Лейтенант Повалишин уже бежал ко мне, на ходу придерживая шпагу.

— Англичанин, — сообщил ему я.

— Торговец?

— Как знать! В этих водах торговец и разбойник — часто одно лицо. Займитесь артиллерией, только скрытно.

Петр Иванович бросился к батареям.

— Стволы к гавани! Ядра готовь! Картузы — к орудиям! Картечь держать под рукой!

Станки скрипели, лафеты кое-где стояли криво — земля под колёсами ещё не утрамбована. Но пушки уже грозно смотрели, куда надо.

Англичанин тем временем спокойно, даже, я бы сказал, нагло, вошел в гавань и бросил якорь всего в двухстах саженях от береговой черты. На бело-черном корпусе многозначительно выделялись орудийные порты.

От него отошла шлюпка с белым платком на вертикально поднятом багре. Со стороны стройки подошел Кусков.

— Иван Александрович! Пошлите нарочного к Баранову и Лисянскому. Предупредите о прибытии чужого судна. А этих давайте встретим у воды, — сказал я. — Близко к складам, а уж тем более к батареям — не пускать.

В шлюпке сидели толстый господин в добротном синем сюртуке и четверо матросов. Толстяк заранее улыбался. Плохой признак. Не люблю таких улыбчивых сукиных детей: обычно под дружелюбной маской они прячут очевидное желание тебя нае… обмануть. Такого я еще в прошлой жизни досыта налопался.

Он сошёл на берег, снял шляпу и поклонился.

— Господа, капитан брига «Мерси оф Лондон» приветствует русских друзей. Моё имя — мистер Бриггс. Я суперкарго.

— Граф Толстой. Комендант крепости Ново-Архангельск. А где ваш капитан? Неужели сам говорить стесняется? — спросил я.

Толстяк вновь улыбнулся — еще шире и еще неискреннее.

— Капитан занят управлением судном. А я — коммерцией. Каждому своё ремесло, сэр.

— Хорошо. К делу, мистер Бриггс!

— Разумеется. Наш капитан, движимый христианским милосердием, недавно выкупил у местных дикарей русских пленников. Женщины, дети, служители Русско-американской компании. Несчастные души! Мы готовы вернуть их законным соотечественникам за справедливое возмещение расходов.

Мы с Кусковым многозначительно переглянулись. Оп-пачки! Пленные нашли нас сами. Правда, придется оплатить счет.

— Сколько людей? — спросил я.

— Достаточно, чтобы вопрос был важен.

— Имена?

— При личной беседе с капитаном.

— Где остальные? — О, милорд, мы владеем только теми, кого смогли спасти.

— Купить, — поправил я.

Бриггс развёл руками.

— Право же, мы не могли пройти мимо страданий этих несчастных. Если бы мы были военным судном — непременно отбили бы их у дикарей силой и вернули вам без всякого вознаграждения. Но мы купцы и смогли помочь им лишь знакомыми нам методами. В мире коммерции спасение часто имеет цену!

В этот момент мне страстно захотелось взять его за шкирку и приложить лицом о причальный камень. Нельзя, Федя. Пока нельзя.

— Покажите людей! — приказал я.

Бриггс повернулся к шлюпке и махнул платком. С корабля ответили. Через минуту на палубу вывели троих: женщину в рваном русском платке, мальчишку лет десяти и бородатого человека в морской куртке, болтающейся на нём мешком.

Кусков резко втянул воздух.

— Это Семён Уралов. Промысловик с Архангельской. Пропал прошлым годом.

Кусков тихо выругался.

— Они наши!

— Вот видите, — ласково сказал Бриггс. — Наш капитан не обманывает.

— Цена? — уточнил я. — Триста тысяч рублей, — торжественно произнес толстяк.

И улыбнулся, гад.

Кусков побледнел.

— Триста тысяч? — переспросил я.

— За троих? — За всех, милорд. У нас в трюме далеко не три человека. Капитан хочет получить компенсацию за расходы, риск, содержание, посредничество и сведения о прочих возможных пленниках.

— Возможных? — Эти края беспокойны. Люди пропадают. Люди находятся. Всякое бывает. Кроме того, примите во внимание, что, занимаясь вопросом ваших несчастных пленных, капитан совершенно не смог договориться с дикарями по поводу покупки бобровых шкур. Из-за этого мы понесли очень значительные имущественные потери!

«Вот уроды, — думал я, рассматривая английское судно поверх плеча Бриггса. — Значит, вы приплыли сюда торговать с тлинкитами каланьим мехом. А когда выяснилось, что тут идёт война и русские выгоняют их из крепости, колошам резко стало не до торговли. Обломавшись, просвещенные мореплаватели и коммерсанты решили поднять бабла другим способом. Наверное, они рассчитывали ещё и подружиться таким образом с нами!»

— А если мы не купим? — спросил я.

Бриггс нарочито печально вздохнул.

— Тогда капитан будет вынужден искать иной рынок. Рабочие руки ценятся всюду.

— Мы говорим о работорговле? — нехорошо улыбнувшись, спросил я.

— Всего лишь компенсация расходов, не более того.

С брига донёсся крик. Бородатый Уралов вырвался из рук матроса, перегнулся через фальшборт.

— У них там ещё наши! В трюме де…

Его ударили сзади, и крик оборвался. Женщина рванулась к нему, её оттащили. На берегу стало очень тихо. Бриггс улыбаться перестал.

— Прискорбный порыв отчаяния. Пленники часто теряют рассудок.

— Передайте капитану, — справившись с собой, ответил я, — что сумма чрезмерно велика. Такие дела с кондачка не решают. Нам нужен список всех людей. И разговор лично с ним.

— Капитан ожидает ответ до завтрашнего полудня.

— Иначе?

— Бриг снимется с якоря.

— Куда? Бриггс снова улыбнулся.

— Коммерческий маршрут, милорд. Тайна торговли.

Он поклонился и пошёл к шлюпке. Оглянувшись, я увидел, что лейтенант Повалишин уже стоял у батареи. Жестом подозвал его к себе.

— Слушаю.

— Пушки заряжены?

— Да, как приказывали.

— Хорошо. Расчёты убрать с глаз долой. Делайте вид, что у вас там идут работы. Пусть с брига видят стройку, грязь, людей с топорами — вот это вот все… А батарею на мысе надо скрывать от них всеми силами.

Повалишин коротко кивнул.

— Я сейчас отправлюсь к ним с ответным визитом. Когда приподниму шляпу или махну два раза рукой — сделайте первый выстрел из числа орудий, что находятся на мысу. Предупредительный.

— Не по судну?

— Точно. В воду, перед носом или по курсу выхода.

— А если они откроют огонь?

— Тогда бейте по мачтам, рулю и рангоуту. Чтоб не утонул сразу, но идти не мог. Главное, чтобы «Нева» могла его догнать — там уж наши матросы возьмут их на абордаж. Если спустят шлюпки к берегу — картечь.

Лейтенант медленно повернул ко мне голову. Кажется, он понял, что я всей душой жажду кровопролития и именно к этому веду дело.

— Граф…

— Пётр Иваныч?

— Вы понимаете, что перед нами английский бриг?

— Абсолютно. Я с утра вообще очень понятливый.

— Если мы начнем стрелять…

— … то в Лондоне это вряд ли услышат. Им сейчас не до того — у них Наполеон на носу. Так что за последствия не беспокойтесь. В любом случае я всё беру на себя!

Он посмотрел на бриг, прикинул расстояние. — Станки у нас — не очень. И земля сырая. — Ничего не поделаешь — работаем с тем, что есть.

Затем я повернулся к Кускову.

— Иван Александрович, ещё одного гонца к Баранову. Пусть расскажет про предложение англичан. Скажите, что я иду на прямые переговоры.

Кусков посмотрел на меня очень внимательно.

— Переговоры?

— Пока да.

— Ваше сиятельство, на их борт идти опасно.

— Иван Александрович, сидеть на берегу и ждать, пока работорговец унесёт наших, ещё опаснее. Для нервов — так точно.

— А потом? На что вы рассчитываете? Триста тысяч у нас в любом случае нет!

— Посмотрим, может быть, удастся их уломать на разумную сумму. Но что-то мне подсказывает, Иван Александрович, что добром мы не договоримся. Поэтому второго гонца пошлите к Лисянскому. «Нева» сейчас у старой крепости, матросы помогают с разборкой. Пусть срочно идет сюда, всё равно какими галсами. Когда придёт, пусть поставит шлюп ближе к выходу из бухты, перекрывая англичанину выход. Пушки держать готовыми. Шлюпки тоже.

Кусков тяжело вздохнул.

— Вы хотите, чтобы «Нева» встала на якорь поперёк фарватера?

— Именно. И подгоните каноэ: я поплыву с ответным визитом.

Кусков принялся исполнять приказания, а я глазами нашёл в толпе денщика.

— Ефимка. — Тут я, вашсясьво.

— Смотри, я теперь на военной службе Русско-американской компании, так что называй меня, пожалуй, «команданте». Найди Архипыча. Пусть тащит сюда ром, водку, карты — он знает, какие. А ещё чернила, бумагу да пару хороших шкур калана. И лицо сделай попроще. Так, будто мы сейчас не людей спасать собираемся, а на свадьбу гулять едем.

Ефимка уставился на меня.

— Барин, Уралова же…

— Я помню.

— А вы…

— Я же сказал, что помню. Ефимка, слушай внимательно. Сейчас злая морда стоит дешевле дохлой селёдки. Нужно уметь в любой ситуации делать себе приятное лицо. Понял?

— Не очень.

— Иди за Архипычем. Поживешь с мое — поумнеешь.

Тем временем промышленники стащили с берега длинный бат — узкую, юркую долбленку с высоким носом, вычерненную водой и дымом. Одну из тех, что мы нашли у индейской крепости.

Пока гребцы возились с лодкой, пришел Архипыч с корзиной. Через плечо у него было перекинуто две роскошные шкуры каланьего меха — чёрные, густые, блестящие.

— Ром, водка, карты, бумага, — перечислил он.

— Всё несут. Только позвольте спросить, батюшка Федор Иваныч, вы никак опять войну начинать изволите?

— Нет, Захар Архипыч. Никаких войн, только пьянки-гулянки.

— Ох, не к добру это, не к добру!

И верный слуга, сокрушенно качая на ходу головой и причитая, пошел укладывать в каноэ корзину с бутылками. Рядом положил меха.

Я запрыгнул в лодку, гребцы налегли на весла. Бриг рос перед нами. Посудина выглядела хоть и видавшей виды, но все же вполне себе рабочим средством доставки грузов из пункта А в пункт «Б», «В» и все остальные по алфавиту.

Приглядевшись к пушечным портам, я от души рассмеялся. Не все они были настоящими: часть была просто нарисована краской. Наверно, для отпугивания пиратов этот купец притворялся военно-морским судном.

Вскоре мы подошли прямо к борту. Сверху на нас настороженно смотрели английские моряки. Кое-где над фальшбортом виднелся поднятый вверх ружейный ствол. Боятся, суки. Значит, уважают. — Поднимайте, — сказал я.

Мне сбросили конец. Ухватившись, я, перебрался на борт.

У трапа нас встретили двое матросов и морской офицер в синем сюртуке — молодой, рыжеватый, с глазами обиженной щуки. За его спиной недружно толпились матросы — настоящая, стопроцентная рвань. Англичане, ирландцы, какие-то азиаты, у некоторых такие рожи, будто их набрали сразу на каторге.

— Милорд Толстой? — спросил меня офицер.

— Он самый. Один момент, джентльмены!

Обернувшись, кинул линёк за борт, на наше каноэ.

— Давайте сюда корзину с бутылками!

Подтянув корзину, приказал гребцам:

— Теперь назад. К берегу. Живо.

Один из них замялся.

— Да мы вас тут подождем, ваше сиятельство!

— Назад, говорю. Англичанам и так заложников хватает. Новых они от меня не получат.

Бат сразу отвалил, легко, как водомерка, двигаясь по маслянисто-серой волне. Англичане проводили его глазами. Кажется, им это не понравилось. «Ну мне, признаться, тоже многое тут не нравится, но я пришёл сюда не удовольствие получать».

Заодно окинул взглядом берег, прикидывая, как это выглядит в глазах англичан. Все вроде норм. Наша батарея на мысу была совершенно неразличима на фоне маскировки. На берегу люди сновали с брёвнами и досками, Повалишин прохаживался среди них так, будто просто осматривает стройку. Молодец. Прямо артист больших и малых академических театров.

— Рад видеть вас, граф! — раздался за спиной жизнерадостный голос Бриггса.

— Капитан Хейг рад видеть, что русские друзья предпочитают благоразумие.

— Благоразумие — моя любимая болезнь, — обернувшись, ответил я. — Мы подумали. И решили, что стоит подробнее обсудить ваше предложение. И здесь нам нужна ваша помощь! Мистер Бриггс, прошу содействия: нам потребуются имена, число людей, состояние, цена по статьям и подтверждение расходов капитана. При такой сумме даже русский граф начинает считать деньги!

Он довольно улыбнулся.

— Разумеется, милорд. Коммерция без бумаги — дикость.

— Мистер Бриггс, пока вы составляете ведомость, я поговорю с капитаном лично. Такие дела лучше решать между людьми одного положения.

— Капитан будет польщён. — Надеюсь!

Капитан Хейг ждал меня у входа в каюту. Средних лет, крепкий, выбритый, в хорошем синем сюртуке. Не красавец, не злодей из ярмарочного балагана. Нормальный деловой человек. Такой мог утром читать Библию, днём торговаться за рабов, вечером штрафовать лакея за расход лишней свечи и не видеть между этими занятиями никакого противоречия.

Повидал я таких типов еще в XXI веке. Нисколько не изменились, разве что бакенбарды вышли из моды.

— Милорд Толстой, — сказал он, слегка поклонившись. — Рад приветствовать вас на борту «Мерси оф Лондон».

— Капитан Хейг, — ответил я. — Взаимно рад видеть английское судно, которое по нам не стреляет. Многообещающее начало!

Он осторожно улыбнулся.

— Надеюсь, до стрельбы не дойдёт.

— Я тоже. Порох нынче дорог.

Хейг сделал вид, что оценил юмор.

— Прошу, — сказал капитан. — В каюте нам будет удобнее.

— Непременно, — сказал я. — Только сначала я бы поглядел товар.

Капитан безразлично пожал плечами.

— Ваши люди живы. Это главное.

— Живы — ещё не значит здоровы. Здоровы — ещё не значит пригодны. Пригодны — ещё не значит «стоят триста тысяч».

— Но они — ваши подданные! — Именно поэтому я хочу их видеть. Всех.

Капитан чуть заметно напрягся.

— Мы уже показали вам троих.

— Значит, вам всего лишь осталось показать остальных, вот и всё.

Хейг ответил не сразу, с сомнением бросая вопросительный взгляд на своего офицера. Матрос у люка как-то слишком внимательно уставился на свои руки. «Попал».

— Люди напуганы, милорд, — наконец произнёс капитан. — Там женщины, дети. Не стоит их тревожить.

— Триста тысяч тревожат меня намного сильнее.

— Вы не доверяете моему слову?

— Капитан, за триста тысяч я не доверял бы даже собственному духовнику. Если бы он у меня был.

Хейг коротко рассмеялся.

— Вы практичный человек.

— До омерзения. Знали бы вы, как ненавидят меня за это в Петербурге!

— Хорошо. Но прошу без сцен.

Нас повели вниз. Чем ниже спускались, тем хреновее становился воздух. Свет из люка падал грязными косыми полосами. Доски под нами скрипели. Где-то внизу кашляли, тихо и безнадёжно плакал ребёнок.

Наконец мы оказались в трюме, где сидели и лежали люди. Русские. Кадьякцы. Алеуты. Женщина в рваном платке прижала к себе мальчишку. Несколько мужчин подняли головы. Один старик попытался перекреститься, но рука дрогнула и упала.

Товар выглядел так себе… Худые, грязные, избитые, пахнущие трюмом люди. У кого-то на запястьях следы верёвок. Пара человек с распухшими лицами. Уралов сидел у переборки. Губа разбита, скула вспухла, на вороте засохла кровь. Но живой. Увидел меня — и сразу признал во мне соотечественника.

— Ваше… — начал он. Английский матрос с угрожающим видом шагнул к нему. Я поднял руку.

— Спокойно. Мы тут оцениваем состояние людей. Человек с разбитым рылом снижает цену. Дайте ему говорить, капитан.

Хейг помедлил, потом кивнул. Я присел перед Ураловым.

— Имя?

— Степан Уралов. Промышленник, служитель Компании.

— Сколько вас?

Он поморщился: необходимость говорить причиняла ему боль.

— Тут… двадцать семь. Было больше. Двое померли. Одну девку… — он глянул на англичан и замолчал.

— Дальше.

— Не всех сюда взяли. Говорили, иных южнее продали. Или колошам оставили, не знаю.

— Сколько времени вы у капитана?

— Третий день.

— Кормили?

Уралов криво усмехнулся разбитой губой.

— Чтоб не сдохли.

Хейг вмешался:

— Милорд, эти люди пережили плен у дикарей. Их память ненадёжна.

Я обернулся к нему.

— Конечно. Поэтому я спрашиваю не о философии, а о каше. Снова к Уралову:

— Били?

Он посмотрел и ничего не ответил.

Я встал.

— Ладно, диспозиция ясна. Пойдёмте поговорим.

Воздух наверху показался почти роскошью. Солнца не было, ветер сырой, небо серое, а всё равно — роскошь.

— Ну? — спросил Хейг, когда мы поднялись обратно на палубу. — Вы убедились?

— Убедился, — сказал я. — Люди в плохом состоянии. Это снижает цену.

Капитан угрюмо нахмурился.

— Милорд, я спас их от дикарей.

— И теперь продаёте дешевле дикарей или дороже? Просто я пока не понял.

— Вы несправедливы.

— Я только начал. Триста тысяч — дорого. Давайте говорить серьёзно и называть реальные суммы.

— Прошу в каюту, — сказал он наконец. — Там мы обсудим условия.

— С удовольствием.

Я бросил взгляд на берег. «Нева» ещё не показалась на горизонте. Значит, придётся начать издалека.