Уэсли оказался прав. Дьявол сорвался с цепи.

Одним из погибших детей оказался сын заместителя председателя фракции республиканцев в Палате представителей. Еще двое были отпрысками богатейших семейств штата. Даже у самого Уэсли нашлись знакомые, которые через вторые руки знали этих ребят. По всей стране стихийно возникали траурные процессии, государственные флаги были приспущены. Даже нью-йоркский «Стрелок с крыш» на пару дней залег на дно. Эта трагедия не оставила равнодушным никого — у каждого было что сказать по этому поводу.

В течение следующих нескольких недель после расстрела штаб практически не возвращался к обсуждению программы чрезвычайных мер. У всех хватало забот, а в Овальном кабинете и вовсе царила непрекращающаяся суматоха. Не проходило и дня, чтобы мимо охраны у дверей президентского кабинета не шествовали лоббисты — то от оружейных ассоциаций, то от их противников. Если кто и видел лицом к лицу тех, кто вершит судьбу этой страны, так это дежурившие на входе охранники.

На утренних планерках содержание этих конфиденциальных бесед никак не протоколировалось. Обсуждались рутинные вопросы, процесс над Бадом Кёртисом продвигался без каких-либо неприятных сюрпризов, и Уэсли уже начал понемногу переводить дух. «Янсен одумался», — с облегчением думал он. Черт возьми, какое счастье. Президент решил пойти проторенным, парламентским путем. Как и подобает цивилизованному лидеру.

Однако Дональд Беглаубтер, выслушав оптимистичные соображения Уэсли, лишь мрачно покачал головой:

— Сильно сомневаюсь, что это так! Вот увидишь, это еще не конец.

И очень скоро выяснилось, что Дональд зрил в корень. Спустя всего пару дней после того, как суд над Бадом Кёртисом завершился в рекордные сроки, а самого его этапировали в тюрьму Уэйверли, секретарь президента Янсена попросила всех членов штаба явиться в конференц-зал, захватив с собой папки с материалами программы по безопасности. С момента их последнего обсуждения прошел ровно месяц.

«Боже мой!» — обомлел Уэсли. Неужели членов Кабинета министров ввели в курс дела в обход аппарата администрации? Неужели они всерьез собираются дать ход этому безумному указу? Сама мысль об этом внушала панический ужас.

Солнечный свет, лившийся в окна вытянутого зала заседаний, возвещал о скором приходе весны, но атмосфера в комнате напоминала склеп. Министр обороны Уэйн Хендерсон, министр юстиции Стивен Ловелл и министр внутренней безопасности Билли Джонсон сидели на своих привычных местах за столом совещаний. Перед каждым лежала распечатка янсеновского указа, и ни один из министров не выглядел довольным.

Уэсли поздоровался со всеми кивком и устроился на стуле у окна, по соседству с директором по коммуникациям Бёртоном и Беглаубтером. Он огляделся. Кресло вице-президента, разумеется, пустовало — в этом не было ничего удивительного, — но где остальные члены Кабинета министров и где сам президент? Опаздывает?

Сандерленд поднялся со своего места:

— Господа, приветствую вас на этой неформальной встрече. — Он окинул взглядом присутствующих, вновь безуспешно попытавшись изобразить улыбку своими холодными глазами. — Каждый из нас ознакомился с проектом указа президента, и через минуту мы перейдем к свободному обсуждению. Поскольку вопросы, затронутые в документе, носят крайне острый, спорный характер, мы отложим в сторону субординацию и протокол. Любые мнения и возражения на этой встрече могут высказываться открыто и без каких-либо последствий для вашей карьеры. Однако я сразу хочу подчеркнуть: всё, абсолютно всё, что будет сказано здесь сегодня, не должно покинуть этих стен. — Он предостерегающе поднял руку, пресекая любые попытки перебить его: — Прежде всего по просьбе президента я хотел бы высказать личное мнение об этом проекте. Когда я впервые прочитал его несколько недель назад — причем перечитывал многократно, — у меня была целая ночь на размышления, прежде чем представить указ аппарату. — Он кивнул сидевшим за столом министрам: — У вас, уважаемые господа министры, такой возможности не было. И я полагаю, что сейчас вы испытываете примерно то же самое, что чувствовал я в тот день. Это не тот документ, который можно пролистать и забыть.

В ответ из своего привычного теплого уголка что-то согласно буркнул министр обороны Уэйн Хендерсон, но в остальном в зале воцарилась гробовая тишина. Особенно замкнутым и ушедшим в себя выглядел министр юстиции Стивен Ловелл. Уэсли прекрасно его понимал. Для Ловелла это было сокрушительным ударом по его профессиональной гордости и авторитету: его ввели в курс дела в самый последний момент, да еще и публично, на глазах у всех присутствующих.

— Да, я вижу вашу реакцию — точно такую же, как была у меня. Я предвидел это, а потому посоветовал президенту созвать нас еще раз завтра утром. Это позволит вам переварить услышанное и систематизировать свои выводы после сегодняшней дискуссии — точно так же, как в свое время сделал я. Хочу, чтобы вы знали: за ту первую ночь я полностью изменил свое отношение к проекту. И в этом весь смысл.

Он упорно пытался поймать взгляд директора по коммуникациям Лэнса Бёртона, но манипулировать этим крупным чернокожим мужчиной было задачей не из легких.

— Разумеется, многие пункты еще предстоит отшлифовать, равно как и обсудить легитимные пути реализации указа через парламент. Но прежде всего мы должны увидеть в этом проекте невероятную государственную смелость и широту стратегического видения.

Уэсли уставился на кофейный столик. Сейчас он встанет, возьмет самую большую чашку и нальет кофе до самых краев. Осушит залпом и нальет еще одну. Черт, черт, черт бы всё это побрал... Он отдал бы полжизни, чтобы оказаться сейчас в любом другом месте земного шара.

Сандерленд замолчал, дожидаясь, пока Уэсли поднимет голову. От тяжелого, пристального взгляда главы администрации у Уэсли по коже побежали мурашки. Сандерленд напоминал хищную рептилию, которая питается раз в год, но при этом ни на секунду не выпускает потенциальную жертву из виду. Каким бы блестящим и уважаемым профессионалом он ни был, никто, абсолютно никто в администрации не мог чувствовать себя в безопасности рядом с ним, гадая, когда и по кому обрушится его следующий смертоносный удар.

— Америка — великая страна, а наши законы и Конституция — лучшие в мире, — продолжал Сандерленд. — И тем не менее жизнь в нашей стране сегодня далека от идеала безопасности. Думаю, в этом вопросе мы все солидарны?

Уэсли посмотрел на Лэнса Бёртона и Дональда Беглаубтера. Судя по их каменным лицам, они не намерены были вставлять свои пять копеек, пока их не спросят напрямую, и ему советовали делать то же самое. Уэсли почувствовал, как челюсти невольно сжимаются от напряжения. Было очевидно, что президент Янсен не терял времени даром за прошедший месяц: он наверняка сотни раз прокручивал этот проект в голове, просчитывая идеальный момент и тактическую позицию для грядущей дискуссии. То, что их собрали именно сегодня, было тщательно выверенным ходом. Наступал решающий момент. И это было чертовски серьезно — Уэсли чувствовал это каждой клеточкой тела.

— Я очень надеюсь, Томас, что прямо сейчас ты рассмеешься и скажешь, что всё это — дурацкий розыгрыш! — наконец заговорил министр юстиции Стивен Ловелл.

На его лице застыла маска тупой, изнуряющей боли — примерно такая, какая появляется на лице мужчины, когда первый шок от удара в пах начинает понемногу отступать. Трудно было представить себе более страдальческую мину. Всего неделю назад Стивену Ловеллу исполнилось пятьдесят пять, и на праздничном приеме он порхал как молодой жеребец. Теперь же он выглядел так, словно одной ногой уже стоял в могиле.

— Розыгрыш? Нет, Стивен, увы, ничем не могу тебя порадовать, — Сандерленд оглядел присутствующих. — Когда наш президент предлагает столь неординарный, жесткий метод борьбы с захлестнувшей страну волной насилия, мотивом для этого служат его собственные глубокие личные страдания — думаю, это очевидно для каждого из нас. Все мы знали и Кэрол, и Мими, и понимаем, какие страшные потери понес Брюс Янсен. Ты и сам был там в ночь выборов, Стивен. Но помимо личной драмы, мы не должны забывать, что перед нами президент, который одержал триумфальную победу на выборах именно благодаря своему умению всякий раз зрить в самый корень проблемы и решать ее без лишних сантиментов. Мы прекрасно знаем, что при любой администрации в этой стране находились люди, которые пытались реформировать оружейное законодательство и обуздать уличную преступность в искренней надежде на перемены. Но давайте честно спросим себя: произошло ли за последние сто лет хоть что-то действительно эпохальное, что позволило бы американцам без страха за свою жизнь ходить по улицам городов ночью, а в некоторых местах — даже днем? Все мы знаем ответ. Нет, ничего подобного сделано не было!

— Вообще-то, если поинтересоваться статистикой, изменения к лучшему были, и весьма заметные, разве нет? — В голосе директора по коммуникациям Лэнса Бёртона сквозили изумление и горечь. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не закричать во весь голос, что у президента окончательно поехала крыша.

Сандерленд пропустил его реплику мимо ушей:

— Что ж, кто хочет высказаться первым? Может быть, ты, Уэсли? Ты среди нас самый молодой, так сказать, представитель будущего и голоса большинства избирателей. А мы, старые волки, послушаем. — Сандерленд вновь попытался изобразить дружелюбие, но на лице отразилась лишь вымученная гримаса.

Уэсли сжал кулаки. Его изящно подставили. Он целый месяц помалкивал, надеясь, что буря улеглась, и вот теперь удар пришелся прямо по нему. Больше всего ему хотелось схватить лежащие на столе бумаги, скомкать их на глазах у министров, швырнуть на пол и растоптать ногами. Развернуться и уйти. Бросить всё к чертям, уехать на Карибы и устроиться каким-нибудь директором по туризму на острове Сент-Круа. Громко высказать этим идиотам всё, что он думает, и уйти, хлопнув дверью. Как еще можно было реагировать на эту фашистскую стряпню, которая начисто перечеркивала Конституцию и растаптывала священные права граждан? Всё остальное было бы пустой тратой времени. Уж лучше покинуть тонущий корабль до того, как он пойдет ко дну.

Он разжал кулаки и огляделся вокруг. Если не считать Сандерленда, перед ним сидели добропорядочные отцы семейств. Достойные, честные люди, которые всю жизнь пахали не покладая рук и несли ответственность за жен и детей. И прямо сейчас эти люди, возможно, впервые в своей благополучной жизни столкнулись лицом к лицу с первобытным страхом за собственное будущее. Наступал момент истины, когда их лояльность проверялась на излом. Выбор нужно было делать здесь и сейчас. Либо согласиться с безумными требованиями президента и катиться по наклонной вместе с ним до неизбежного позорного импичмента и краха всей карьеры, либо подать в отставку, спровоцировав грандиозный политический скандал и погрузившись в абсолютную неопределенность. Неудивительно, что лица у всех присутствующих были измученными от напряжения.

— Буду предельно откровенен: мое мнение об этом проекте не изменится ни завтра, ни послезавтра, ни когда-либо вообще, — сказал Уэсли. — У меня было достаточно времени на размышления, и хотя мотивы президента мне понятны, я остаюсь при своем мнении. Огромная часть предложенных мер попросту невыполнима. Одно дело — попытаться протащить через Конгресс столь масштабное ограничение закреплённого Конституцией права защищать себя с оружием в руках — ещё неизвестно, получится ли это. И совсем другое — сумеем ли мы политически пережить столь же радикальную перестройку политики в отношении СМИ, социальной политики и действующей судебной практики. В этом проекте слишком много заведомо проигрышных войн, слишком много инициатив, которые мы не сможем защитить перед обществом, и слишком много сомнительных обходных путей в обход парламента. Если мне поручат представить эту программу прессе, я не смогу этого сделать по этическим соображениям.

— Что ж, в таком случае, Уэсли, тебе придется подыскать себе другую работу! — холодно отрезал Сандерленд.

Ну конечно. Именно этих слов Уэсли и ожидал. «Открытое обсуждение без последствий для карьеры», как же! Наглый лжец.

Поняв, что сболтнул лишнего, Сандерленд поспешно уткнулся в свои бумаги. Этому приему он научился у Янсена, вот только Янсен умел сглаживать острые углы с врожденным обаянием. Когда сенатор пытался замять собственную оплошность, это выглядело естественно, хотя случалось регулярно. У Сандерленда же любая попытка оправдаться выглядела грязнее Уотергейта[31].

— Не пойми меня неправильно, Уэсли, — пошел на попятную он. — Безусловно, выйти к нации с подобным манифестом — задача не из легких, но в этом и заключается профессиональный вызов. Кто еще из пресс-секретарей в истории нашей страны получал шанс представить общественности столь фундаментальную, историческую программу, да еще и сделать это правильно? Подумай об этом.

Уэсли на провокацию не поддался:

— Перед Геббельсом в свое время тоже стоял серьезный вызов — заставить немцев полюбить нацизм, развязать мировую войну и отправить миллионы евреев в могилу. Думаю, для него это тоже было незаурядной профессиональной задачей.[32]

Сандерленд едва заметно передернул плечами — сравнение привело его в бешенство, но он сумел сохранить маску невозмутимости:

— Мы не занимаемся пропагандой, Уэсли. Наша цель — не отравлять жизнь американцам, и ты прекрасно об этом знаешь. Любой, кто близко знаком с президентом, подтвердит: он радеет исключительно о благополучии своей страны и своего народа.

— Прямо как Геббельс? — подал голос Дональд Беглаубтер, ассистент Лэнса Бёртона; этот парень никогда не отличался робким десятком. — Я полностью согласен с Уэсли. Мы не сможем защитить этот проект ни перед Конгрессом, ни перед собственной совестью. Он антидемократичен и невыполним от начала и до конца. Мы наживем столько врагов, что нам придется оглядываться по сторонам, даже когда мы ходим в туалет. За подобные идеи в этой стране убивают, и президент должен это понимать.

Сандерленд снова принялся перебирать свои бумаги. Если он не прекратит этот шорох, Уэсли рискует не сдержаться: встать, вырвать у него эту стопку и вышвырнуть ее в окно. Он мельком взглянул на Дональда, который от волнения взъерошил свои редкие волосы так, что они стали похожи на птичье гнездо.

— Всё может быть, — наконец процедил Сандерленд. — Не исключено, что реализация проекта повлечет за собой определенные риски для безопасности, хотя я бы не стал утверждать это наверняка. Что думает наш министр юстиции? Стивен?

Ловелл задумчиво потер заросший щетиной подбородок. День близился к полудню — скоро придет время для второго бритья.

— Я обязан спросить: вице-президент поставлен в известность?

— Боже упаси, нет! — на этот раз улыбка Сандерленда была почти искренней. — Ты же отлично его знаешь, Стивен. Он не удержит язык за зубами и пяти минут.

— Или, скорее, потому, что он начнет воевать против этой дряни... — Ловелл брезгливо ткнул пальцем в лежавшую перед ним стопку бумаг, — ... и воевать со всей страстью, так что вам мало не покажется?

Улыбка мгновенно сошла с лица Сандерленда:

— Не без этого. Но прямо сейчас нас интересует твое мнение, Стивен, а не позиция вице-президента. То есть ты тоже категорически отказываешься перечитать проект непредвзятым взглядом?

— Простите, но с какой стати я должен менять свое мнение? — Министр юстиции резко встал, небрежно набросил свой пиджак на бюст Джорджа Вашингтона в углу и оперся руками о стол. — Послушайте меня! Речь идет об откровенно противозаконных методах! Жесточайшие санкции против законопослушных оружейных предприятий, принудительное изъятие боеприпасов, трудовая повинность, комендантский час со штрафами за отсутствие документов, тотальная цензура в прессе, запрет стрелковых ассоциаций и криминализация законных гражданских ополчений. Мы обсуждаем слежку, поощрение доносительства и прослушку в таких масштабах, на фоне которых даже покойный Советский Союз покажется детским садом! Мы говорим о жестком преследовании за малейшие правонарушения. Я уже вижу эту картину. Обычный пацан находит в ящике у старшего брата пару косяков с марихуаной, несет их на школьную вечеринку и из-за этого ломает себе жизнь раз и навсегда!

— Он и так сломает себе жизнь, если будет курить эту дрянь, Стивен, давай не будем разыгрывать из себя невинность. И обрати внимание: в проекте речь идет не об ужесточении наказаний, а лишь о криминализации деяний. Согласись, там немало прогрессивных идей о том, как бороться с преступностью в обход тюремного заключения.

Сандерленд прищурился, так что понять его истинные эмоции стало невозможно:

— И ты, и Янсен прекрасно понимаете, что всё это нельзя реализовать в один день. Президент в курсе реального положения дел в твоем министерстве и в Конгрессе. Это долгосрочная стратегия, рассчитанная на годы. Мы ведь только в самом начале пути, верно? Кто знает, возможно, у нас впереди целых восемь лет, чтобы претворить эти планы в жизнь или хотя бы подготовить почву. Давайте лучше вернемся к тексту проекта и обсудим, какие пункты мы можем задействовать прямо сейчас, а какие пока отложить.

— Долгосрочная стратегия? Уж точно не моя. Я понимаю, какое страшное горе пережил наш президент. Как ты правильно заметил, я лично присутствовал при убийстве Мими, и такое невозможно забыть. Но эта писанина не имеет ничего общего с моими профессиональными и жизненными принципами. И президент знал бы об этом, если бы потрудился спросить моего мнения, прежде чем излагать эти безумные идеи на бумаге.

Слова министра юстиции прозвучали как ультиматум. И это было крайне тревожным сигналом.

— Да у нас и месяца не будет на эту программу, что бы мы ни делали, — подал голос Уэсли, поднимаясь и направляясь к буфету из красного дерева, над которым висел портрет Джона Ф. Кеннеди, повешенный по приказу Янсена прямо рядом с государственным флагом США. Он налил себе еще одну чашку кофе из термоса. Это была уже пятая чашка с самого утра, его руки заметно дрожали от избытка кофеина, но остановиться он не мог.

— Черт бы всё это побрал! — вырвалось у него. Он тут же пожалел о своей несдержанности, но слова уже вылетели. — Искусство политики заключается в том, чтобы добиваться целей с умом и хитростью. А этот проект — всё равно что публично снять штаны перед всей страной. Это грубо, топорно и напрочь лишено политического чутья — это совершенно не похоже на того Янсена, которого я знал. Что, чёрт возьми, произошло? Консервативное крыло нашей собственной партии сочтёт себя преданным, не говоря уже о наших реальных оппонентах — республиканцах в Сенате и Палате представителей. Если этот документ попадет в прессу, наша администрация не продержится и месяца. Мы получили один из самых убедительных мандатов доверия в американской истории, а теперь собственноручно рубим себе голову. Все те, кого мы с таким трудом обошли по дороге в Белый дом, будут потирать руки от радости. В штаб-квартире республиканцев начнется настоящий праздник.

— Я абсолютно согласен! — нахмурился самый возрастной член Кабинета, министр обороны Уэйн Хендерсон.

Сомнений в весомости его слов не было ни у кого. Он редко высказывался и не отличался особым блеском ума, но как политический барометр настроения масс был просто незаменим. Если Хендерсон выражал протест, можно было не сомневаться: точно так же думают миллионы простых американцев, и этот расклад стоило учитывать.

— Президент зашел слишком далеко, — пробасил он. — Попытка претворить эту программу в жизнь обойдется казне в триллионы долларов и отбросит экономику страны минимум на тридцать лет назад. Мы обсуждаем откровенно диктаторские методы и расходы таких масштабов, которые государству просто не потянуть. Люди будут в ярости. Это Америка, черт возьми, а не какая-нибудь зачуханная банановая республика или какая-нибудь проклятая нефтяная держава посреди песков. Контроль над бюджетом принадлежит Конгрессу, а последнее слово всегда остается за избирателями.

— Ты сейчас беспокоишься за свой оборонный бюджет, Уэйн? — не поднимая глаз от стола, спросил Сандерленд.

— Чушь собачья! Ничего подобного. Я думаю о колоссальных потерях для промышленности, о расходах на пенитенциарную систему и социальное обеспечение. И еще я думаю о многочисленных лоббистских группах, которые зубами и когтями будут драться за гражданские свободы. Вы даже не представляете, какими опасными они могут стать, если посягнуть на их права. Но мы тут не просто посягаем, Томас, мы сдираем с них кожу живьем и бросаем в костер, черт бы нас побрал. Я в эти игры не играю. Предлагаю проголосовать.

— Хорошо, Уэйн, — спокойно ответил Сандерленд. Стоит признать, он умел держать удар, хотя от ярости лицо его побелело. Сейчас говорил не государственный деятель, а мелкий, вкрадчивый аппаратчик, скрывавшийся за респектабельным фасадом — верный лакей, готовый преданно заглядывать Янсену в рот при каждом вздохе. — Полагаю, в следующий раз тебе стоит изучить проект более внимательно, поскольку мои финансовые расчеты в корне расходятся с твоими выводами. Что касается голосования, на мой взгляд, затевать его рановато, но ладно — у нас свободная дискуссия. Только помните: завтра утром мы в любом случае соберемся здесь снова, независимо от результатов вашего голосования, и будем обсуждать этот проект лично с президентом.

Тут вмешался министр юстиции Ловелл:

— Я задаю себе один вопрос: почему эти инициативы возникли именно сейчас? Почему ради них мы отложили все остальные государственные дела? Уж не связано ли это напрямую с процессом над Бадом Кёртисом? Не пытается ли президент запустить эту дискуссию до того, как Кёртис подаст апелляцию и внимание прессы к его фигуре разгорится с новой силой?

Сандерленд глубоко вздохнул:

— Стивен! Прессу и общество не обманешь, эти вещи свяжут в любом случае. Даже если мы выждем три года, их всё равно увяжут вместе. Тень этого ублюдка-убийцы всегда будет маячить на заднем плане.

Ловелл покачал головой:

— Разумеется, их свяжут. Но, возможно, сам президент наивно полагает, что если он представит проект открыто и честно, то никто не заподозрит его в личных мотивах. Похоже, он окончательно утратил связь с реальностью и способность здраво рассуждать.

— У людей сложится твердое впечатление, что наш президент окончательно и бесповоротно спятил! — вставил Дональд Беглаубтер.

Сам Уэсли не рискнул бы высказаться столь резко, но в этом и заключалась роль ассистента по коммуникациям — обострять углы и называть вещи своими именами. Что Дональд успешно и проделал.

— Спятил он или нет, но мы должны провести голосование, как предложил министр обороны, — твердо произнес Лэнс Бёртон, оглядывая присутствующих. Все, за исключением Сандерленда, согласно закивали. — Итак, кто против того, чтобы давать ход проекту президента?

Руку подняли все, кроме Сандерленда. Тот уставился на Билли Джонсона:

— Ты тоже голосуешь против, Билли? А ведь мы еще даже не выслушали твоего мнения.

Руководитель Министерства внутренней безопасности — ведомства, созданного президентом Джорджем У. Бушем после терактов во Всемирном торговом центре, — на секунду задумался. Этот крупный, мощного телосложения мужчина повидал немало дерьма на своем веку, но при этом оставался самым рассудительным и взвешенным министром в кабинете Янсена. Он обладал глубоким умом и широким кругозором, и Уэсли испытывал к нему искреннее уважение.

— Я думаю, — негромко произнес он после долгой паузы, — нам всем придется признать: рано или поздно наступит момент, когда государству придется пойти на жесткие меры, подобные этим. Но при этом я всем сердцем надеюсь, что никогда не застану то общество, которое описывает наш президент, и что если такое и произойдет, то лишь через много поколений после нас. Мое министерство наделено широкими полномочиями по обеспечению внутренней безопасности, но сама идея его создания возникла после трагедии 11 сентября как щит для защиты наших свобод от посягательств тоталитарных систем. И я не могу представить, что соглашусь использовать ресурсы своего ведомства для установления контроля над собственными гражданами методами, которые ничем не отличаются от методов наших врагов.

— Прости, Билли, — вкрадчиво произнес Сандерленд. — Но ты сам потерял близкого человека из-за уличного насилия. Будь у нас тогда эти законы, твой сын, возможно, был бы сейчас жив!

Крупный мужчина долго сидел молча, уставившись в пол.

— Неужели ты думаешь, Томас, что я не размышляю об этом каждый божий день? Неужели ты думаешь, что мне всё равно?

Ночь для Уэсли выдалась бесконечно долгой. Ни трансляции «Си-эн-эн», ни ролики на канале «Плейбой», ни случайная девица, которую он подцепил в баре на углу под своими окнами, не помогли отвлечься от гнетущих мыслей. Завтрашняя встреча с президентом висела над ним дамокловым мечом — как экзамен, который заведомо невозможно сдать.

Посреди ночи он резко сел в постели, мгновенно проснувшись и содрогаясь от мерзких мыслей. Посмотрев на спавшую рядом обнаженную незнакомку, он на секунду задумался о том, чтобы набрать номер отца. Тот был мудрым человеком и всегда умел дать дельный совет. Конечно, старик страшно разозлится из-за столь позднего звонка, будет ворчать и материться сквозь зубы, но выслушает и наверняка посоветует Уэсли немедленно подать в отставку. По крайней мере, Уэсли на это надеялся. Он посидел с трубкой в руке, но потом медленно положил ее обратно. «Всё, что здесь происходит, не должно покинуть этих стен», — предупредил Сандерленд. Кто знает, насколько надежно защищены телефоны в его апартаментах?

«Проклятье», — подумал он. Неужели у него уже начинается паранойя?

Он поднялся в пять утра, вызвал водителя и попросил отвезти девушку домой. Сам же натянул спортивный костюм и отправился на пробежку в предрассветных сумерках, пробежав мимо Мемориала ветеранов Вьетнама с его бесконечными списками имен на плитах из черного гранита. Добравшись до залитого светом прожекторов величественного Мемориала Линкольна, он под его мраморным куполом в стотысячный раз перечитал высеченные на стене слова Геттисбергской речи: «Власть народа, волей народа и для народа». Черт возьми, как мощно сказано![33]

Он закинул голову назад, вглядываясь в скорбное лицо Авраама Линкольна.

— Ты ведь понимаешь, к чему всё идет, а? — прошептал он в пустоту. — Всё это добром не кончится.

Вдруг позади послышался сухой хруст ветки и тихий шорох прошлогодней листвы. Уэсли резко обернулся, на секунду поверив, что за ним следят. Но перед ним лишь покачивались на ветру серые голые ветви кустарника. На миг его вновь накрыло липкое чувство страха и уязвимости. Разве ему не твердили с первого дня, что гулять в одиночку по ночному Вашингтону — безумие? Что приличные люди не выходят на улицу, пока солнце не зальет городские кварталы. Он сердито прогнал этот морок и посмотрел в сторону монумента Вашингтону, где в предрассветной дымке уже начали появляться редкие прохожие. Двое из них, как он с облегчением отметил, были в полицейской форме.

Он сошел на дорожку, глубоко вздохнул, вбирая ноздрями влажный, прохладный воздух со стороны Потомака. За его спиной кричали речные чайки. Какая свежесть и умиротворение, какая благословенная, безмятежная тишина.

Скоро должно было совсем рассветь.

Когда он вошел в свой рабочий кабинет, на экране монитора уже горело уведомление о том, что встреча с президентом состоится в конференц-зале, как и вчера. Он бегло просмотрел почту, отложил утреннюю прессу, надиктовал секретарше два коротких пресс-релиза и поправил галстук. С тяжелым сердцем он направился к залу заседаний, твердо решив подать в отставку, если ситуация зайдет в тупик.

Президент поднялся из-за стола и дружески похлопал вошедшего Уэсли по плечу. Хотя Брюс Янсен открыто и тепло улыблался, было очевидно, что он читает мысли своего пресс-секретаря как раскрытую книгу. Уэсли невольно опустил глаза.

— Всё будет хорошо, дружище, — тихо подбодрил его президент, ободряюще сжав его плечо. Затем он направился к дверям, встречая остальных министров точно так же.

Спустя пять минут телохранители в черном плотно закрыли двери. Единственным, кто отсутствовал из вчерашнего состава, был министр юстиции Стивен Ловелл. «Сейчас объявят о его отставке», — обреченно подумал Уэсли. До конца этой встречи они наверняка услышат еще о нескольких подобных решениях.

Уэсли огляделся. Все сидели с каменными лицами, но при этом удивительно спокойно, словно у них был заготовлен какой-то общий секретный план. Может быть, они решили объявить о коллективной отставке? Но неужели они пошли на это, не предупредив его? Или они просто ему не доверяли?

Он вновь обвел глазами присутствующих. Каждый из них сейчас стоял перед выбором между чумой и холерой. Если они пойдут против президента, их немедленно уволят. Если же за прошедшую ночь они сломались и приняли указ — как в свое время сделал Сандерленд, — против них ополчится вся страна. Каждому было чего бояться. Ночные часы часто творят с людьми странные вещи: они могут внушить панический страх, а могут открыть глаза на истину или посеять глубокие сомнения. Самого Уэсли эта ночь изрядно напугала, но в одном он был уверен твердо: своего мнения он не изменил. Проект Янсена оставался для него опасной, безумной утопией.

Президент поднялся со своего места и оперся руками о край массивного стола. Выглядел он на удивление собранным и спокойным — пожалуй, лучше, чем за всё последнее время; его аккуратно уложенные волосы и чистый взгляд выдавали человека, который принял окончательное, незыблемое решение.

— Нам сообщили, что министр юстиции задерживается, — начал он. — Точной причины мы пока не знаем, но его супруга, звонившая в приемную, по словам моего секретаря, была крайне взволнована. Надеюсь, подробности прояснятся чуть позже, а пока мы начнем без него.

Он ободряюще улыбнулся и выпрямился:

— Что ж, я чувствую, что напряжение в комнате зашкаливает. Вы даже не притронулись к угощению. Смотрите, свежая датская выпечка — разве может быть что-то лучше к утреннему кофе? — Он взял один из слоеных пирожков и с удовольствием откусил кусок. — Ладно, давайте перейдем к делу, — пробормотал он, аккуратно смахнув крошки с губ. — Я глубоко убежден, что в нашей стране государственные средства расходуются в корне неверно. Вы все отлично знаете статистику. Еще никогда в американских тюрьмах не сидело столько людей, никогда наши школы не были в столь плачевном состоянии, никогда нация не страдала так от ожирения и не была столь пассивна на досуге. Мы тратим деньги не туда, мы бездарно разбазариваем наши ресурсы. Именно это привело к постепенному упадку Америки, и именно с этим призван покончить мой проект.

Он медленно пошел вдоль ряда кресел, слегка касаясь ладонью кожаных спинок. Проходя мимо Уэсли, он обдал его отчетливым ароматом своего дорогого лосьона после бритья.

— Именно вы должны помочь мне вернуть эту страну к ее исконным идеалам, — продолжал президент. — И прежде чем спросить каждого из вас лично, готов ли он идти со мной до конца, я хочу объяснить, что, по моему твердому убеждению, не имеет с этими идеалами ничего общего!

Он остановился у торца стола, перед камином:

— Вы все это знаете, но эти вещи необходимо озвучить. В Соединенных Штатах вероятность того, что ребенок будет убит в самый первый день своей жизни, выше, чем в любой другой день его последующего существования. И я сейчас говорю не об абортах и не об убийстве во чреве матери — как это произошло с моим собственным нерожденным сыном, — а о детях, которые появляются на свет у людей, обязанных любить и оберегать их, но вместо этого лишающих их жизни. Разве это говорит о том, что наше общество способно научить родителей ценить человеческую жизнь как величайшую святыню? Нет.

Он перевел взгляд на Билли Джонсона. Тот сидел с темными кругами под глазами и выглядел так, словно за всю ночь не сомкнул глаз ни на минуту.

— Билли! Когда директор по коммуникациям Лэнс Бёртон рекомендовал тебя на этот пост, я, разумеется, знал, что ты, как и я, пережил страшную трагедию. Твой единственный сын был хладнокровно убит прямо на улице, и после этого тебе пришлось на время оставить службу. Я знал, какой тяжелый крест выпал на долю тебя и твоей супруги.

Билли Джонсон бросил признательный взгляд на Бёртона и тихо кивнул.

— Твой сын, Эндрю, всего лишь надел новую красивую куртку, верно? Он вышел прогуляться, и банда малолетних подонков решила отобрать ее. Он не захотел отдавать, и его забили до смерти. Его убили из-за куртки, так ведь, Билли?

Эти двое крупных мужчин молча смотрели друг другу в глаза. Билли Джонсон тяжело, со свистом вздохнул.

— Билли, несмотря на то что эта потеря подкосила твое здоровье и нанесла глубокую психологическую травму, я ни секунды не колебался, назначая тебя главой одного из самых сложных и ответственных ведомств в нашей стране. Любой отец был бы сломлен такой судьбой своего ребенка, но лишь единицы, подобные тебе, находят в себе силы подняться и продолжить борьбу. Ведь это необходимо, если мы действительно хотим что-то изменить, верно? Я убежден, что сегодня ты, как и я, согласишься: твой сын стал жертвой системного сбоя в развитии нашего общества, и с этим должно быть покончено. — Президент пристально посмотрел на Билли, и тот едва заметно кивнул. — Мы не хотим молча мириться с жизнью в стране, где шмотки ценятся выше, чем честь и сама человеческая жизнь. В стране, где люди забыли Бога и не способны защитить ближнего, зато всегда готовы направить на соседа ствол оружия вместо проявления милосердия. Мы доверили тебе этот пост, Билли, потому что знаем: твои моральные ориентиры куда выше, чем у большинства. И сегодня мы взываем именно к ним. Пообещай мне оставаться верным своим идеалам. Пообещай, что несмотря на пережитое горе, ты сможешь отделить прошлое от настоящего и начнешь сражаться за тех, кто еще жив. За мальчиков и девочек, которые хотят завтра и послезавтра спокойно ходить по улицам в своих новых куртках.

Взгляд, которым обменялись эти двое мужчин, невозможно было описать словами. Присутствующим стало неловко, и все поспешили отвести глаза. Уэсли, во всяком случае, уставился в пол.

— На протяжении десятилетий Конгресс требовал ужесточения наказаний для преступников. Они выделяют колоссальные средства на содержание тюрем в штатах, вы это знаете. И вы знаете, что федеральные субсидии зачастую выделяются штатам лишь при условии, что те безропотно следуют федеральной директиве об увеличении сроков заключения. Но работает ли эта система на практике? Я спрашиваю вас!

Он покачал головой, и большинство министров невольно повторили его жест. В этом был весь Янсен. Когда он брал слово, его не просто слушали — его аргументами проникались до глубины души, сопереживая каждой клеткой тела.

— Нет, с преступлением и наказанием не так-то легко разобраться должным образом. Разве это разумно и правильно — отправлять людей за решетку за такие мелкие проступки, как проституция, хранение марихуаны или мелкие кражи? Должны ли мы держать их в холодных камерах за это? Нет! Я говорю: нет, нет и еще раз нет. Искоренять нужно не людей, а саму проституцию, наркотики и воровство. Легко сказать, согласен. Для этого сначала придется действовать предельно жестко, но цель должна быть именно такой. Вы понимаете меня?

Он оглядел присутствующих. Кое-кто кивнул, но большинство продолжали упорно рассматривать столешницу. Уэсли тоже сделал едва заметный кивок — оставаться безучастным было выше его сил.

Президент сделал глоток воды:

— Судебная практика в нашей стране порой доходит до абсурда. В некоторых штатах сегодня можно загреметь за решетку за выгул собаки без поводка или вождение без прав. Это же безумие! — Он взял графин и налил себе еще немного воды.

Уэсли слышал эти аргументы и раньше, как и все в этом зале. Но никто не проронил ни слова.

Янсен промакнул губы салфеткой:

— Я могу назвать сотни вещей, которые куда хуже собак без поводка, но которые наши граждане совершают ежедневно и абсолютно безнаказанно. Вещи, за которые в Саудовской Аравии им бы давно отрубили голову. — Он коротко усмехнулся, но его взгляд тут же снова стал холодным и пронзительным. — В округе Марикопа осужденных за мелкие проступки выводят на уборку улиц в кандалах. А если они посмеют закурить сигарету, их бросают в карцер на тридцать суток. Разве в этом есть хоть капля здравого смысла, когда нам доподлинно известно: подобные издевательства никак не влияют на уровень рецидивной преступности? Содержание одного смертника обходится казне в пятьдесят пять долларов в день, тогда как яды для его смертельной инъекции стоят меньше сотни. Всё можно измерить в цифрах. За последние двадцать пять лет государство потратило почти два миллиарда долларов на содержание шестисот-семисот человек в камерах смертников, где они годами дожидаются исполнения приговора. Буквально на днях численность заключенных в американских тюрьмах превысила три миллиона человек, тогда как в 1970 году их было всего двести тысяч. Америка составляет пять процентов населения планеты, но при этом на нашу долю приходится более двадцати пяти процентов всех заключенных в мире! Всё сводится к сухой статистике, деньгам и предписаниям. Заставляет задуматься, не так ли? Но что мы собираемся с этим делать? Мы знаем, что в Калифорнии расходы на содержание тюрем превышают бюджет, выделяемый на образование, и у штата просто нет денег на то, чтобы дать детям нормальный старт в жизни. Проблемы накапливаются как снежный ком, но политики, расталкивая друг друга локтями в попытках запрыгнуть на подножку поезда, обещающего светлое будущее, начисто забывают о том, что этим поездом нужно управлять. — Он покачал головой. — Дошло до того, что мы считаем совершенно нормальным обыскивать детей металлоискателями на входе в школы! Что это, если не безумие?

Он резко повернулся к Дональду Беглаубтеру, который от скуки разглядывал рожки хрустальной люстры под потолком:

— Дональд, ты еще получишь возможность высказать свои язвительные замечания. Но сначала скажи мне: что для тебя значит город Падьюка, штат Кентукки? Расскажи мне, дружище.

Дональд Беглаубтер пренебрежительно скривился. Вопрос показался ему совершенно неуместным. Помощник директора по коммуникациям был чертовски умен, но терпел не мог, когда дело касалось его лично.

— Что значит? Это красивый тихий городок на реке Огайо. Место, где я вырос, скрывать мне нечего.

— Да, Падьюка — прекрасный городок. Очень уютный, где все так или иначе знают друг друга. И именно поэтому я убежден, что ты лично знаком с кем-то из близких тех детей, которых несколько лет назад расстрелял их одноклассник Майкл Карнил. Я прав, Дональд?

Дональд неохотно кивнул:

— Да, я знаю одну семью.

— Тогда, может, ты помнишь, сколько лет было убийце?

Дональд посмотрел президенту прямо в глаза:

— Ему было четырнадцать. Но простите меня, господин президент, эта трагедия — единичный случай. В такой огромной стране, как Америка, неизбежно происходят ужасные вещи, но это лишь частные примеры. И если вы спросите моего мнения, те драконовские меры, которые вы предлагаете в своем указе, куда страшнее и опаснее, чем трагедия в Падьюке.

Уэсли затаил дыхание, глядя на Янсена. Точно так же поступили все присутствующие.

— Спасибо за прямоту, Дональд, но бойня в Падьюке — это не исключение, это симптом смертельной болезни общества. Всего две недели назад конгрессмен Питер Холливелл похоронил своего сына. Да, убийца не был школьником, насколько нам известно, но подобные кошмары происходят регулярно, стоит лишь оглядеться по сторонам. Форт-Гибсон в Оклахоме, Литтлтон в Колорадо, Спрингфилд в Орегоне, Джонсборо в Арканзасе — всё это места, где дети внезапно брали в руки оружие и расстреливали своих одноклассников. Вспомни Джеффа Виза из школы «Ред Лейк» в Миннесоте. Сколько раз это уже повторялось? Сколько было схожих трагедий? Вспомните вашингтонских снайперов несколько лет назад[34] или то, что творится сейчас в Нью-Йорке. Сколько человек пали жертвами нью-йоркского стрелка за последние месяцы? Дональд, у тебя ведь наверняка есть точные цифры?

— Девять! — негромко подсказал Уэсли. В этот момент Дональду как никогда требовалась точная информация.

Янсен кивнул:

— Да, девять человек. И мы читаем об этом в газетах каждый день. Можем ли мы после этого утверждать, что чувствуем себя в безопасности в собственной стране? Захочется ли кому-то из вас прямо сейчас прогуляться по 42-й улице или Мэдисон-авеню, зная, что это смертельно опасно? Что снайпер, возможно, уже держит вашу голову на мушке? Нет. Так не пора ли нам принять меры? Разве не мы, сидящие в этой комнате, обязаны решить эту проблему? Или я ошибаюсь, и это должен сделать кто-то другой?

Он обвел взглядом присутствующих, многозначительно кивая каждому министру, который находил в себе силы встретиться с ним глазами.

— Да, вы и сами это прекрасно понимаете. Только мы, присутствующие здесь, способны это изменить. Мы, и никто другой.

Несколько человек тяжело вздохнули. Директор по коммуникациям и его помощник потянулись к кофейнику, разливая кофе по чашкам из тонкого фарфора с золотой каемкой. Уэсли нервно постукивал носком туфли под столом. Тактика президента была очевидна: измотать их сухими фактами и цифрами, лишив всякой воли к сопротивлению.

Уэсли посмотрел на Томаса Сандерленда — тот, вопреки своей обычной манере, сидел неподвижно, отрешенно уставившись перед собой. В этот момент за спиной Уэсли бесшумно скользнула секретарша президента. Она положила перед Янсеном записку и так же тихо покинула зал заседаний.

Янсен долго всматривался в написанные строки, после чего медленно отодвинул листок на темную полированную поверхность стола.

«А вот и заявление министра юстиции об отставке», — мысленно приготовился Уэсли. Он переглянулся с Дональдом Беглаубтером — по лицу того было ясно, что он думает ровно о том же.

— Это записка от министра юстиции, — произнес президент, аккуратно положив очки рядом с листком. — Он уведомляет Кабинет, что не сможет присутствовать сегодня лично, однако выражает нашему проекту свою полную и безоговорочную поддержку.

Уэсли резко выпрямился в кресле, как и все остальные. Черт подери, этого просто не могло быть!

Он уставился на листок бумаги, словно тот обладал гипнотическим свойством. Текста там было много — гораздо больше, чем озвучил Янсен.

Это заметил и министр обороны Хендерсон:

— Стивен как-то объясняет свое отсутствие и столь внезапную перемену мнения? — спросил он.

— Да, — кивнул президент. — И причина кроется в одном ужасном событии. Сегодня ночью на престарелую мать министра юстиции и его шестнадцатилетнюю дочь было совершено нападение. Девочка гостила у бабушки на каникулах. Сейчас они обе находятся в больнице Балтимора, Стивен сейчас с ними.

— Боже правый... Всё очень серьезно? — встрепенулся Томас Сандерленд. Можно было не сомневаться, что он уже мысленно диктует секретарше текст соболезнования на открытке, которую отправят вместе с корзиной цветов от имени аппарата Белого дома.

— О состоянии его матери мне пока ничего не известно, но жизнь дочери Стивена, к счастью, вне опасности.

— Вне опасности? А что именно произошло, нам известно? — снова подал голос Сандерленд.

— Их изнасиловали. Ночью в дом ворвались несколько подонков, разгромили всё внутри, а затем надругались над обеими женщинами. Перед уходом они подожгли дом, но пожарным удалось быстро потушить огонь.

По залу пронесся тяжелый вздох шока. Было очевидно, что присутствующих пронзила одна и та же страшная мысль. Уэсли перехватил быстрый взгляд Дональда Беглаубтера и его шефа Лэнса Бёртона. В их глазах читались глубокий скепсис и недоверие. Уэсли слишком хорошо знал этих людей, чтобы понять: они почуяли неладное и теперь были начеку.

Директор по коммуникациям Бёртон прищурился и посмотрел на президента:

— Нападавшие задержаны?

— Не знаю, здесь об этом ничего не сказано, но мы можем запросить информацию сразу после совещания, — ответил Янсен. Они с Бёртоном были старыми соратниками — вернее, знали друг друга целую вечность, — но сейчас их взгляды были бесконечно далеки от дружеских. — Послушай, Лэнс, — негромко продолжил президент. — Мне кажется, или в твоих глазах сквозит обвинение?

В наступившей мертвой тишине слышалось лишь тяжелое, прерывистое дыхание Билли Джонсона.

— Обвинение? — Бёртон на секунду задумался. — Нет. Но я думаю о том, что окажись я сейчас на месте министра юстиции, после случившегося я бы зубами и когтями дрался за реализацию вашего указа.

— Послушай меня, Лэнс, — подал голос поднявшийся со своего места Томас Сандерленд. — Думаю, мы все сейчас думаем об одном и том же. Это ужасное, чудовищное совпадение. Но мы обязаны сохранить трезвую голову и мыслить рационально. Трагедия, которую сейчас переживает министр юстиции — его личная драма. Мы же несем ответственность перед государством и обязаны продолжить обсуждение.

Бёртон кивнул, полностью проигнорировав выпад Сандерленда, и обратился напрямую к президенту:

— Еще один момент. Будь я на вашем месте, созывая это совещание, я бы собрал Кабинет в полном составе. Почему сегодня здесь нет министра внутренних дел? Если мы действительно собираемся обсуждать реформы такого масштаба, нам необходимо как минимум выслушать мнение госпожи Такер и вице-президента. Да и всех остальных членов правительства! Согласитесь, это было бы куда логичнее, чем присутствие здесь меня, Дональда и Уэсли.

— Министр внутренних дел уже давно дала свое согласие, — спокойно ответил президент.

— Вот как... — Бёртону нечего было возразить.

Ни он, ни Уэсли не знали министра внутренних дел Бетти Такер достаточно хорошо. С момента прихода администрации к власти она практически не появлялась в Вашингтоне, постоянно находясь в разъездах. В своей наивности Уэсли полагал, что она инспектирует индейские резервации и национальные парки, но теперь перед ним открылась совершенно иная картина. При всей своей загадочности Бетти Такер в бытность свою членом Палаты представителей славилась как один из самых эффективных лоббистов. Никто не имел стольких личных друзей в обеих партиях, и никто не был столь молод, привлекателен и красноречив — в последнем Уэсли успел убедиться лично. Разумеется, Янсен отправил ее в это турне с секретной миссией — подготовить общественные организации и региональные элиты к грядущим тектоническим сдвигам в законодательстве. Это было чертовски хитрым и логичным ходом. Чтобы собрать хороший урожай, почву нужно сначала тщательно удобрить. И сделать это профессионально.

В течение дня в Балтиморе и его пригородах развернулась масштабная облава, однако выйти на след подонков, напавших на мать и дочь министра юстиции Ловелла, полиции так и не удалось. Об этом чудовищном преступлении непрерывно вещали все радиостанции и телеканалы, волна общественного гнева была колоссальной. Насилие над восьмидесятидвухлетней старухой и ее шестнадцатилетней внучкой переполнило чашу терпения нации, и на полицию оказывалось беспрецедентное давление. Все отпуска и выходные в правоохранительных органах были немедленно отменены, операторы дотошно проверяли любую зацепку, не считаясь с человеческими ресурсами. Дошло до того, что дежурные части в полицейских участках практически опустели.

Ближе к вечеру министр юстиции под прицелом десятков телекамер прибыл на вертолете в Белый дом. На Южной лужайке его лично встретил президент в сопровождении двух молчаливых телохранителей, после чего они сразу удалились в Овальный кабинет для конфиденциальной беседы с глазу на глаз.

Спустя несколько часов Уэсли и остальные сотрудники аппарата получили распоряжение готовиться к экстренному совещанию. Вскоре в Белый дом начали прибывать вице-президент и остальные члены Кабинета министров. Уэсли стоял в коридоре у зала Рузвельта, получая последние указания от Сандерленда, и наблюдал за подъезжающими чиновниками. Большинство из них пребывали в прекрасном расположении духа, даже не догадываясь, какой шокирующий документ им предстоит сейчас обсуждать.

Сандерленд попросил вице-президента пройти к нему в кабинет, а остальных министров пригласил напрямую в Овальный кабинет. Уже само это разделение вызывало глубокую тревогу.

Уэсли попытался мысленно перенестись в свою уютную спальню, представить лежащий на тумбочке пульт от телевизора — в минуты стресса этот нехитрый прием иногда помогал ему успокоиться, но сейчас магия комфорта не работала.

Этот бесконечный день, шестое марта, по всем законам природы должен был клониться к затуханию, но для них он только начинался.

Предстояла долгая, безумная ночь.