вы о чём?

— Не хотите сыграть в карты? Ну так, по-малому. Бутылка рома. Шкура калана. Право первым назвать новую цену. Просто чтобы понять, кого сегодня любит Господь: честных людей или нас с вами.

Хейг приподнял бровь.

— У вас есть колода?

— Да, прямо вот тут, в корзине.

— Гм… Что-то на моём корабле не играет. У нас говорят: Господь не играет в карты.

— Должно быть, у него много других развлечений. Разбирать наши грехи, например!

Капитан раскатисто рассмеялся и хлопнул ладонью по столу.

— Английская колода, милорд. Честная.

— Верю. Но русская осторожность просит посмотреть углы.

Он протянул карты. Я быстро пролистал. Колода была старая, затёртая, но без явного крапа. Или крап был хороший. Что, в общем, тоже уважительно.

— Почти честная, — сказал я. — Как налоговый сборщик.

— Вы всегда так любезны?

— Только когда мне страшно.

Он не понял, шучу я или нет. Прекрасно. Пусть привыкает к неправильным ответам.

Начали легко. Бутылка рома. Мелкая монета. Каланья шкура. Я проиграл первую раздачу, выиграл вторую, на третьей сделал вид, что увлёкся. Хейг играл аккуратно. Не шулерски, нет. Хуже. Как человек, привыкший считать чужие слабости.

Ром в чарках убывал. Разговор стал мягче. Хейг даже позволил себе пару почти человеческих улыбок.

— У вас крепкая рука, милорд.

— У меня просто мало выбора. Это часто помогает прослыть решительным человеком!

Ставки поднялись сами собой. Так всегда бывает: сначала человек играет на какую-то ерунду, а встаёт из-за стола, проиграв поместье, жену и сорок тысяч казённых денег. Сначала играют на пустяк, потом на честь, потом обнаруживают, что честь давно проиграна, а бутылка была только поводом.

— Десять тысяч, — сказал Хейг. — Если выигрываю я, вы признаёте, что моя цена — не фантазия.

— Если выигрываю я, вы признаёте, что триста тысяч были шуткой дурного вкуса.

— Милорд…

— Хорошо. Не шуткой. Английской коммерческой поэзией.

Он сжал губы, но кивнул.

Карты легли на стол. Одна. Другая. Третья.

Тут за кормовым окном мелькнул борт «Невы». Она входила в бухту, перекрывая англичанину выход.

Хейг тоже глянул туда.

— Это и есть ваш шлюп, тот самый, на котором был совершён кругосветный переход.

— Да. Шестнадцать орудий.

— Сразу заметна добрая английская постройка!

В дверь тихо постучали. Вошёл тот самый рыжеватый офицер.

— Сэр, русское судно бросает якорь в фарватере. И на берегу… кажется, там у батареи люди.

Хейг повернулся ко мне.

Я пожал плечами.

— У нас стройка. Где идёт строительство, там всегда бардак. Ещё партию?

Офицер явно хотел сказать ещё что-то. Хейг жестом отпустил его. Ошибка. Большая, очень большая ошибка.

Мы продолжили игру. Но англичанин утратил былую уверенность. Большой палец капитана начал нервно тереть край карт, ром его уже не веселил, наш необременительный треп как-то сам собой сошёл на нет.

Карта легла.

Потом ещё одна.

Хейг проиграл.

Не всё. Не судно. Не людей. Только своё красивое право держать нас за горло и называть это «свободной торговлей».

Я мягко улыбнулся с видом «это не я, это — судьба».

— Кажется, капитан, Фортуна сегодня не на стороне трёхсот тысяч.

Он отодвинул карты.

— Довольно. Это ребячество.

— Пять минут назад ребячество имело силу, когда вы выигрывали мою шкуру калана.

— Милорд Толстой, я не привык решать коммерческие дела картами. Цена остаётся прежней.

— В самом деле?

— Триста тысяч рублей. Иначе я снимаюсь с якоря.

— С людьми?

Хейг встал. Лицо его пошло некрасивыми красными пятнами.

— Если вы не заплатите, милорд, я распоряжусь своим товаром так, как сочту нужным.

Вот оно.

Ну что ж, дружок. Я тебя за язык не тянул. Договорились бы по-человечески — вышел бы отсюда в полном порядке и при деньгах. Теперь нет.

Посмотрев краем глаза в окно капитанской каюты, я увидел, что «Нева» уже бросала якорь. На берегу давно всё было готово. Пленные в трюме, как я убедился, — ниже ватерлинии, при обстреле они не пострадают. Значит, пора переходить к жёстким переговорам.

Собрав карты в стопку, я небрежно бросил их обратно в корзинку.

— Хорошо, капитан. Не хотите добром — будет по-другому.

— Вы забываетесь, милорд, — сказал он. — Вы на моём судне.

— А вы в русской бухте. К тому же с русскими подданными в трюме.

Он резко побагровел.

— Я спас этих людей.

— Вы потребовали за них выкуп. Триста тысяч. При свидетелях. Торговать белыми рабами нехорошо, сударь. А одного из них ударили, когда он попытался говорить.

— Осторожнее, милорд.

— Капитан, осторожность закончилась примерно там, где вы сказали «триста тысяч».

Рыжеватый офицер положил руку на рукоять кортика.

— Вы сейчас отдаёте людей, — сказал я. — Всех. Живых, больных, русских, кадьякцев, алеутов. Потом уходите из бухты живыми и невредимыми. И никогда — слышите, никогда — не появляетесь здесь снова.

Хейг хрипло рассмеялся.

— Иначе?

— Иначе я буду вынужден написать в рапорте не «купец», а «пират».

— Пират? Вы угрожаете английскому капитану?

— Нет. Пирату!

Он ударил ладонью по столу.

— Ваши хибары под прицелом моих пушек. Мы разнесём вашу деревушку одним бортом!

— Можете попробовать, там всё равно нет ничего ценного. Давайте, прямо сейчас! Только имейте в виду: уйти не сумеете. Пройдёмте на палубу, капитан, и я вам кое-что покажу.

Он вышел первым. На палубе матросы уже стояли у пушек. Похоже, им очень хотелось показать почти военную дисциплину. Да только не время для этого, ох, не время!

Капитан злобно махнул рукой в сторону берега.

— Видите? Одно слово — и от вашей стройки останутся щепки.

— Вижу. А теперь смотрите вы.

Сняв шляпу, я медленно поднял её над головой.

На мысу, где ещё утром валялись брёвна, бочки и прочий строительный бардак, вдруг вспыхнул огонь. Над водой вспух упругий клуб порохового дыма. Через секунду до нас донёсся грохот выстрела.

Ядро ударило в воду перед носом брига. Море взлетело белым столбом, брызги накрыли бак. Матросы дёрнулись, кто-то выругался годдамами, факами и шитами.

Даже материться толком не умеют. Бескрылый народ!

Хейг застыл, из красного становясь бледным.

— Это, как вы понимаете, выстрел-предупреждение, — любезно пояснил я. — Там на мысу двенадцать орудий. Они смогут крыть вас настильным огнём, дырявя борта. Столько же на утёсе — эти разнесут вам такелаж. Но самое интересное, разумеется, на выходе из бухты!

Капитан Хейг повернулся туда, где стояла «Нева».

На нашем шлюпе уже всё было готово. Орудийные порта открыты. У пушек стояли люди. У борта — шлюпки. На шканцах Лисянский с трубой. И самое важное — на флагштоке вился военно-морской Андреевский флаг.

Неприятный, но чертовски аккуратный человек.

— Послушайте, что я скажу вам, сэр: на нашем шлюпе нет ни одного нарисованного орудийного порта. Это военный корабль, а не торговец.

Капитан Хейг молчал, переваривая услышанное.

— Вы не посмеете, — наконец произнёс он. — Это акт войны. Наши державы находятся в мире!

Я усмехнулся, зловеще и сардонически.

— Здесь владение Русско-Американской компании. Если тебе надо, я могу объявить войну сам, своей властью. А ваши лорды сейчас разбираются с Наполеоном и его Булонским лагерем. Им, поверьте, сейчас не до вас. Кстати, не удивляйтесь, если при возвращении увидите на брандвахтенном судне французский триколор: Бонапарт готовит высадку, а он — серьёзный парень.

Хейг сжал губы в полоску.

— Ну и подумайте сами, сударь: если вы будете мертвы, принесёт ли вам удовлетворение факт, что королевский флот придёт сюда и сожжёт наше небольшое поселение? Уверяю вас, и вам, и вашей несчастной семье будет уже всё равно.

Произнеся всё это самым любезным тоном, я вынул свой лепаж и навёл ему в грудь.

Вот тут он по-настоящему испугался. Наконец-то.

— Вы безумец.

— Нет. Человек с двумя батареями, шлюпом и властью над всей русской Америкой не может быть безумцем. Я просто немножко эксцентричен, и не более того! Благородная кровь, сами понимаете. Поэтому повторю ещё раз: вы отдаёте наших людей. Бесплатно. И прямо сейчас.

Хейг ещё боролся за свою прибыль. Я буквально видел, как в голове его крутился арифмометр.

Мгновение, другое… И выпало зеро. Умереть за триста тысяч он был не готов.

— Я буду жаловаться.

— Непременно. Если будет чем, кому и на кого.

— Россия и Англия не воюют.

— Вот именно. Так не начинайте!

— Выпустить пленных, — наконец процедил капитан Хейг и отвернулся.

* * *

Пленных выводили долго.

Сначала Уралова. Он щурился от света, губа разбита, но держался на ногах. Потом женщину с мальчиком. Потом остальных: русские служители, кадьякцы, алеуты, больные, худые, грязные. Люди выходили из трюма так, будто море и небо были вещами, в которые трудно поверить.

— Считать вслух, — сказал я.

Уралов хрипло называл имена, кого знал. Кого не знал — показывал. Англичане злились, но молчали. Ещё раз осмотрели трюм. Пусто. Хейг стоял рядом, и лицо у него было такое, что им можно было чистить ржавчину.

У борта уже ждали наши шлюпки.

Ефимка помогал женщине спуститься. Мальчишка вцепился в неё обеими руками и всё время смотрел на английскую палубу, будто боялся, что она снова его проглотит.

— Тихо, — сказал я нашим. — Они не трофей.

Никто и не кричал.

Даже промышленники молчали.

Когда последняя шлюпка отошла, Хейг обернулся ко мне.

— С этими чокнутыми русскими и их диким графом невозможно иметь дело.

— Мы не индейцы, капитан. Нас на бусы не купишь.

— Вы ещё пожалеете.

— Уже жалею. Надо было просто пристрелить тебя как собаку. Никогда себе не прощу!

В течение часа наших людей перевезли на берег, и английский бриг снялся с якоря. «Нева» дала ему проход, но держала под пушками до самого выхода. Иногда молчаливые жерла орудий звучат убедительнее самой жаркой канонады.

На берегу спасённых укрывали, поили, несли в лазарет. Уралов пытался рассказывать про их мытарства, но затем сел прямо на мокрое бревно и закрыл лицо руками. Женщины голосили, дети слишком быстро ели сухую юколу, давились, и всё равно не выпускали изо рта кусок.

А я смотрел на это и думал, что англичане все-таки нас уели.