И вот смотрю я на спасённых, со слезами рассказывающих нашим промышленникам о своих мытарствах, и думаю: ну, спасли. Молодцы. А дальше?

Чем их кормить будем? Молитвами? Или предложить людям грызть брёвна будущего Ново-Архангельска?

Сейчас четыреста русских промышленников и добрых две тысячи алеутов таскают брёвна и обтёсывают лес. Строим новый город, всё как положено. Хорошо. Только вот незадача: в это самое время они должны были бить китов, ловить лосося и всеми иными способами ударно заготавливать провизию на зиму. А теперь, выходит, нас ждёт голод.

И, главное, не строить Ново-Архангельск тоже нельзя: не зимовать же в чистом поле. Ноябрь на носу, в небе то и дело кружат белые мухи, температура держится около нуля.

Не откладывая дела в долгий ящик, я поймал за рукав пробегавшего мимо Кускова.

— Иван Александрович, сколько у нас припасов?

Кусков помолчал.

Плохой знак.

— Мало, Фёдор Иванович.

— Это я и без вас понимаю. Насколько мало?

Он поправил шапку, оглянулся на лазарет, на бараки, на рабочих, толпившихся вокруг спасённых.

— Если по дням считать — до января не дотянем. И так-то мало было, а тут ещё эти, спасённые. Промысел сорван, в лесу тлинкиты шастают, на речных протоках тоже неспокойно. С такими делами далеко не уедешь.

— То есть мы строим крепость, чтобы потом торжественно сдохнуть в ней от голода?

Кусков криво усмехнулся.

— Вы, граф, я смотрю, из тех, кто за словом в карман не лезет.

— А что поделать? Сказать можно и мягче. Только положение наше от этого лучше не станет.

От берега донёсся сухой кашель — это Уралов подавился поднесённой водкой. Промышленники хлопали его по спине, зубоскалили, а сам Семён жалобно улыбался.

— Надо к Александру Андреевичу ехать, — сказал Кусков. — Доложить, что у нас тут случилось.

— По продовольствию?

— И по англичанам тоже. Правитель наверняка уже слышал стрельбу на мысу и ждёт доклада о том, что вышло с английским бригом.

Вот этого хотелось меньше всего. Объяснять, как именно я принудил английского капитана к человеколюбию, — удовольствие ниже среднего. Почему-то у меня сложилось твёрдое убеждение, что правитель моего самоуправства не одобрит.

Но деваться было некуда.

До галеры добрались на бате. Низкая долблёнка тяжело переваливалась на мелкой волне. Погода портилась, над Ситкой повис мокрый плотный туман. Галера Компании серым левиафаном выступила из него — грубая, рабочая, вся в потёках смолы и грязи. Нас сразу узнали, подали руку, помогли подняться, проводили в каюту правителя.

Внутри пахло лекарством, сыростью и какой-то едой. Баранов не столько лежал, сколько упрямо сидел, обложенный шкурами и одеялами. Раненая рука перевязана, лицо серое, губы сжаты. Вид у Александра Андреевича был такой, будто смерть уже заглядывала к нему в гости, но получила по морде и ушла подумать.

Рядом сидела женщина с миловидным алеутским лицом, но в русской одежде.

— Анна Григорьевна, поди, пожалуйста. Нам с графом потолковать надо, — промолвил Александр Андреевич.

Та встала, поклонилась и бесшумно вышла, напоследок кинув на Баранова тревожный взгляд.

— Ну, граф, — хрипло сказал правитель, едва она ушла, — что у вас там опять стряслось? С мыса палили так, будто войну с Англией затеяли.

— Да нет, не начали, — ответил я. — Скорее предотвратили.

Кусков встал сбоку и сделал каменное лицо: мол, я тут просто мебель, ничего не слышал, никого не знаю, мимо проходил.

Пришлось рассказывать самому. Коротко, без лишней поэзии, обрисовал ситуацию: английский бриг, капитан Хейг, наши пленные с «Мерси оф Лондон», наглое требование совершенно невменяемой суммы. Мой визит на борт, взаимовыгодные предложения, его отказ. Потом — мои чугунные аргументы.

Чем дальше я говорил, тем мрачнее становился Баранов.

Когда дошёл до финала, правитель Русской Америки закрыл лицо ладонью. На виске у него дёрнулась жилка. В XXI веке это назвали бы фейспалмом.

— Фёдор Иванович, — глухо произнёс он. — Это морской разбой. Пиратство.

— Плевать. В отношении негодяев я не признаю моральных норм, — отрезал я.

Баранов открыл глаза и уставился на меня тяжёлым взглядом.

— Вы понимаете, чем это может обернуться? Англичане такого не забывают.

— Я предлагал ему нормальные способы выхода из положения — он не послушал. И вообще, довольно об этом. Дело сделано, назад не воротишь.

В галере стало тихо, лишь вода плескала о борт. Кто-то кашлянул за переборкой и сразу умолк.

Баранов долго и укоризненно смотрел на меня, затем перевёл взгляд на Кускова.

— Людей вернули?

— Вернули, Александр Андреевич, — сказал Кусков.

— Всех?

— Кого нашли у англичан — всех. А так ещё с дюжину не хватает. Живы они или мертвы — доподлинно неизвестно.

Баранов медленно, тяжело вздохнул. Кажется, он начинал мириться с новым положением дел.

— Ладно, — сказал он наконец. — Раз дело сделано, слушаю дальше.

— Дальше у меня вопрос посложнее, — предупредил я.

Баранов устало прикрыл глаза.

— После того, что вы сотворили с английским бригом, граф, трудно вообразить, что может быть «посложнее».

— Голод, конечно же.

В галере стало тихо. Кусков, стоявший сбоку, кашлянул в кулак.

— Объяснитесь, — глухо приказал Баранов.

— Людей мы, слава богу, вернули. Кормить их чем будем? Нам бы припасы на зиму делать, а мы домики строим. Они, конечно, тоже нужны — чтобы не умереть от холода. Но выходит, теперь мы умрём от голода в тёплых избах.

Баранов перевёл взгляд на Кускова.

— Иван Александрович?

Кусков снял шапку, помял её в руках.

— Граф справедливо говорит. Запасы есть, но надёжными их не назвать. Юкола пока имеется, китового жира немного, рыбьи головы квашеные. Муки и крупы мало, а ртов прибавилось.

— Рыбьи головы? — переспросил я, хотя уже понял, что зря.

Кусков посмотрел на меня с тихим терпением человека, привыкшего объяснять столичным господам, что жизнь состоит не из французских булок.

— Алеуты их квасят и таким путём сберегают. Зимой и весной сильно выручает.

Твою мать. Гнилые головы, значит. Это же какой-то дурацкий сюрстрёмминг! Натурпродукт — без шведской жестянки, модных этикеток и туристов, которые выкладывают в интернет, как красиво блевать после этого деликатеса.

— И что, люди это едят?

— Когда голодны — уписывают за обе щеки, — спокойно ответил Кусков. — И благодарят Бога, коли есть что положить в рот.

Баранов поморщился. У него явно болела рука.

— Край такой, Фёдор Иванович. Здесь не Петербург и не Лондон. Кто запаса не сделал, тот весной в яму лёг.

— Так почему заранее запас не сделали?

Кусков развёл руками.

— Война. Блокада. Тлинкиты не давали свободно промышлять. Где лодку перехватят, где людей утащат, где рыбалку сорвут. Работники то на карауле, то на стенах, то раненых таскают. А теперь ещё поселение ставить надо.

— Когда ближайший большой ход рыбы? Путина когда начнётся?

Кусков тут же оживился — вот тут он был в своей тарелке.

— Сейчас кижуч заканчивает нереститься, но это так, мелочи. А главное — сельдь. В феврале пойдёт на нерест, тогда улов бешеный бывает! За ней к берегу придёт нерпа, сивуч, кит. Море само кормит — только успевай брать.

— Вот и отлично. Но взять мало — сохранить надо. Соль-то есть?

Кусков только руками развёл.

— Была бы — мы бы головы не квасили. Где её тут взять…

Пришла очередь удивляться мне.

— Слушайте, у вас там за окном океан. Большой такой, мокрый, солёный. Трудно не заметить. Намёк ясен?

Иван Александрович нахмурился.

— Выпаривать-то можно, — пояснил он. — Только котлы нужны. Дрова. Люди. Много на это дело надобно дров! А лес у нас сейчас идёт на дома, батареи, починку, отопление. Сожжём лес на соль — останемся без стен и тепла.

— Ладно, хорошо. Допустим, до февраля мы дотянули. Сколько соли надо, чтобы заготовить сельди на весь год?

Кусков посмотрел на Баранова. Тот молчал.

— Много, — сказал наконец Кусков. — Не горсть к столу. Сотни пудов. Иначе рыба пропадёт.

Ну зашибись. У них тут даже соли нет.

— Значит, соль надо найти, — сказал я. — Купить, выманить, выбить. Где угодно, хоть у чёрта на рогах.

Баранов открыл глаза.

— Где конкретно?

— В Китае, на Гавайях, в Калифорнии. Никогда не поверю, что на всём Тихом океане негде купить соли!

— Китай далеко, — заметил Баранов.

— Найдём ближе — будем возить оттуда. А вообще удобно было бы плавать в Кантон: туда — шкуры, оттуда — соль, рис. Да и чаю здесь бы не помешало.

Баранов покачал головой.

— Мне предписано возить шкуры в Кяхту.

— Да что-то не выходит у вас «так-то». Сколько, вы говорите, котиковых шкур скопилось на Уналашке? Девятьсот тысяч?

Баранов насупился. Кусков мрачно кивнул.

— Да, не менее того. Никак не можем вывезти — судов не хватает. Построили в Охотске несколько компанейских судов, да многие уже утонули.

— Ладно, это мы решим. Пока надо придумать, как до сельди дотянуть. С рыбой тяжко, соли нет — это я понял. А что с охотой? У меня штуцер есть. Люди с ружьями есть. Зверь тут водится?

Кусков усмехнулся.

— Зверя хватает. Олени, лоси, медведи — кого только нет. Только лес не наш.

— В смысле?

— В прямом. В лесу тлинкиты — хозяева. Они тропы знают, протоки знают, где засесть — знают. Наш человек с ружьём уйдёт за мясом, а вернуться может уже без скальпа.

— То есть охота отличная, только охотятся там в основном на нас?

— Можно и так сказать.

Баранов тяжело вздохнул.

— Потому и держимся берега, граф. Под пушками оно спокойнее.

— То есть зверь есть, рыба есть, лес есть, реки есть, — медленно произнёс я. — А ходить туда нельзя?

Кусков посмотрел на меня так, будто я наконец начал осваивать азбуку.

— Ходить можно, Фёдор Иванович. Только не всякий возвращается.

— Прекрасно. Выходит, тлинкиты хоть и ушли с Ситки, а всё равно остались хозяевами положения. Они не дают нам промышлять — из-за этого у нас голод. Значит, вопрос не хозяйственный, а военный.

Кусков осторожно кашлянул.

— Отчасти.

— Да не отчасти, Иван Александрович. Полностью. Может, стоит врезать им как следует?

Правитель Русской Америки посмотрел на меня исподлобья.

— Осторожнее, Фёдор Иванович, — сказал он. — Здесь горячностью можно весь край спалить.

Тут меня понесло.

Перед глазами опять всплыли мальчишка с голодными глазами, грызущий юколу, женщина с трясущимися руками. Это наши. За них надо рвать и ломать.

— Какого чёрта индейцы тут хозяйничают? — сорвалось у меня. — Может, пора взять краснокожих за горло?

Баранов попытался сесть прямее и тут же скривился от боли.

— Они здесь жили до нас.

— И что? Теперь они будут решать, где русскому человеку рыбу ловить? Может, тогда собрать манатки да и убираться отсюда подобру-поздорову?

Настало молчание.

— И что вы предлагаете? — спросил наконец Баранов.

— Давить их, — ответил я. — Не ждать, пока они сами придут к нам с топорами. Давить там, где больно.

Кусков поднял голову.

— Где именно?

— Там, где мы можем причинить им вред. Первым делом — объявить вознаграждение за скальпы. Убивать вождей. И раз они не пускают нас в лес — мы не пускаем их к морю. Где они на своих батах ходят? По протокам, вдоль берега, к селениям?

— Да, на море они выходят частенько, — пояснил Кусков. — То бобра морского ловят, то нерпу. На батах ходят.

— Значит, бросать на них галеры. Вооружённые лодки. Пушки. Картечь. Видим военную бату с людьми и оружием — топим.

Баранов тяжело вдохнул.

— Граф…

— Дальше. Рыбные ловушки у них где?

Кусков ответил не сразу.

— В устьях ручьёв, на мелях, в протоках. Где ход рыбы.

— Значит, ставим у ловушек засады. Не даём спокойно брать рыбу. Они срывают промысел нам — мы сорвём им. Они уводят наших — мы жжём их лодки. Всё по-честному.

— Это кровная война, — мрачно сказал Баранов.

— Она уже идёт. Они ведь не дали заложников? Значит, мира у нас нет и быть не может.

Баранов ударил здоровой рукой по одеялу.

— Нет, граф! Так нельзя! Одно дело — отбить крепость, спасти людей, наказать виновных. Другое — резать промыслы и топить всякую лодку, что вам не понравилась. Здесь каждый убитый потянет за собой месть родичей. Надо со всеми жить в мире.

— С кем «со всеми»? — зло усмехнулся я. — С теми, кто вероломно сжёг нашу крепость и держал наших в плену? С теми, кто торгует нашими людьми через англичан?

— Не все тлинкиты одинаковы.

— Вот это уже разговор. Если они не едины, если у них разные кланы — значит, можно устроить междоусобицу.

Кусков медленно кивнул.

— Бывает у них такое.

— Враги у них тут есть?

Баранов и Кусков переглянулись.

— У всякого сильного народа есть враги, — сказал Баранов. — Индейцы хайда, эскимосы — соседи по промыслу. Да и меж собой у них не райская любовь.

— Отлично. Значит, будем работать через врагов.

Баранов прикрыл глаза — то ли от боли, то ли из несогласия со мной.

— Прошу вас быть умеренным, граф. Кровопролитие ни к чему.

— Умеренным — можно, — сказал я. — Беспомощным — нельзя.

На это он не ответил.

Лекарь всё же набрался храбрости, подошёл и осторожно поправил повязку. Баранов терпел молча, только пальцы здоровой руки впились в край одеяла.

— Иван Александрович, — сказал он наконец, не глядя на Кускова. — Узнайте у кадьякцев, где опаснее всего ходить. Какие протоки держат тлинкиты, где их ловушки. И самое главное — кто знает, где искать их врагов.

Кусков кивнул.

— Сделаю.

Баранов перевёл взгляд на меня.

— А вы, Фёдор Иванович, без моего ведома никого не топите, не жгите и не вешайте. Особенно если речь о целых народах.

— Постараюсь удержаться.

— Уж будьте любезны.

В другое время можно было бы пошутить. Сейчас не хотелось.

Слишком ясно всё стало. Хейг, английские бумажки, пушки, бриг — то был понятный мир. Там есть враг. Есть палуба, есть ствол, есть сделка. Надавил — получил результат.

Здесь врагом был не один человек. Лес. Протоки. Голод. Чужие обиды. Сотни мокрых троп, где тебя могут ждать с копьём за деревом. И рядом — наши люди, которым есть надо каждый день, а не после большой победы.

Поднявшись, я кивнул Баранову.

— Тогда начнём с разведки.

— Начните, — сказал он. — И помните: край этот силой взять можно. Удержать одной силой — нельзя.

На «Неву» я вернулся мокрый и злой.

В каюте я только успел стянуть перчатки, когда у входа показались Моана и Тейя.

Обе стояли и тихо смотрели на меня. На палубе им уже кто-то наболтал про стрельбу, ядро и английский корабль.

— Федя, — сказала Моана. — Там бах-бах было? Пухи стрелять?

— Было маленько, — согласился я, опускаясь на сундук.

— Большой огонь. С берега летел. Туда. — Она показала рукой куда-то в сторону мыса. — Где Федя был.

— Да. Один английский господин плохо понимал человеческую речь. Пришлось объяснить получше.

Моана нахмурилась.

— Федя людей спас?

— Спас.

— Русских?

— Русских. С корабля «Мерси оф Лондон».

Тейя что-то тихо сказала на своём языке. Моана кивнула и посмотрела на меня с несказанным уважением.

— Федя смелый.

— Смелый — это когда думать некогда, — сказал я. — А когда подумал и всё равно полез — это уже дурость.

Моана улыбнулась.

— А Федя построит дом для нас?

Оп-па. Про дом-то я совсем забыл. А ведь вопрос вполне законный.

— Конечно. Скоро начнём.

— Очень тёплый? Тут холодно!

Ну, врать так врать до конца.

— Тёплый. Тебе понравится, обещаю.

Моана захлопала в ладоши, Тейя впервые чуть улыбнулась.

— Тёплый дом — хорошо. Капитан сказал, что скоро уплывает. Нам придётся переселиться в дом. Зима будет, снег будет. Тепло надо!

Кружка замерла у меня в руке.

Вот же сукин сын Лисянский! Я и забыл, что он в ближайшее время собирался поднять паруса и свалить в Петропавловск. А вместе с ним уйдут пушки, матросы, трюмы — всё, что могло привезти рис, соль, сети, железо, хлеб. И мы останемся на берегу — с больным Барановым, недостроенными стенами и паршивыми корабликами Русско-американской компании, построенными в Охотске настолько хреново, что они тонут один за другим.

У нас тут прорва дел, на Уналашке гниют котиковые шкуры, в колонии нет ни хлеба, ни соли. А Лисянский собрался домой.

Ну нет, Юрий Фёдорович.

Домой мы все хотим. Но некоторым сегодня не повезёт.

Лисянский нашёлся на шканцах.

Стоял над разложенной картой — хмурый, подтянутый, в чистом мундире. Вокруг суетились матросы. Судно уже жило отходом.

При виде меня капитан скривился.

— Надеюсь, граф, вы не пришли сообщить, что объявили войну Англии?

— Нет, Юрий Фёдорович. Так вам не повезёт. Когда снимаетесь?

Лисянский чуть прищурился.

— Как только закончим необходимые приготовления.

— В Петропавловск?

— Разумеется. Судно нуждается в отдыхе, команда — тоже. Затем, по возможности, продолжим плавание и вернёмся в Кронштадт.

— То есть бросаете Ситку — с недостроенной крепостью, больным Барановым и пустыми складами?

Капитан побагровел.

— Я никого не бросаю. «Нева» — судно экспедиции, а не лавка Российско-Американской компании. У меня есть маршрут, предписания и ответственность перед начальством.

— Прекрасно. Тогда поменяем маршрут.

Лисянский медленно отложил циркуль.

— Простите?