Огонь зашипел. Пакля погасла сразу, смолистые факелы ещё пыталась чего-то из себя изображать, но дождь бил сверху так старательно, будто тлинкиты заранее занесли ему хороший откат серебром. Пламя на брёвнах стен быстро свернулся и сдох, залив все сизым дымом.

Матросы не сдавались. Стаскивали парусиновые куртки, пытались прикрыть ими огонь.

— Ещё паклю! — крикнул кто-то у ворот.

— Она мокрая!

— Сухую найди!

— Где? У Господа из бороды вырвать⁈

Индейцы со стены аж завыли от радости. Суки в перьях!

Мы, конечно, сами хороши, — думал я, вглядываясь сквозь струи дождя в бойницы на стене. Пришли жечь крепость в стране, где солнечный день бывает реже, чем в Питере. Результат немного предсказуем.

Ничего, будем считать это разведкой боем. Сейчас вернемся на корабль и обмозгуем это дело еще раз.

Пальба потихоньку стихла: ружья начали капризничать. Кремни бесполезно щёлкали, порох шипел на полках люди скользили, падали, поднимались и снова лезли вперёд.

Повалишин вынырнул из дыма сбоку, мокрый до нитки и злой.

— Вода в реке прибывает! Через четверть часа пушки обратно не вытащим! — прокричал он Баранову.

А вот это уже было скверно.

— Александр Андреевич! — крикнул я. — Сейчас не отойдём — нас тут вода добьёт раньше колошей!

Баранов обернулся, оценил обстановку и принял единственно верное в этих условиях решение.

— Отходить! — рявкнул правитель. — Раненых брать с собой! Порох не бросать! Стрелки — в прикрытие!

— Матросы! — крикнул я. — Двое к раненым! Остальные — к канатам! Не бежать, мать вашу. Назад идём чинно: кто упадёт — поднимем, кто побежит, задрав портки — женю на этой пушке. И приданое выдам. Ядро на шею!

Кто-то рядом хрипло заржал, матросы начали зубоскалить. Отлично. Уныния надо всеми силами избегать. А пока человек смеётся, он ещё на многое способен.

Отход всегда хуже атаки. Вперёд человек идет, надеясь на победу. Назад отходит, уже зная правду, и всё равно должен тащить при этом раненого, ружьё, порох и собственную мокрую шкуру.

Повалишин держал прикрытие у пушек, промышленники вытаскивали своих. Кадьякцы помогали у воды, не обращая внимания на дождь. Последними отходили «поджигатели», зло оглядываясь на ворота, словно те им должны остались.

— Не коситесь, братцы! — крикнул я. — Ворота не убегут. Еще вернемся!

И тут случилось прямо противоположное: заскрипели петли, и в воротах появилась щель. В ней тут же замелькали фигуры колошей. Несколько воинов с завыванием бросились на нас.

Не бежали — вывалились рывком, точно их сама крепость выплюнула нам в спину.

Последний из наших матросов, раненый в ногу, отстал шагов на десять. Двое наших вели его под руки, но он всё время оседал, видно, ослабев от потери крови.

Ближайший колош с намокшим орлиным пухом в волосах уже прыгал к нему с копьём наперевес. За ним бежали еще несколько фигур в зверских деревянных личинах, вооруженные топорами и ножами.

Наши матросы оглянулись, один остался при раненом, другой взялся за ружье. Но он был один! И из оружия — один-единственный штык.

Не раздумывая, я рванул вперёд. И только подбегая к матросам понял, что бегу, по сути, на гибель. Стрелять не из чего — всё насквозь промокло. А холодняка у меня нет: мушкетонам штыки не положены!

Единственной надеждой оставались Лепажи.

Весь бой они лежали за пазухой, под сюртуком и плащом. Но только вот после такого ливня даже за пазухой могло отсыреть что угодно. А главное — когда я нажму на спуск, полка с порохом откроется, и ее сразу зальет водой!

— Ну же, красавцы, не подведите папочку, — прошипел я, выхватывая одной рукой первый пистолет, другой — срывая с головы цилиндр.

Выставил многострадальный цилиндр перед собой, пистолет быстро сунул внутрь, прикрыв замок с полкой от дождя, как последнюю свечку на ветру. Колош уже заносил копьё, матрос падал. Один его товарищ отбивался штыком от пары индейцев с томагавками, другой — держал раненого и орал очень русские, крайне подходящие случаю слова.

Привычным движением я взвёл курок и выстрелил почти в упор.

— БАХХ!!!

Лепаж хлопнул, меня окутало дымом. Ближайший колош будто споткнулся о невидимую верёвку и рухнул лицом в грязь; второй дёрнулся назад, и этим подарил нам целую секунду.

— Тащите раненого! — заорал я, выхватывая второй пистолет.

Передо мною из дождя и дыма выросла вторая индейская фигура. Быстро стреляю в него:

— БАХХ!

Все, выстрелов больше нет. Отвоевался Федя.

И тут сзади сквозь шум дождя и крики слышится хлюпающий звук множества шагов.

— Вашблагородие, тикайте! Мы их ужо сейчас ухайдакаем!

Это подоспели на помощь матросы с Невы.

Индейцы, увидев наставленные на них штыки, как-то резко отступили. Видимо, воевать один-на-один не входило в их планы.

В относительном порядке мы отступили к реке.

Она уже была другой. Воды прибыло, наверное, втрое, и с каждой минутой поток становился все полноводнее и быстрее. Мутная вода несла ветки, коряги, и целые стволы. А ведь мы не без труда перетащили здесь пушки даже в прошлый раз, пока она была еще ручейком!

Одна из пушек встала посреди потока, как упрямый пьяница у кабацкой двери. Проклятые маленькие корабельные колесики заклинило между валунами.

— Разом! — орал Повалишин. — Разом, сукины дети!

Матросы и промышленники навалились вместе. Не дожидаясь персонального приглашения, я схватил канат рядом с ними. Вода сносила с ног, и, хоть и казалась холоднее льда, тело под ее напором буквально горело. Кто-то упал, его поволокло течением. Еле поймали.

— Лейтенант. Надо колесо освободить! — заорал я Повалишину. — Лом давайте, или банник!

Наконец, они сообразили, что к чему. Один кадьякец нырнул к колесу, его выдернули за ворот. Пушка дрогнула, сдвинулась и пошла.

— Вот! — заорал я. — Даже эта дура поняла, — пора сваливать!

Баранов, раненый в руку, еле шел, но от помощи отказывался.

— Будьте милостивы, Александр Андреевич! — упрашивал его Кусков. — Позвольте, мы вас понесём. Вон, кровища-то хлещет по сю пору!

Тот отрицательно помотал головой в мокром нелепом парике.

— Господа, не ссорьтесь! — крикнул я. — Нести правителя будем по очереди. Как святыню!

Все опять заржали. Даже сам Баранов чуть улыбнулся.

Наконец, вымокнув до нитки, мы вернулись в полевой лагерь. Раненый Баранов остался со своими людьми, а я с Повалишиным на баркасе переправился на «Неву».

— Чертов дождь! — ругался дорогой лейтенант. — Если бы не он — спалили бы мы их подчистую!

— Не уверен, — осадил его я. — Дерево стен было очень мокрым и не занималось. Нужен другой подход… Нужна хитрость.

На корабле меня встретили супруга и Архипыч.

Моана, надо отдать ей должное, вела себя мужественно: не бросалась на шею с причитаниями, лишь подошла и провела руками по моей одежде, проверяя, не ранен ли я.

Теа что-то тихо сказала. Моана перевела:

— Плохой дом смеётся?

— Пока, — сказал я. — У каждого дома бывает последний смешок. Просто этот, зараза, с хорошими стенами.

Моана посмотрела на берег. Дождь уже слабел, но крепость всё равно пряталась в серой мути.

— Федя злой.

— Федя мокрый.

— Нет. Мокрый Федя ругается. Злой Федя думает.

Вот ведь женщина. Живёшь себе, строишь из себя загадочного графа, а тебя читают как долговую расписку.

Зато Архипыч раскричался не на шутку:

— Батюшка граф, Фёдор Иваныч! Уж коль ты твердо решил сгинуть от железа бусурманского, я препятствовать не могу: славная смерть в бою Государю анпиратору и Богу угодна. Но зачем же под дождем-то мокнуть? Цилиндр — то ваш где?

— Потерял у ворот. Черт, и Лепаж один посеял! — спохватился я.

— Ой, беда-беда!

— Да уж. Ладно, хва причитать. Идем, показывай, что вы там с прицелом наворотили!

Громыхая по палубе, пошли в каюту, где Ефимка ещё возился с Бейкером. В целом, можно сказать, что шалость удалась: над стволом штуцера, схваченная грубым железно-латунным кронштейном, сидела подзорная труба. Выглядело все корявенько, но вроде надежно.Министр сидел на сундуке и смотрел на изделие с сожалением.

Такую здоровую штуку он уже не мог утащить.

Ефимка, бледный от бессонной гордости, коснулся кронштейна черными от работы пальцами.

— Держится. Я сам проверял. Только стрелять надо пробовать. А то оно, может, видит далеко, да попадает куда попало.

— Мудро, — сказал я. — Почти вся европейская политика так устроена.

Архипыч хмыкнул, но сразу снова нахмурился.

— Трубу не попортили. Внутри две волосинки крестом поставили, как вы сказывали. Тонко вышло. Я думал, Ефимка ослепнет, пока возился.

— Ничо, не ослеп, — буркнул денщик. — Только глаз дёргается.

— Это от ума, — сказал я. — Ум вообще вредная штука. Особенно по утрам после штурма.

Поднял Бейкер. Штуцер стал заметно тяжелее. Труба тянула вниз и немного вбок, как чужое мнение на семейном совете. Но кронштейн не гулял, хомуты держали, курок взводился, шомпол проходил свободно. Архипыч всё-таки был хорошо вышколен на заряжание и уход за оружием.

— Пристрелять надо, — повторил Ефимка.

— Надо, — согласился я. — Вот завтра и займемся.

Утром мы всей нашей маленькой компанией поплыли на берег.

Лагерь Баранова выглядел уныло. Люди пытались высушить на кострах одежду, и над берегом, сливаясь с туманом, стлался едкий от мокрых поленьев дым. Пришлось ждать, пока туман развеется. Иначе стрелять больше чем на 200 шагов было невозможно.

Поставили на берегу доску. Углём вывели чёрное пятно. Сначала я пристрелял штуцер шагов на семьдесят. Потом стали отодвигать мишень все дальше и дальше.

Ефимка бегал смотреть попадания, Архипыч заряжал, с сомнением осматривая конструкцию после каждого выстрела:

— Держите крепче, батюшка. Труба-то она, может, и видит, да голова у неё стеклянная.

— У многих начальников так же, Архипыч. Ничего, служат!

Первый выстрел ушёл ниже. Подложили тонкую латунную пластинку, подтянули винт. Крест из волосков в трубе дрожал, но держался.

Второй выстрел ушёл правее.

Ещё поправка. Ещё винт. Ещё выстрел.

Третий лёг ближе. Четвёртый ударил почти в метку. Пятый сорвал край угольного пятна.

Постепенно вокруг нас собралась толпа. Рыжий промышленник, тот самый, что вчера шутил про пулю, почесал бороду и сказал серьезным тоном:

— Чёртова труба. Этак можно и на версту попасть!

Впрочем, быстро выяснилось, что «попасть на версту» никак не получится. Пуля из-за большого калибра быстро теряла скорость и клонилась к низу. Уже на дальность в сто сажен надо было целиться на два аршина выше цели. Стрелять на сто пять десять сажен было почти невозможно: пуля падала вниз на траектории на добрых 3–4 метра.

— Знаете что, господа мастеровые, а наладьте-ка вы мне прицел на сто сажен, — приказал я Архипыч. — Ближе я и и так попаду.

На шум стрельбы пришел Баранов. Выглядело он скверно — рука перевязи, лицо серое, злое. Но глаза — живые.

Он подошёл, кивнул на штуцер:

— Что задумали, граф?

— Да нечего, собственно. Так, на медведей охотиться. А что?

Баранов долго, с сомнением, смотрел на меня. Потом перевел взгляд на крепость.

— Самовольничать не вздумайте, граф.

— Да что вы! Да как вы могли подумать! Я же мухи не обижу.

Правитель окинул меня мрачно-проницательным взглядом.

— Муху-то вы, может, и не обидите. А вот остальных…

— Оставьте эти глупые мысли, Александр Андреевич. Как рука?

— Плохо, граф! — поморщился Баранов. — Жечь начинает. Колоши иной раз свои пули ядом мажут. Чувствую, долго теперь проболею!

Постояв еще немного, Баранов ушел в свой шатер — видно, действительно чувствовал нездоровье. А я задумался. Вот если действительно правитель сляжет — кто тут будет командовать?

Лисянский? Но он — капитан, а не правитель. К тому же Юрий Федорович рано или поздно все равно отсюда уплывет.

Кусков? Ну, он явно разбирается в зверином промысле. Но не более того. А тут нужен человек с кругозором.

И тут встает вопрос о иерархии местных начальников. Вот скажем, некий граф Федор Толстой. Крупный акционер компании. Может, не директор, но близко к тому. Да и еще, ко всему прочему — плейбой, миллионер (ну, почти), филантроп. Пуркуа бы не па?

Пока я обкатывал в голове эти смутные, но приятные мысли, штуцер, наконец, пристреляли. Теперь можно было уверенно валить врага на сто сажен, и вполне надежно попадать на сто пятьдесят. Дальше, увы, пуля просто клевала вниз. Впрочем, в местных туманах и на сто пятьдесят прицелиться — тот еще квест!

Настало обеденное время, нас пригласили к костру.

Местная пища оказалась, мягко говоря, своеобразной. Едой это могли назвать лишь люди с крепкой верой в Господа и крайне слабым воображением.

На куске коры лежала сушёная рыба — такая твёрдая, что ею можно было не только питаться, но и отбиваться от кредиторов. Рядом темнели ломти моржового мяса. Жевалось оно как сапог старого солдата, зато, вероятно, воспитывало характер.

Отдельно стоял жир.

Просто жир! Алеуты и кадьякцы лопали его совершенно спокойно, как мы в России едим хлеб. Промышленники тоже не жеманились: резали ножом, закусывали рыбой и выглядели вполне довольными жизнью людьми.

— Ваше сиятельство, отведайте, — сказал рыжий промышленник и протянул мне кусок, похожий на свечу, пережившую кораблекрушение.

— Это что?

— Жир.

— Вижу. Вопрос в другом: чей?

Он задумался.

— Да чей Бог послал!

Ну, я попробовал. Что можно сказать? Бог тут, судя по столу, посылал в основном морских чудовищ и испытания для желудка. Мне в жизни разного довелось попробовать, вплоть до жареных тараканов в Пномпене, но вот этот вот ужин а-ля фуршет на острове Ситка уверенно пробивался в ТОП-3 самыъ экзотичных блюд.

Кадьякец молча положил рядом горсть сушёной икры, какие-то кислые ягоды и полоску вяленого тюленьего мяса. Потом добавил пучок морской травы.

— Вот, — сказал я. — Учитесь: человек сделал себе салат. Не хватает только уксуса, фарфора и лакея!

Промышленники заржали.

Попробовал сушеную рыбу. Мать моя женщина!

— Хороша! — похвалил я, когда челюсть пришла в норму. — А в пушку ее зарядить вместо ядер не пробовали?

Все снова взоржали, аки кони.

— Что вы вашсясьво, кочевряжитесь? Мы всю жизнь юколу эту едим, — сказал молодой промышленник.

— Беда. У вас тут вся трапеза устроена так, чтобы человек заранее привык к смерти и потом шторма не боялся. Вам бы картошечку сюда, жареную. Мммм…

Все недоуменно переглянулись. Похоже, такого зверя они не знали.

Рыжий подвинул мне китятину.

— Ежели юкола тверда, вот это пожуйте. Оно мягкое.

— После юколы вашей и приклад штуцера покажется мягким!

В общем, я ел, грел пальцы у костра, посматривал на крепость и лелеял одну мыслишку.

Вчера в суматохе был потерян один из Лепажей. Это было прям очень печально! Во-первых, лишний ствол в ближнем бою мог сыграть свою роль — точь-в-точь как вчера возле ворот крепости. Во-вторых, Лепажи — это всё-таки дуэльные пистолеты. Их должно быть два!

И тут-то меня начала точить мысль. Может сходить, поискать?