Нет, серьёзно. А чего бы не сходить?

Вряд ли после вчерашнего лютого ливня индейцы там очень уж сильно шарились. Сидят, наверно, в крепости и не жужжат. Конечно если я умудрился посеять пистолет прямо у ворот крепости — тогда всё. Пиши пропало. Но вдруг еще найдется?

Кусков нашёл мне проводника — тощего кадьякца с лицом человека, давно переставшего удивляться глупостям, творимым белыми людьми.

— Место знает, — отрекомендовал его промышленник. — Все окрестности знает, байдаркой править отменно умеет. Зовут Тыгак.

— Отлично. Только если я произнесу неправильно, чур пусть сразу не убивает!

Услышав мою идею, Архипыч схватился за голову:

— Да чтож это такое деется! Батюшка Фёдор Иваныч, ну зачем вам этот пистолет? С кем вы тут дуэли крутить собралися, а? С медведем?

А Ефимка сразу запросился пойти со мной.

— Вашсясьво, зачем вам самим по кустам шарить? Просто покажете, где в тот раз были, да и подождете, а я поищу!

Смотрю, парень молодой, весь горит энтузиазмом. Показать себя охота. Я приметно таким же был в его годы.

Таким же дураком.

— Ладно, с нами пойдёшь. Но геройствовать запрещаю: мы там уже наворочали по самое не балуйся… Короче, берем тебя на вакансию носильщика. Если начнёшь лезть, куда не надо — там и оставлю. А Лисянскому скажу, мол пал Ефим Сергунов смертью храбрых.

Ефимка судорожно кивнул.

— Понял.

Архипыч перекрестил его, потом меня, потом штуцер. Штуцер — особенно старательно.

— Батюшка, вы бы хоть раз с дурью вашей не лезли в пекло!

— Ты что, Захар Архипыч, какой нынче скучный? Может, завидуешь нам? А что, пойдем вместе: приманку из тебя сделаем, как в прошлый раз, на Тенерифе. Пойдешь?

Бедный лакей аж затрясся, так не по душе пришлись ему воспоминания о канарском приключении.

Архипыч возвел очи горе.

— Господи, спаси и помилуй! Ну за что мне граф такой шебутной достался? Не иначе, грехи тяжкие замаливаю!

Но больше к нам не приставал.

Идти решили утром. Я думал, мы прогуляемся примерно по тому же маршруту, каким шел на крепость наш неудачливый отряд. Но Тыгак удивил меня, подогнав ранним утром трехместный каяк. Частично жестами, частично словами он объяснил, что идти тем же путём опасно: надо будет подплыть с другой стороны

В байдарку мы грузились так, будто собирались не на разведку, а украсть у моря собственную смерть и ещё попросить сдачу. Тыгак запрыгнул в нрее первым — легко и непринужденно, как я бы сел за ломберный стол.

А вот нам с Ефимкой пришлось помучиться.

Алеутская байдарка оказалась чрезвычайно узкой и неустойчивой. Намного, намного уже и неустойчивей туристических байдарок! С непривычки я чуть ее не опрокинул. Кадьякец спас положение, энергично работая веслом.

— Ваше сиятельство, не качайтесь, — прошептал Ефимка.

Впрочем, я скоро приноровился. Если умеешь держать равновесие на серфе, к байдарке тоже привыкнешь.

Мы пошли вдоль берега, покачиваясь на невысокой волне. Тыгак ловко, беззвучно опускал в темную пенистую воду весло. Нам он тоже выдал весла, но попытки грести пресек. Оказалось, они нужны для того чтобы поддерживать в узкой лодке равновесие, буквально отпихиваясь от воды, если начинает валить набок.

Берег подошёл из тумана неожиданно близко. Камни, мокрая трава, корни, чёрные стволы. Тыгак ткнул веслом в сторону узкой тени между кустами.

— Там.

Высадились, дружно втащили каяк на берег. Лес встретил мокрой хвоей, запахом грибной гнили. Тыгак шёл первым, бесшумно мелькая между деревьями. Мы с Ефимкой старались выглядеть не хуже, но получалось… как всегда.

Наконец, Тыгак остановился у склона и показал вверх. Между редких деревьев просматривались темные стены тлинклитской крепости. Явственно запахло дымом.

Окинул взглядом окрестности, припоминая, где находился во время штурма. Тыгак с опаской посматривал по сторонам. От крепости доносились обрывки далеких голосов тлинклитов, да и

— Слышь, Ефим. Давай так сделаем: я залезу вон на ту ель, буду тебя прикрывать. А ты поищи вон там и там. Только штуцер потом подай: я с ним не залезу.

Старая, угрюмая ель росла метрах в трехстах от крепости.

Примерившись, я полез на нее, стараясь действовать тихо. С собой прихватил связку линька.

Эх, и неприятно карабкаться на старое хвойное дерево! Я цеплялся, скользил, шипел, ругался одними губами и дважды едва не навернулся вниз. Ель оказалась насквозь мокрая, кора — как спина старого крокодила.

— Давайте, вашсиясьво — прошептал снизу Ефимка, и я скинул ему веревку.

Он закрепил на ней штуцер. Медленно, осторожно я поднял его, устроился поудобнее. Свернул валиком плащ, устроил в развилку сучьев, ствол положил на него, ремнём притянул к суку, чтобы не плясало. Левый локоть упёр в ствол дерева. Приклад к щеке.

Приложил глаз к трубе, и крепость вдруг стала близкой.

Сверху открывался кусок стены, ворота с поврежденным углом. Из серой мути выхватило узкую щель: бревно, чёрное пятно от огня, край бойницы, мокрый настил, чужая рука, исчезнувшая за стеной.

Очень неудобная магия. Повернёшь чуть резче — всё уплыло, моргнёшь — цель пропала. Сердце стучало так, будто нанялось барабанщиком в гвардейский полк

— Видно? — прошептал снизу Ефимка.

— Нормально. Ну иди, ищи.

Парень ушел. Укрываясь в подлеске, он стал обшаривать окрестности в поисках моего Лепажа.

Ну а я остался наверху, рассматривая крепость. Все бы ничего, но налетели комары, да столько, что я вскоре возненавидел ель, крепость, собственную шею и всех людей, которым когда-либо нравилась охота.

Поначалу на стене было пустынно. Затем появился индеец, остановился у повреждённого угла, рассматривая его.

Наведя резкость, я рассмотрел его. Богатый плащ, белый орлиный пух в волосах. Рядом появилось еще несколько воинов. Один наклонился, другой показал на ворота, третий отступил, освобождая место.

Этот тип стоял боком, глядя вниз, туда, где во время штурма мы пытались жечь стену.

И тут я его узнал. Скаутлельт!

Точно, он. Ах ты, зараза!

И вот казалось бы — ну пришли мы искать пистолет. Поискали. Нашли (или нет) и тихонько так растворились в закате. Так нет! Рука сама собой потянулась за штуцером! Сама, клянусь!

Проверил полку. Сухо. Кремень — на месте. Отвел курок назад. Успокоил дыхание.

Не торопиться. Сейчас… Сейчас.

Крест из волосков лёг чуть ниже плеча.

Ветер слабый. Упор держит. Труба, вроде, не сбилась. И дистанция терпимая.

Скаутлельт остановился.

Спуск.

Треньк! Кремень дал искру, полка радостно вспыхнула.

Между этим маленьким огнём и большим ударом всегда есть доля мгновения, в которую человек успевает понять, что он уже всё испортил или всё сделал правильно, но узнать об этом всё равно не может.

Бейкер толкнул в плечо, и дым закрыл мир.

Грохот выстрела разорвал тишину.

Дым уходил медленно, рвано, мокрыми клочьями. В трубе метнулась стена. Бревно. Чёрное пятно. Край настила.

Скаутлельт дёрнулся, словно тело его вдруг забыло, как держится человек. Белый пух над головой взлетел, будто кто-то тряхнул маленькую подушку. Он сделал шаг назад — не по своей воле, а потому что земля под ним закончилась.

И исчез за стеной.

На миг крепость замолчала. После выстрела обычно ждёшь крика, суеты, ответного огня. А тут тишина, как пауза в карточной игре, когда шулер понял, что его поймали за руку, но ещё не решил, что делать дальше: переворачивать стол или хватать канделябр.

Потом на крепостью разнесся дикий вой. Люди заметались по стене. Кто-то бросился к месту, где упал вожак. Кто-то показывал в нашу сторону, другие орали так, будто хотели криком вернуть мёртвого с того света. Хлопнули несколько ружейных выстрелов, пули ушли в лес.

Но вскоре глазастые индейцы заметили выплывшее из ветвей «моей» елки облако дыма и начали стрелять по мне. Одна пуля ударила в ствол ниже меня, вторая — срезала ветку справа. Третья вошла в ствол так близко, что щепка царапнула мне щёку.

Тыгак внизу сказал одно слово.

Его не понял, но смысл был очевиден: валим. Валим, Федя, валим!

Прибежал Ефимка.

— Ваше сиятельство! — прошипел он. — Штуцер извольте!

Вот тут оказалось, что слезать с дерева после удачного выстрела гораздо труднее, чем лезть наверх для него! Быстро отцепил ремень. Ефимка принял Бейкер снизу, обеими руками, осторожно, будто младенца, уже успевшего убить вождя.

— Трубу не стукни!

— Да понял я!

— Понял он. Все всё понимают, пока стекло не хрустнет!

Слез я плохо, почти падением. Ветка хлестнула по уху, сапоги скользили по стволу.

— Скорей, вашсясьво, бегут уже! — паниковал Ефимка.

— Да иду я, иду, — прошипел я, сваливаясь с ели. — Жив?

— Я-то?

— Да не ты. Штуцер!

— Жив, чего ему сделается!

— Тогда и ты пока пригодишься. Лепаж нашел?

— Никак нет, не успел.

— Ладно, ну его к черту. Бежим отсюда нахрен, пока копья задницами не поймали!

И мы бросились наутек. За спиной раздавались крики, в лесу трещали ветки. Иногда хлопало ружьё — в лес, в туман, в страх, в тот самый куст, который, по мнению тлинкитов, только что принес их вождю смерть. Не знаю, гнались ли за нами. Возможно, что и нет: воображение в такие минуты честно работает на все двести процентов, рисуя всякие страсти.

Уже привычно мы прыгнули в байдарку (привычно едва не перевернув ее) и поплыли к Неве. Тыгак, сбросив маску безразличия, теперь смотрел на нас с плохо скрываемым ужасом. Понял, сын лесов, что можем не только утопить, но и пристрелить.

На палубе уже стояли люди. Матросы, промышленники, офицеры — все смотрели то на берег, то на нас.

Ефимка вдруг понял, что сейчас к нам будут очень серьезные вопросы, и что держит он не просто ружьё, а вещественное доказательство барской дурости. Осознав все это, парень попытался спрятать ружье за спину, что ожидаемо не получилось: длинный ствол Бейкера обличающе торчал из-за его спины.

Первым у трапа оказался Лисянский.

Юрий Фёдорович оглядел меня, Ефимку, мокрую одежду, грязь на сапогах, штуцер с трубой и сказал:

— Где вы пропадали, граф?

— Ээээ, ну, гулял. Осматривал берег. А что такого?

Тут (очень вовремя) из крепости донёсся новый приступ индейского воя.

Лисянский перевёл взгляд туда.

— На берегу, кажется, тоже вас заметили. И запомнили не с лучшей стороны!

— Ничего не знаю. Мы вели себя вполне прилично!

— Граф, на моём корабле люди обычно сообщают, куда уходят с оружием.

— Шутите? Тут без оружия и шагу нельзя ступить! Хотите стать моей нянькой?

— Ни в коем случае, — сухо сказал он. — Не хочу поседеть раньше времени.

Повалишин подошёл, осмотрел меня, затем — на штуцер Бейкера.

— Стреляли? Прицел выдержал?

— Что ему будет? Он много крепче, чем моя нервная система.

Лейтенант снова глянул на крепость, где вновь поднялся вой, и воздержался от дальнейших расспросов.

Ефимку тут же окружили матросы, стали шепотом расспрашивать. Парень, став центром внимания, сиял, как самовар и, судя пор всему, болтал лишнего.

Архипыч схватил его за рукав и прошипел:

— Рот закрой, ирод. Герой нашёлся. Сейчас из твоей болтовни всем нам верёвку свяжут.

— Так ведь…

— Молчать!

Подошла Моана, с тревогой заглянула мне в лицо.

— Федя сделать так, что плохой дом кричать?

Успокаивающе обняв ее, склонил ее голову себе на плечо, погладил шелковистые, цвета воронова крыла, волосы.

— Плохой дом сам начал.

— Федя всегда так говорит, когда сделать хуже.

— Лучше. Ну что ты, глупышка? Все к лучшему!

Кажется, Моана мне не поверила.

— Важный человек? — спросила она.

Я посмотрел на крепость.

— Да.

— Тогда за ним придут тени.

— Так ему и надо.

Всю ночь крепость не спала.

Сначала оттуда неслись крики, затем — вой, потом — отдельные выстрелы. На стенах метались огни. То быстро, будто внутри бегали люди, то медленно, будто кто-то шёл с факелом и не знал, куда теперь податься.

На «Неве» тоже никто толком не ложился. Как будто все что-то предчуствовали.

* * *

К рассвету крики стихли. Не было обычных движений на стене. Не мелькали головы. Не торчали ружейные стволы. Не ругались, не пели, не стреляли в белый свет, не показывали нам, какие мы лохи, а они — молодцы.

Ничего. Только мокрые брёвна, серая утренняя муть и вороны. Над крепостью кружили на удивление много ворон. Слишком много для места, где, по идее, сидит бодрый и боеспособный гарнизон.

Марсовый дозорный первым сказал:

— В крепости тихо. И на стенах никого нет.

— Спасибо, братец, — пробормотал я. — Без тебя мы бы подумали, они там бал дают.

Вороны садились на верх, взлетали, снова садились и вообще вели себя как хозяева.

— Будто пустая, — сказал Повалишин.

Лисянский опустил трубу и посмотрел на меня.

— Любопытное совпадение, граф. Ваш вчерашний осмотр берега — и ночное беспокойство в крепости.

— Юрий Фёдорович, я давно заметил: чем внимательнее смотришь на мир, тем сильнее он всматривается в тебя. Я не виноват, что от этого зрелища его плющит и колбасит!

Капитан сделал сложное лицо и отошел от меня подальше.

Промышленник Кусков, щурясь, все еще внимательно осматривал берег.

— Надо бы проверит, что там происходит. Пойду спрошу правителя, может, даст приказ на разведку сходить!

Он ушел, а через несколько минут на палубу вышел бледный Баранов.

Выглядел он прескверно.

— Как рука, Александр Андреевич? — участливо спросил я его.

— Плохо. Болит. Хоть и прошло навылет, всё одно — больно. Но ничего. Вы лучше дайте посмотреть, что там у диких творится!

Лисянский взял подзорную трубу, Повалишин — свою.

Баранов поморщился от боли и тоже потребовал посмотреть.

— У берега песок посмотрите! — подсказал Кусков. — Если каноэ снимались ночью, следы будут.

Офицеры и промышленники, передавая друг другу подзорные трубы, во все глаза рассматривали крепость. И над палубой все громче раздавались разговоры: крепость оставлена.

— Очень похоже, что ушли они, Александр Андреевич! — возбужденно говорил Кусков. — Вон, воронья сколько налетело! И не видно никого на стенах-то!

— Не единого дымка не вьётся! — поддержал разговор Лисянский. — Очень необычно для жилого места.

Баранов сразу ожил.

— Людей готовить к высадке! Внутрь толпой не лезть. Стрелков высылаем вперёд. Кусков — твоих давай к воде. Господа офицеры, прошу пушки держать наготове. А ну как это засада?

Промышленники зашевелились. На лицах у них появилось то выражение, с каким люди подходят к двери, за которой лежит старый долг. Было сразу понятно: им страшно хотелось продолжить промысел, добыть до зимы еще хоть сколько-то драгоценных морских бобров.

Вскоре от Невы отвалил баркас под командой Повалишина. Подплыли на ружейный выстрел к крепости, помахали белым флагом.

Тихо.

Подплыли ближе, высадились на берег. Пара матросов подошли к стенам, стали разглядывать внутренности крепости через щели в частоколе. Затем замахали руками.

— Ну все, — со слезой в голосе молвил Баранов. — Сбежали-таки, супостаты.

Над палубой вознеслись восторженные крики. Наверное, один я не радовался.

Ушли-то они ушли. А где наши пленные?