Февраль, три месяца спустя

Проходя мимо здания ФБР, Уэсли прижал к боку кожаный портфель и окинул взглядом оживленное движение и толпы суетящихся людей на Пенсильвания-авеню. В целом он был вполне доволен своей жизнью. Президент назначил его своим пресс-секретарем, а для человека его возраста это был практически потолок карьеры.

Теперь, спустя две недели после инаугурации Брюса Янсена, Уэсли уже окончательно привык к шумным улицам и суматошному ритму Вашингтона. Его роскошные апартаменты в кондоминиуме «Резиденсис» на Маркет-сквер были верхом великолепия и располагались так близко к Белому дому, что туда можно было не спеша дойти пешком за пятнадцать минут. Личных расходов он практически не нес, по праву считался одним из самых завидных холостяков в городе, в его распоряжении всегда был личный водитель, а пресса пока носила молодого пресс-секретаря Белого дома на руках. Уэсли обожал свою новую жизнь, полную привилегий. Всё складывалось именно так, как он мечтал.

Или почти так.

Почти.

Ведь если прислушаться, под этой благополучной поверхностью уже улавливались тревожные нотки. Змей-искуситель в этом земном раю не дремал, и за закрытыми дверями Белого дома с каждым днем всё отчетливее сгущалась гнетущая, тревожная атмосфера.

Первые недели после трагедии, случившейся три месяца назад, Янсен не появлялся на публике. Одни поговаривали, что он работает день и ночь напролет, другие — что он топит свое горе в стакане. Слухи о его душевном состоянии плодились с невероятной силой, но будущий вице-президент Лернер, никогда прежде не отличавшийся особой теплотой к Янсену, сумел успокоить общественность. Он заявил, что Брюс Янсен держится молодцом, насколько это вообще возможно в его обстоятельствах. И когда сенатор Янсен наконец появился на телеэкранах — собранный, хотя и бесконечно печальный — и рассказал, как день за днем преодолевает скорбь и шок, как постепенно возвращается к жизни и как твердо намерен стать лучшим президентом в истории страны, ни у кого не осталось сомнений: перед ними не просто выдающаяся личность, но и сильный лидер, который обязательно сдержит свое слово. Нация увидела волевого руководителя, настоящего мужчину — именно такого, каким и должен быть президент США. Человека, слепленного из особого теста, рецепт которого доступен лишь избранным единицам.

Всякий раз, видя, как Янсен борется со своей скорбью и тем колоссальным бременем, что ложилось на его плечи, Уэсли проникался к шефу всё более глубокой преданностью. Он готов был вкалывать до седьмого пота ради этого человека и сделать всё, чтобы ни одно пятнышко не легло на его репутацию. Он намерен был защищать его всеми силами и знаниями — так, как только мог и должен был делать первоклассный пресс-секретарь.

Затем наступил Новый год, повалил снег, и Уэсли вместе с остальными членами будущей администрации собрался в загородном поместье Янсена в Онаноке, чтобы шумно и торжественно отметить начало предстоящего четырехлетнего цикла. Масштабы роскоши поразили многих — включая самого Уэсли. Большинство, конечно, знало, что семейная сеть аптек клана Янсенов входит в топ-25 крупнейших компаний страны, но мало кто до конца осознавал, какие колоссальные богатства это приносит владельцам. Но когда сосновый бор расступился и взорам гостей открылись пятнадцать гигантских бревенчатых пагод, выстроенных из отполированных до зеркального блеска стволов красного дерева и припорошенных свежим снегом, все невольно замерли. За узорчатой кованой оградой раскинулось настоящее царство безграничной роскоши, и Уэсли мысленно поблагодарил Создателя за свою интуицию. Слава богу, на этот вечер он допустил лишь тщательно отобранных, так называемых «серьезных» журналистов. К чему провоцировать банальную зависть? Нет, писакам из желтой прессы здесь ловить было нечего, да и рядовому нищему избирателю, чей мир ограничен мусорными баками, разрухой и ежедневной грызней в трейлерных парках Мэриленда или Джорджии, вовсе не обязательно было видеть всё это великолепие.

Янсен встречал гостей с темными кругами под глазами, однако каждого тепло обнимал и желал хорошего вечера. Дональд Беглаубтер стоял в очереди приветствия прямо перед Уэсли, разодетый в пух и прах. Под руку он держал ледяную блондинку, которая, по слухам, всерьез раздумывала над его предложением руки и сердца. Уэсли никогда раньше ее не видел — и Дональду очень повезло, потому что фигурка блондинки в облегающем сатиновом платье была просто умопомрачительной.

— Ты только не волнуйся, дорогая, — услышал он шепот Дональда, обращенный к спутнице. — Всё будет отлично. Брюс Янсен очень простой и душевный человек.

Уэсли огляделся. Зрелище было торжественным и вместе с тем по-своему трогательным. Здесь собрались те, кто бок о бок, засучив рукава, прошел через всю изнурительную избирательную кампанию; те, кто искренне верил в идеи Янсена и знал себе цену. Координаторы местных предвыборных штабов, сборщики пожертвований, лоббисты и простые клерки; здесь были Лэнс Бёртон, Томас Сандерленд и все остальные, кто прошлый год безвылазно провел в душном предвыборном автобусе, работая на износ ради веры в то, что Америке давно пора измениться к лучшему. Были все. Все, кроме Догги. Уэсли не видел ее со дня трагедии, но от общих знакомых знал, что ей сейчас чертовски тяжело. Дональд передал ей, что за ней забронировано место в администрации Белого дома — Янсен считал своим долгом отблагодарить ее за титанический труд во время предвыборной гонки, — однако на этот новогодний вечер приглашать ее не стали. При всей своей доброте Янсен понимал, что для одной ночи это будет слишком тяжелым испытанием и лишним поводом для бередящих душу расспросов.

Сам Янсен большую часть вечера провел в углу оформленной под рококо гостиной с длинными пурпурными портьерами и хрустальными люстрами, которых хватило бы на освещение «Мэдисон-сквер-гарден». Ближе к полуночи нашлось немало женщин, горевших желанием утешить одинокого сенатора, — действительно немало. Но были и те, кто держался на почтительном расстоянии, хотя их шансы в долгосрочной перспективе стать первой леди страны были куда выше. В кулуарах поговаривали о некоем «проклятии Кеннеди»[30], нависшем над женщинами, к которым Янсен проявлял симпатию, и кому хотелось стать третьей жертвой в этой скорбной статистике? Уж точно не самым умным из них. Спутница Уэсли в тот вечер выдающимся умом не отличалась. Он прекрасно видел, что она без раздумий променяла бы его компанию на приватную беседу в личных покоях Янсена, и потому на следующий же день без сожаления с ней расстался.

Тем не менее Янсен стойко выдержал всеобщее внимание. Аристократическое воспитание и привычки семьи, принимавшей у себя высший свет на протяжении поколений, взяли верх над личной драмой, хотя Уэсли видел, что президент по-прежнему глубоко страдает. Вскоре после полуночи Янсен поднял бокал за Новый год и за будущую администрацию, пообещав соратникам, что под его руководством страну ждут великие и радикальные перемены. Уэсли заметил, как при слове «радикальные» некоторые из ближайших помощников удивленно приподняли брови, но сам он посчитал, что формулировка вполне уместна. На приеме присутствовали влиятельные медиамагнаты, так почему бы не продемонстрировать им, что Янсен полностью готов к бою? Да, «радикальные» — отличное слово. Что бы под ним ни подразумевалось.

Затем Янсен призвал гостей продолжать веселье, а сам удалился в свои покои. Все отнеслись к этому с пониманием. Он вежливо поцеловал в щеку нескольких близких знакомых и прошел мимо Уэсли, даже не взглянув на него. Вблизи всё становилось очевидным: этого человека нужно было беречь и оберегать всеми силами, если они хотели, чтобы он когда-нибудь снова стал прежним.

До 20 января — дня присяги Янсена в качестве сорок четвертого президента США — все вкалывали на износ. Предстояло утрясти сотни деталей, многие кандидатуры на министерские посты до последнего момента не могли пройти сквозь сито сурового отбора, устроенного главой администрации Сандерлендом. Уэсли не раз слышал, как тот на повышенных тонах спорил с сенатором за закрытыми дверями. Покидая эти совещания, Сандерленд частенько бывал бел как мел, но никогда не проронил ни слова о причинах разногласий. Очевидно, между ними зрел конфликт, но о его сути никто в штабе не имел ни малейшего представления.

Первые смутные подозрения закрались в душу Уэсли во время инаугурационной речи президента. Текст писал сам Уэсли, однако Янсен прямо на трибуне принялся импровизировать, и его отсебятина привнесла в выступление пугающие, зловещие нотки. Уэсли охватило странное, гнетущее чувство, когда он слушал, как Янсен легко отступает от формулировок, над которыми они корпели дни и ночи напролет. Казалось, за спиной у Уэсли происходит нечто такое, о чем он не имеет понятия, и он больше не может предугадать мысли своего патрона.

Впрочем, судя по всему, эти опасения разделял только он один. Весь мир слушал речь в полном восторге, а заголовки утренних газет пестрели хвалебными отзывами, отдавая дань уважения той невозмутимости и твердости, которую Янсен продемонстрировал при вступлении в должность. И хотя после убийства жены и сына сенатор заметно постарел, Уэсли вынужден был признать: человек, приносивший присягу перед Богом и нацией, выглядел тем, кто полностью держит ситуацию под контролем. И всё же из его уст прозвучали слова, которых Уэсли в первоначальном наброске не писал. Слова вроде «ложная безопасность», «бдительность», «правопорядок», «расплата» и «бескомпромиссность». В его выступлении сквозили горечь и пугающая непредсказуемость, суть которых Уэсли, сколько ни переслушивал запись, не мог сформулировать до конца. Позже выяснилось, что на эти странности обратили внимание и другие — в частности, аккредитованные при Белом доме репортеры и кое-кто из аппарата президента, но все сочли это издержками пережитого горя, и Уэсли постарался успокоиться.

Но в последние несколько дней всё тайное стало явным. Брюс Янсен стремительно менялся.

За прошедшие недели Уэсли пару раз пытался заговорить с главой администрации Томасом Сандерлендом о резких перепадах настроения у Янсена и о тех желчных нападках, которые президент всё чаще позволял себе в адрес органов исполнительной власти и судебной системы.

Сандерленд лишь отмахивался. Разве удивительно подобное поведение после всего того кошмара, через который прошел президент? Он советовал Уэсли не пороть горячку и подождать. Янсен — человек со стальным стержнем, но и у таких сильных мужчин бывают свои слабости, рассуждал Сандерленд. И если он не может позволить себе расслабиться в кругу своих соратников, то перед кем тогда прикажете это делать?

И Уэсли отступил. Процесс над Бадом Кёртисом должен был вот-что начаться, и это ложилось тяжким грузом на плечи президента. Любой человек на его месте испытывал бы колоссальный стресс, окажись его близкий родственник замешан в деле об убийстве. «Президент перенес тяжелейшую травму, но время лечит любые раны», — повторял Сандерленд, и Уэсли решил не нагнетать обстановку. В самом деле, что еще ему оставалось делать?

Суд над Бадом Кёртисом открывался со дня на день, и не один президент страдал в сложившейся ситуации. Для Догги Роджерс это время было настоящим кошмаром — что вполне естественно и понятно. С самого первого дня в Белом доме она ни разу не улыбнулась. День за днем она сидела в своем тесном кабинете под безжизненным светом люминесцентных ламп — замкнутая, уязвимая и безмолвная.

Судебные разбирательства могли окончательно подкосить ее, поэтому Уэсли решил, что обязан приглядывать за ней — впрочем, эта обязанность была ему только в радость. Помимо того, что Догги была прекрасным соратником и профессионалом, она оставалась самой притягательной и интересной женщиной во всем Западном крыле, где располагалась пресс-служба. Одно время он всерьез подумывал приударить за ней. Она была одной из немногих женщин в его окружении, с кем он еще не спал, и это задевало его самолюбие. Конечно, он мог бы соблазнить ее, а потом бросить, как и всех предыдущих, но тут был иной случай. Ему исполнилось тридцать четыре года, и хотя порхать от одной юбки к другой было его любимым хобби, он всё чаще ловил себя на мысли, что пора остепениться и найти будущую мать для своих детей. Догги подходила на эту роль идеально: умная, красивая и невероятно богатая. Вот только теперь обстоятельства изменились. Если ее отца признают виновным в подстрекательстве к убийству, родственные связи с осужденным преступником станут тяжелейшим якорем для политической карьеры самого Уэсли. Он отлично знал правила вашингтонской игры: здесь ничто не вечно. Очень скоро ему может понадобиться безупречное личное дело и кристально чистая репутация. Рано или поздно срок полномочий Брюса Янсена истечет, и в кресло пресс-секретаря сядет другой человек. Так было всегда и так будет. Но если он проявит себя с лучшей стороны и безупречно выполнит свою работу, перед ним откроются любые двери. Ему предложат золотые горы, и он сможет выбирать лучшие контракты. А значит, в отношениях с Догги торопиться не следовало. Лучше выждать, параллельно оказывая ей поддержку при каждом удобном случае. И пусть ее волосы отливали шелком, а губы манили безумным искушением, Уэсли помнил, что в океане полно другой рыбы, а он чертовски любил рыбалку.

Миновав высившийся справа отель «Уиллард», перед входом в который толпился народ, Уэсли увидел, как перед ним, словно чертик из табакерки, выросло здание Белого дома. Он сверился с часами. До утреннего брифинга в Овальном кабинете оставалось всего двадцать минут, а он явно опаздывал.

Кивнув охранникам на входе — всё тем же двум унылым типам, что дежурили и вчера, — он на ходу просмотрел электронную почту и бегло глянул на передовицу «Вашингтон пост» со свежими подробностями охоты на нью-йоркского снайпера, после чего переступил порог святая святых.

В Овальном кабинете, как обычно, присутствовали еще четверо мужчин, и каждое утро Уэсли невольно забавляло, насколько идеально политкорректный с точки зрения этнического разнообразия срез общества представляет собой их небольшая компания. Директор по коммуникациям Лэнс Бёртон был коренастым чернокожим мужчиной, чьи предки были среди первых рабов, завезенных в Америку еще в начале семнадцатого века; Дональд Беглаубтер — потомком польских евреев; сам президент Янсен — скандинавом с примесью ирландской крови; а у него самого, Уэсли, мать была итальянкой, отец — шотландцем, а фамилия несла индейские корни. Откуда вели свою родословную предки Сандерленда, он понятия не имел, но, черт возьми, чего еще можно было требовать от кадровой политики Белого дома?

Глава администрации Томас Сандерленд и директор по коммуникациям Лэнс Бёртон привычно расположились на диванах друг напротив друга, а помощник Бёртона Дональд Беглаубтер застыл как изваяние в одном из недавно перетянутых кожей кресел у торца стола. За письменным столом спиной к окнам сидел сам президент. Оперевшись локтями о столешницу — его излюбленная поза, — он сосредоточенно фиксировал ход встречи прямо на своем ноутбуке. За прошедшие две недели они ни разу не пригласили секретаря для ведения протокола, поскольку Янсен предпочитал обходиться своими силами. Наступали новые времена — даже в Овальном кабинете.

Уэсли опустился в кресло рядом с Дональдом Беглаубтером. Согласно повестке, им предстояло обсудить предложения Конгресса по налоговой реформе и предстоящие дебаты о реорганизации школьного образования. Не самое увлекательное начало дня, так что он сладко потянулся, с улыбкой предвкушая чашку крепкого кофе, которую вот-вот должна была принести секретарша. Какая-никакая, а польза от нее была.

Президент Янсен отложил очки на край стола и кивнул присутствующим:

— Доброе утро, господа. Сегодня у нас есть некоторые изменения в планах, поэтому позвольте мне немного отойти от утвержденной повестки дня. — Он натянуто улыбнулся, но улыбка тут же сошла с его лица. — Как вы знаете, через четыре дня начинается процесс над Бадом Кёртисом, и нам всем предстоит столкнуться с беспрецедентным давлением со стороны общественности и прессы. Окружная прокуратура вызвала в суд троих из нас, свидетелей убийства: меня, Томаса и Уэсли. Нам предстоит дать показания в самый первый день слушаний. Сам процесс затянется как минимум на несколько недель. Улики против Бада Кёртиса, по заверениям следствия, неопровержимы, но в подобных делах ни в чем нельзя быть уверенным заранее. Нам обещали предоставить копию обвинительного заключения сегодня утром, но мне его еще не приносили. Томас, у тебя есть новости?

Сандерленд выпрямился на диване и достал несколько листков из пластиковой папки:

— Да, полчаса назад нам прислали факс. Насколько я могу судить — хотя я и не юрист, — доказательная база выглядит железобетонной. Всё указывает на то, что Бад Кёртис искусно манипулировал полоумным Тоби О’Нилом, подстрекая его к убийству. К тому же финансовая разведка нашла след крупного денежного перевода от Кёртиса на счет О’Нила. — Он перелистнул страницу. — Вот, здесь написано: всего за десять дней до покушения со счета одной из принадлежащих Кёртису лихтенштейнских офшорных компаний на личный счет Тоби О’Нила в Комьюнити-банке на Неван-роуд в Вирджиния-Бич было переведено двадцать тысяч долларов. — Он протянул бумагу Янсену. — Прежде за все годы их сотрудничества ничего подобного не происходило. О’Нил получал свое скромное жалованье наличными в бухгалтерии в день получки — точно так же, как и все остальные сотрудники отеля. Кроме того, баллистическая экспертиза наконец официально подтвердила давние догадки: орудие убийства было зарегистрировано лично на имя Бада Кёртиса.

Сандерленд устало провел рукой по своим редким волосам. Выглядел он изможденным, будто не спал всю ночь напролет. Уэсли не сомневался, что так оно и было. Мало кто мог обходиться столь малым количеством сна, как Сандерленд, и мало кто при этом умудрялся выглядеть столь отталкивающе. Независимо от того, выспался он или нет.

Сандерленд нашел нужную выписку:

— Также сообщается, что обвинение располагает показаниями нескольких свидетелей, которые подтверждают: Бад Кёртис при каждом удобном случае настраивал Тоби О’Нила против президента и его супруги.

Дональд Беглаубтер удивленно покачал головой:

— Всё равно как-то странно. Зачем Кёртису понадобилось переводить деньги по безналу? Мог бы провернуть всё гораздо тише. Почему просто не выдал ему чемодан кэша? Будь у меня столько бабок, сколько у него, я бы точно расплатился наличными, а не светил транзакции через Лихтенштейн.

Директор по коммуникациям Бёртон укоризненно взглянул на него и деликатно прокашлялся. Это означало, что сейчас прозвучит очередной вопрос, на который ни у кого в комнате не было ответа:

— Есть ли вероятность, что Кёртис пойдет на сделку со следствием и признает вину?

В этом был весь Лэнс Бёртон — мастер задавать риторические вопросы. Но кто-то же должен был озвучить очевидное.

Сандерленд отложил документы в сторону:

— Нет. Да и с какой стати? Он уже два месяца сидит в одиночной камере без права выхода под залог и упорно заявляет о своей невиновности каждому, кто готов слушать. Он прекрасно знает свои права и законы, поэтому будет молчать до последнего. К этому нам и стоит готовиться.

Уэсли посмотрел на президента. Тот слушал доклад со спокойным и сосредоточенным выражением лица, но его былой фирменный блеск в глазах пропал. Огонь в них окончательно угас.

— Хорошо, пока оставим эту тему, — произнес президент и нажал кнопку селектора, вызывая секретаря. — Как я уже говорил вам неделю назад, в последнее время я работал над проектом реформы судебной системы страны. И теперь у меня готов черновик. — Он кивнул на открывшуюся дверь, в которую вошла секретарша со стопкой отпечатанных документов. — Я попрошу вас изучить этот текст самым внимательным образом. Встретимся здесь же через два часа.

Присутствующие молча наблютали за тем, как секретарша раздает папки.

— Значит, реформу образования и налоги пока откладываем? — уточнил Дональд Беглаубтер, принимая тонкую папку, на каждой странице которой красовался жирный красный штамп «Совершенно секретно».

Брюс Янсен кивнул:

— Да. Это дело имеет абсолютный приоритет.

Спустя пять минут после того, как Уэсли погрузился в чтение президентского проекта, он встал из-за стола, подошел к двери и плотно закрыл ее. Его охватило гнетущее, липкое чувство тревоги. Он почувствовал, как учащается пульс, а к лицу приливает жар. Ослабив узел галстука, он снял пиджак, небрежно бросил его на спинку стоявшего в углу дизайнерского кресла и снова сел за стол.

Перед ним лежал проект указа о введении чрезвычайных мер по поддержанию правопорядка в американском обществе, и ничего подобного ему еще видеть не приходилось. «Неужели министр юстиции Стивен Ловелл приложил руку к этому бреду?» — подумал он. Верилось в это с трудом.

Он сделал несколько глубоких вдохов. В своем новогоднем обращении президент обронил фразу о «радикальных переменах». Тогда, как заметил Уэсли, эти слова насторожили многих. Но сейчас они казались слишком мягкими.

Как и всё, что выходило из-под пера Янсена, проект был написан безупречным слогом — лаконично и убедительно. Сразу чувствовался фирменный стиль автора, выдающий незаурядный интеллект. В первых абзацах президент емко описывал моральное разложение американского общества, разгул уличного насилия и неконтролируемую деятельность как криминальных банд, так и незаконных военизированных формирований. Затем он обрушивался с жесткой критикой на оружейное лобби, суды и популистов-конгрессменов. На первый взгляд это казалось банальной констатацией фактов, но за этим следовала резолютивная часть, занимавшая четыре страницы из пяти. И от этого чтения у Уэсли поползли мурашки по спине. Президент предлагал нанести сокрушительный удар по фундаментальным конституционным правам граждан. Предложения были столь радикальны, что попади они в прессу — и неминуемый импичмент вместе с крахом всей администрации был бы гарантирован.

У Уэсли волосы встали дыбом от осознания масштабов катастрофы. Он, тридцатичетырехлетний парень из Соломонса, штат Мэриленд, сидел в своем кабинете и читал предложения о введении мер, против которых американские законодатели отчаянно боролись на протяжении двух столетий. Ускоренная процедура приведения в исполнение смертных приговоров, жесточайшие ограничения на продажу боеприпасов, тотальная ревизия избирательного законодательства — и это была лишь верхушка айсберга. Предлагалось такое перераспределение властных полномочий, которое напрямую нарушало Конституцию. В тексте содержались недвусмысленные намеки на применение военной силы внутри страны, что неизбежно спровоцировало бы вооруженное восстание граждан по всей Америке.

И в довершение всего к указу прилагалась готовая пошаговая инструкция, как обойти Конгресс и максимально быстро претворить эти планы в жизнь, пользуясь текущим политическим раскладом сил в парламенте.

Он покосился на корзину для бумаг. Именно там этой дряни было самое место. Текст дышал авторитаризмом, противоречил духу Америки и читал его Уэсли с содроганием. Как, черт возьми, президент Соединенных Штатов мог изложить подобное на бумаге? До трагедии Янсен всегда славился как чуткий, осторожный тактик, никогда не поддававшийся эмоциям в вопросах государственного управления. Похоже, пережитая трагедия безвозвратно повредила его разум. Неужели Янсен всерьез полагал, что может переделать мир по щелчку пальцев?

Уэсли закинул руки за голову и крепко задумался. Что они скажут на совещании через два часа? Они ни при каких обстоятельствах не могут одобрить передачу этого документа в Конгресс. Да что там Конгресс — этот проект нельзя показывать даже министру юстиции!

В кабинет заглянула его секретарь Элеанор Поппинс, но, заметив его бешеный, ошалелый взгляд, поспешила тут же ретироваться.

«Боже всемогущий», — обреченно подумал он. Если об этом документе узнает вице-президент Лернер, открытой войны за власть внутри Белого дома не избежать. Ни одному президенту США не сошли бы с рук подобные инициативы. И именно это они обязаны сказать Янсену — как бы сильно тот ни страдал от пережитого горя и как бы ни был он прав в своей оценке разгула преступности.

Уэсли чувствовал себя отвратительно. Ему захотелось снова позвать секретаршу и мысленно раздеть её глазами, просто чтобы переключить мозг на какие-то приземленные, плотские мысли. Он принялся выдвигать ящики стола, судорожно выискивая хоть какую-то еду. Шоколадный батончик «Херши», галеты — хоть что-нибудь. Обыскав всё в третий раз и ничего не найдя, он с силой захлопнул ящики и выругался во весь голос.

На столе зазвонил телефон. Секретарь президента сообщила, что совещание откладывается. В пригороде Вашингтона какой-то безумец умудрился беспрепятственно проникнуть в школу и устроить бойню; президент принял решение лично отправиться на место происшествия и обратиться к нации прямо из школьного двора. Четверо детей погибли, еще несколько получили тяжелые ранения. Убийце — о личности и мотивах которого полиция не имела ни малейшего представления — удалось скрыться без всяких проблем.

Уэсли опустился взгляд на лежавший перед ним проект указа.

Дьявол сорвался с цепи.