Не утерпев, я прихватил с собой Ефимку и следующим рейсом баркаса вместе с Кусковым поплыл к крепости. Пока матросы гребли, проинструктировал их:

— Ходить только парами, внутри не разбредаться. Оружие держать наготове. Не грабить! Кто полезет за добычей раньше команды — сам станет добычей.

Ефимка молча кивнул: после вчерашнего веселья под стеной все стали умнее.

К воротам подошли осторожно. На берегу валялись две выдолбленные из цельного дерева лодки.

— Колоши называют их «баты», — пояснил Кусков. — Эти, видно, рассохлись.

Сначала мы осмотрели индейскую крепость снаружи. Крепость оказалась правильным четырехугольником. Каждая сторона, саженей в тридцать пять, одна обращена на море.

— Не просто так ее строили. Англичане советовали! — пожаловался Кусков.

Почему-то я нисколько не удивился. Выглядело все добротно. Стены сложены из толстых, суковатых лиственничных бревен в два обхвата, местами — и больше. Двенадцатифунтовые ядра «Невы» так ни разу их и не пробили. Кое-где оставили вмятины, выбили щепу, раскололи верхние венцы. И всё. Повреждения — курам на смех, так можно было их годами бомбить.

Внизу шел частокол из таких же бревен, укрепленных снаружи и внутри. К морю выходили одни ворота и две амбразуры. К лесу — еще двое ворот. Хорошая работа. Руки у строителей росли откуда надо.

Ворота оказались приоткрыты. На створках — следы наших топоров, копоть, выбитая щепа. Войдя, сразу наткнулись на мертвых собак. Судя по всему, индейцы перерезали их всех, чтобы не брать с собой в лодки.

Кадьякец сказал что-то тихо, Кусков перевел:

— Чтобы не выли. И следом не шли.

Вот почему на крепости было столько воронья! Вороны нагло при нас клевали мертвых псов, взлетая, лишь когда мы подходили совсем близко. Один особо дерзкий воронюк даже не улетел, когда я пнул его под задницу сапогом. Только отскочил боком и каркнул.

Внутри тесно стояли четырнадцать низких индейских жилищ из бревен.

— Колоши их называют бараборами, — подсказал Иван Александрович.

Мы протиснулись узким грязным проходом между двумя домами. На жердях висели мокрые плащи из шкур, плетеные накидки, детские меховые рубашонки. Внутри было почти пусто — мебели индейцы не знали. У очагов лежали деревянные миски, резные ложки, корзины из корней, берестяные туеса. В углу одной бараборы валялась маска с птичьим клювом и облезлыми перьями.

Люди ушли быстро, оставили много разных вещей. В том числе таких, что глаза отказывались поверить. В первой бараборе нашли мертвого старика. Сухой, маленький, в рваной меховой накидке. Рядом лежала девочка лет пяти. Тоже мертвая. Будто уснула, только глаза открыты.

Ефимка перекрестился.

— Господи…

— Дальше, — сказал я.

— Ходите парами. Живых надо искать. Но будьте настороже — вдруг с ножами кинутся.

Во второй бараборе вновь были мертвые дети. В третьей — две старухи, явно убитые чужой рукой. У четвертой вновь лежали собаки. Всех зарезали. Больших, малых, щенков.

Матрос с «Невы» сплюнул:

— Иродово племя.

Наконец в одной из барабор в дальнем углу нашли живых. Две старухи и мальчик лет трех-четырех. Старухи сидели у стены. Одна закрывала мальца собой, хотя сил в ней осталось меньше, чем в старой тряпке.

Матросы вскинули ружья.

— Оружие вниз, — сказал я. — Это не воины.

— А наши? — зло спросил рыжий матрос.

— Наших они жалели?

— Не дури. Мертвецов здесь и так хватает.

Кусков присел перед ними, заговорил через кадьякца. Старухи отвечали долго, хрипло, по одному слову. Мальчик молчал, затравленным зверьком глядя на Ефимку.

— Воинов нет, — сказал Кусков. — Ушли ночью. После смерти вождя. Пленных здесь давно нет. Увели дальше. Очень далеко. Когда бежали, всех слабых бросили. Обычное дело у нехристей!

В одной из барабор нашли запасы: связки вяленой рыбы, мешки икры, сушеные коренья, деревянные короба с жиром. В другой — три чугунных фальконета и несколько ружей. Ружья были старые, ржавые, с разбитыми ложами. Английские, «Браун Бесс».

Рассматривая фальконеты, я невольно усмехнулся. Англичане явно продали колошам самый лютый хлам, да еще, наверно, взяли за них по весу каланьего меха. Но от этого хлама русские умирали исправно.

Ефимка поднял маленькую меховую рукавицу. Повертел в пальцах и положил обратно. Осмотр закончили через час. Наших пленных тут не было. Крепость была полна еды, ворон и мертвых детей.

К «Неве» мы возвращались молча, в подавленном настроении. Матросы несли ружья и пару связок трофейных ножей. Кадьякцы осматривали баты. Вороны за спиной снова опустились на стены.

Какое всё же мудачье все эти дикари! Они ведь не просто так слили своих нонкомбатантов: хотели побыстрее свалить в туман, вот и бросили своих. А то, что зарезали, — так это они им благодеяние оказали. Тлинкиты уверены, что всех попавших в наши руки будут жестоко пытать. Они бы именно так и сделали. Уроды в перьях.

На палубе меня с нетерпением ожидали. Баранов сидел у борта на складном стуле. Руку ему перевязали, но на ткани снова проступила темная кровь. Судя по всему, он очень страдал от раны. Лисянский стоял рядом, глядя на меня так, будто всё придумывал повод отдать меня под суд и никак не мог его найти.

— Ну? — спросил Баранов.

— Воинов там нет, — сказал я. — Ушли ночью. После смерти вождя — Скатаул-как-его-там-звать. Остались две старухи и мальчик. В бараборах мертвые старики и дети. Много. Собак тоже всех зарезали. Наших никого нет.

Баранов медленно перекрестился.

— Ну, слава Богу, всё разрешилось.

Вот тут меня переклинило.

— Что⁈ Александр Андреевич, ничего не разрешилось.

Он поднял удивленные глаза.

— Как так?

— А пленные? Год назад колоши взяли наших. Женщин, детей. Где они?

Лисянский чуть поморщился. Баранов устало закрыл глаза.

— Если не в крепости, значит, увели.

— Ну, раз увели, значит, надо идти следом?

— Куда? — Туда, куда ушли.

Баранов посмотрел на меня так, будто я предложил догнать ветер и дать ему пару раз в морду. — Граф, у меня всех русских — четыре сотни, на всю Аляску и Архипелаг Александра. И те — не солдаты. Промышленные, топорники, охотники, служители Компании. Военных — нет. Кадьякцев и алеутов намного больше, да только это, знаете ли, не гренадеры. А колоши — сплошь все с английскими ружьями. — Можно придумать, как их прижать! — Придумать можно всё. Людей где взять?

Тут он дернул раненой рукой и сразу побледнел. Кусков, стоявший сбоку, негромко добавил:

— Ваше сиятельство, старухи говорят: пленных давно увели. Не вчера. Далеко. Может, по селениям раскидали. Может, продали куда — южнее по берегу или вглубь континента. У них рабами торгуют часто.

— То есть мы их бросили и забыли, так?

— Нет, — резко ответил Баранов. — Но сейчас погоня в лесу — это людей положить и ничего не найти. Следов мы не найдем. Наши алеуты — морские люди, они леса не знают. А колоши там как дома. Воды, протоки, тропы — всё их.

Лисянский кивнул.

— «Нева» не может высаживать партии в каждую бухту. В море помогу. А в лесу я вам только мишеней индейским мушкетам добавлю.

Сказать было нечего. Ненавижу такие минуты. Вроде все правы, а хочется кого-нибудь ударить.

— Тогда ищем иначе, — сказал я. — Через старух, кадьякцев, торговцев. Кто видел, кто купил, кто слышал. За каждого пленного спросим отдельно.

Баранов покачал головой:

— Спросим. Не забудем, граф. У меня память на такое хорошая. Он помолчал, потом кивнул на трофеи: — Что в крепости?

— Четырнадцать барабор. Запасы рыбы, икры, китового жира, кореньев. Три чугунных фальконета. Несколько ружей. На берегу несколько больших батов. Стены крепкие. Людей там могло сидеть не меньше восьмисот.

Повалишин взял одно из ружей, смерил взглядом, хмыкнул. — Английской мануфактуры, вот и клеймо! Ложа треснула, железо ржавое, но всё равно выстрелит. — Вот именно, — сказал я. — Хлам, только нашему человеку всё равно, из хорошего ружья его убьют или из этой дряни.

Баранов сжал губы.

— Англичанам и бостонцам наплевать, что тут происходит. Они приплывают, продают ружья в обмен на шкуры и уплывают в Кантон. А мы тут остаемся с вооруженными дикарями под боком.

— Думаю, однажды им это дорого обойдется, — добавил Лисянский. — Навалятся на них колоши с ружьями, да и побьют.

Баранов осторожно поправил повязку. Поморщился от боли.

— Запасы и баты отдать кадьякцам. Они вчера кровь проливали, пусть берут. Фальконеты и ружья снять. Старухам дать лодку, воды и еды. Пусть едут куда хотят. Крепость — сжечь.

— Сжечь? — переспросил я.

— А что с ней делать? Жить там никто не станет. Место мертвое. А колошам готовую стену оставлять нельзя.

Сжигать неплохо построенную крепость было жалко. Но, поразмыслив, я признал, что в этом была своя правда. Жить на месте, где когда-то убили детей, конечно, не хотелось. Кроме того, это место было хорошо для индейцев, но для нас оно совершенно не годилось. Русско-американской компании требовалось поселение рядом с бухтой для снабжения с моря.

— Бараборы сжечь надо, — сказал я. — Там жить нельзя. А стены — пригодятся. Лисянский повернулся ко мне.

— Зачем?

— Капитан, такие бревна жечь — просто грех. Там отменный лес, который уже срублен, обтесан и сложен. Можно их просто разобрать, связать в плоты, отбуксировать к новому месту. Пойдет нам на частокол, казармы и амбары.

Баранов прищурился.

— А вы хозяйственный, граф!

— Вы еще не знаете, насколько!

— Иван Александрович, — Баранов обернулся к Кускову, — а вы что скажете?

Кусков рассудительно пожал плечами. — Бревна годные, большие. Если шлюпками плоты буксировать, быстро перевезем, новую крепость быстрее поднимем. Всё легче, чем заново рубить.

— Возни на неделю, — возразил Лисянский.

— Рубить такие же — добрый месяц,

— ответил я. — Только еще инструмента кучу угробим. А тут склад готовый, на халяву. То есть — бесплатно.

Лейтенант Повалишин снова оглядел ружье.

— Фальконеты снимем. Бревна можно скатить к воде.

Баранов молчал. На лице у него ходила боль. Потом он выдохнул.

— Добро. Бараборы сжечь. Тела убрать. Запасы и лодки передать кадьякцам, стены разбирать. Лучшие бревна — к новому месту. Кусков, распорядитесь. И смотрите, чтобы трофеи не растащили раньше описи. А то у нас каждый второй православный человек при виде чужого добра делается язычником.

— Это не язычество, Александр Андреевич, — возразил я. — Это хозяйственность!

Баранов хотел усмехнуться, но вместо этого скривился от боли. Лисянский заметил страдания правителя.

— Вам надо лечь. С такой рукой вы дождетесь горячки!

Баранов махнул здоровой рукой. — Сейчас всё решим, и пойду отлеживаться. На «Неве» у вас тесно — перейду на компанейскую галеру. Там у меня хоть каюта есть. Затем он пристально посмотрел на Лисянского:

— Капитан, могу я узнать, каковы ваши дальнейшие намерения?

— Зимовать пойду в Петропавловск, — сказал Лисянский. — Судно требует приведения в порядок, да и провианта там больше. Ни к чему вас отягощать!

Баранов перевел взгляд на меня.

— А ваши, граф?

Ожидая ответа, Лисянский смотрел в мою сторону как будто бы без особого интереса, но я ясно почувствовал жгучее желание от меня избавиться.

— Пожалуй, здесь пока останусь, — помедлив, ответил я.

— При Компании? — уточнил Баранов.

— Ну да. Я ведь акционер, не из последних!

Он коротко кивнул.

— Да, я получил письмо камергера Резанова. Тогда праздным гостем вы здесь не будете. Мне дельные люди ох как нужны!

— А я и не собирался бездельничать!

— Вот и славно. Давайте так: будете комендантом нового места, граф! Пока я лечусь, военная часть — на вас. Караулы, пушки, охрана рабочих, порядок при высадке и перевозке. Иван Александрович ведет хозяйство. Работаете вместе. Отвечаете оба.

Кусков поклонился.

— Слушаюсь, Александр Андреевич.

— Сколько людей? — спросил я.

Баранов усмехнулся краем рта. — Уже деловой разговор. — Без цифр командовать могут только дураки и поэты.

— Русских при мне около четырех сотен, — повторил он. — Все сплошь промышленные, служители, охотники. Половина разбросана по всем Алеутам, половина будет здесь, на Ситке. Кадьякцев и алеутов много больше, пожалуй что до десяти тысяч, только держать их надо через своих начальников-тойонов. Ружей мало. Порох надо очень беречь. Подробности даст Иван Александрович.

— Кто тут есть из военных?

Тут правитель тяжело вздохнул.

— Да, собственно, никого и нет. Мы гарнизон не можем содержать, так что ни одного солдата или армейской команды у нас не имеется. Вся оборона — на наших промысловиках! Единственный флотский офицер, что будет у вас в подчинении — лейтенант Сукин. На него и возложите батареи и охрану.

Встав, правитель пошел к штормтрапу. Его пытались взять под руки, но Баранов помощь отверг, прошел сам, хоть у самого борта всё-таки вцепился в поручень. Лицо Александра Андреевича стало белым, как его нелепый парик.

Перед сходом он обернулся.

— Поторопитесь с постройкой нового города, граф. Зима на носу, надо ставить хорошие жилища. Назовем его Ново-Архангельском. Надеюсь на вас!

— Всё будет сделано, — обещал Иван Александрович.

— Смотрите, граф. Новое поселение нам надо не завтра. Сегодня!

Баранова спустили в шлюпку, отплывавшую на компанейскую галеру. Лисянский ушел к своим делам, Повалишин занялся пушками — часть орудий решено было передать Баранову для оснащения оборонительных батарей. Я остался с Кусковым у борта. С этим человеком мне предстояло творить великие дела, и мне, само собой, захотелось познакомиться с ним поподробнее.

— Как думаете, Иван Александрович, колоши вернутся?

— Когда «Нева» уйдет — попробуют. Не завтра, так чуть позже.

— Мстить за Скаут… За вождя?

— И за него тоже. Но больше — чтобы отбить этот берег. Они считают это место своим, хоть по сути своей такие же пришельцы, как мы. Тлинкиты всегда жили в лесах, а побережье принадлежало алеутам.

— Ну, так или иначе, если у них такие претензии — значит, вернутся. Выходит, первым делом мы ставим батареи. Жилье — потом.

Кусков кивнул. Хороший человек. Понимал, что крыша над головой полезна только тем, у кого голова еще на плечах.

— Правильно, места гиблые, безопасность прежде всего. Рабочие партии отправлять только с прикрытием. В лесу одиночек резать будут.

— Нужны парные караулы и дозорные вышки. Особенно тщательно смотреть ночью — наверняка будут к нам подбираться. Для работ у меня есть запас пил и топоров, а также гвозди. Закупил по случаю в Англии. Стратегический запас, мать его.

Кусков посмотрел на меня с легким удивлением.

— Вы предусмотрительны, граф!

— Да бросьте. Сюда чего ни вези, всё нужно будет. Кстати, с провиантом у вас что?

— Плохо.

Блин. Лучше бы он начал юлить. Когда русский хозяйственник говорит «плохо», значит, реально уже полная задница!

— Насколько?

— Кадьякцы запасов почти не сделали. Они и так-то люди легкомысленные, а тут их еще и вечно гоняли на промысел: Компания требует бобров, а не полные кладовые. У промышленных тоже негусто. Трофейная рыба поможет, но ненадолго.

— Черт, так на что же вы рассчитывали?

— Нам провиант обычно привозят из Охотска или Петропавловска. Только вот в этот раз не получилось. — Это отчего же?

Кусков скривился.

— Море здесь сложное, злое, а суда компанейские построены плохо. Капитанов мало, штурманов еще меньше. В этом году четыре судна потеряли. То провиант не приходит, то шкуры вывезти некому! — Вот как? И сколько шкур лежит? — Ну, здесь-то немного. Колоши мешали добыче, вот и не запаслись. А на Алеутских островах, на Уналашке — до девятисот тысяч котиковых шкур! Лежат себе, портятся. В Кантон бы их, да не на чем.

Тут я аж рассмеялся. Коротко и нехорошо. И вот в эту контору я вложил свои деньги?

— Прекрасно, просто прекрасно! То есть люди голодают, товар гниет, денег нет, корабли тонут. Зато начальство наверняка пишет красивые бумаги.

— Бумаги у нас исправные, — сухо сказал Кусков. — И выплаты на пай Александр Андреевич отменные держит, за что его в Петербурге и любят. С провиантом вот хуже… Ржаной муки — три пуда. Хлеба годами не видим. Только жиром с юколой и питаемся, прям как алеуты тут стали!

— Надо всё взять под учет. Кстати, о моих гвоздях: раз вы тут за Баранова по хозяйственной части, значит, и о цене надо с вами разговаривать. Почем возьмете?

Иван Александрович побагровел.

— У нас тут хороший гвоздь по двадцати рублей пуд идет, или по три шкуры.

Цена меня порадовала. Это в пять раз дороже, чем я платил в Англии. А если брать шкурками калана по местной невысокой цене и затем продать его в Кяхте или Кантоне — можно было озолотиться. — Ну, значит, сговоримся.

Увидав на палубе Ефимку, я подозвал его к себе.

— Найдешь Архипыча. Скажешь: мои ящики с гвоздями, инструментом и железом — под охрану. Без моего слова никому ни гвоздя. Даже если придет сам апостол Петр с плотницкой артелью.

— А ежели сам Баранов? — спросил Ефимка. — Баранову можно. Но пусть распишется в получении.

Ефимка моргнул, понял, что я почти не шучу, и убежал. К рассвету «Нева» снялась с якоря и перешла на новое место, в бухту, где мы с Кусковым должны были строить Ново-Архангельск.

Гавань оказалась отменной, но чужой берег добрым не бывает. Шлюпки ушли вперед, промеряя глубину. Матросы тянули лини, на баке кричали, вахтенные смотрели в воду так, будто там их сам черт караулил с трезубцем в лапах.

Новое место мне сразу понравилось. Высокий каменистый утес, удобная гавань, лес под боком. С моря можно прикрыть пушками. Сверху видно и воду, и часть берега. Не рай, конечно, но после индейской крепости-ловушки — почти Москва-Сити.

Мы с Кусковым быстро наметили контуры будущего поселения:

— Тут будет крепость. Там — склад. Ниже можно ставить амбары. Вода рядом. Лес рядом. Батареи где ставим?

В артиллерийском деле я понимал, как конь в ананасах. Но было понятно, что место должно быть открытое, так, чтобы простреливалась гавань и предполье у стен. Походив туда-сюда, мы с Повалишиным нашли три места для постановки пушек. Особенно мне понравилось местечко на мысе: тут можно было скрытно поставить батарею, да так, что подходящие суда и не заметят.

— Первым делом ставим пушки сюда! Повалишин, стоя на утесе, щурился, мерил сектор огня.

— Две пушки сюда. Одна ниже, к воде. Фальконеты можно к лесу, больше для страха.

— Пригодятся и фальконеты, — согласился я. — Только поставьте их так, чтобы кусты простреливались. Их, кстати, вырубить надо.

Повалишин посмотрел на лес.

— Верно. Тут мертвая зона.

— Вот ее и убей нахрен!

Вскоре началась высадка. Матросы с «Невы» тащили ящики, канаты, инструмент. Промышленные брались за топоры. Кадьякцы вытаскивали трофейные баты. Алеуты сновали вдоль воды, легкие, молчаливые, будто морская трава на ногах.

Разумеется, вскоре всё это стало превращаться в бардак. Пришлось руководить процессом:

— Народ, первым делом катите пушки. Вот сюда. Нет, не сюда, а сюда! Топоры распределить по партиям лесорубов. В лес без стрелков не ходить. Порох отдельно и под парусину. Бочонки с гвоздями, полосы железа — под охрану. Выдавать только под запись! Кто утащит хоть гвоздь без спроса, будет таскать пушку до второго пришествия.

Архипыч, поставленный к бочонкам, расправил плечи:

— Слыхали? Ко мне просто так не подходи, православные. Тут вам не лавка!

Ефимка сел рядом с дощечкой и угольком. — Кому сколько давать, барин? — Сколько Кусков скажет. И чтоб расписались.

— А ежели писать не умеют?

— Крест пусть ставят. Не умеют креститься — бей по рукам.

Кусков только хмыкнул. Пушки тянули с матом. Колеса вязли в сырой земле. Под стволы клали жерди, канаты резали ладони. Один матрос сорвался, едва не попал ногой под лафет. Его выдернули за ворот и тут же поставили обратно.

В лесу застучали топоры. Лиственницы падали тяжело, с треском, будто берег ломал кости. Пахло смолой, мокрой корой и потом. Промышленники споро обтесывали бревна, матросы катили стволы на жердях, кадьякцы тянули канаты, кто-то низко, без слов напевал.

В старой индейской крепости тоже пошла работа. Бараборы сожгли. Стены раскатали, лучшие венцы стаскивали к воде, вязали в плоты, шлюпками и батами тянули к Ново-Архангельску.

К полудню на утесе и на мысу уже стояли первые пушки. Пусть криво, на временных станках, зато стволами к гавани и лесу. Ниже обозначили ворота. Кусков колышками отметил будущий частокол, казарму, склад и дом правителя Баранова с конторой. Домик намечался небольшой — комната, контора, кухня.

Рядом я выбрал место и для своего дома. — Баранову дворец не нужен. Ему стол, крыша и где амбарные книги хранить. А вот мне надо бы попросторнее. Жена, двоюродная жена, слуги — сам понимаешь!

— Это верно.

Несколько дней мы пахали как заведенные. Для пороха выбрали сухое место выше воды. Пилы, топоры и канаты сложили возле временного навеса, мои гвозди поставили под отдельный караул. Вскоре берег было не узнать: у пушек стояли мокрые расчеты. На лесной кромке торчали парные посты. У кромки воды появились штабеля бревен. Над кострами шел дым.

Начали частокол, устроили лазарет для раненных в неудачном штурме и заболевших от ледяной воды. В очередной раз я порадовался собственному (Фединому) слоновьему здоровью. Под ливнем побывал, в речке с ледяной водой искупался, и ничего!

Обходя караулы, я проверял всё подряд: порох, гвозди, лодки, инструмент, людей у леса.

— Одному за кусты не ходить, — сказал я очередному посту. — Даже по большой нужде. Особенно по большой нужде. Колошам всё равно, с какой головы брать скальп — с верхней или…

Матросы мрачно заржали.

На следующее утро мы собирались начать закладку амбаров. Но утро преподнесло сюрприз. Не успели мы позавтракать, как на берегу ударили в привезенную с «Невы» рынду. Потом донесся крик:

— Парус! С моря!

Работа на берегу замерла. Я поднял трубу. Из-за серой полосы воды шел бриг. Приближался уверенно, без суеты, будто гавань эта была его. На гафеле — английский флаг.

— Пушки зарядить, но не показывать. — сказал я. — Укрыть до поры ветками. Рабочих от воды убрать. Кадьякцам толпой к берегу не лезть. Русский флаг поднять!