Они приземлились на огромной парковке государственной тюрьмы «Сассекс I». Позади леса, у самого горизонта, разгорался белый ореол утреннего солнца. На лужайках за серебристо-серым забором все еще лежала роса.

Уэсли сжал руку Догги и тихо пообещал, что все будет хорошо, и она кивнула в ответ. Конечно же, все будет хорошо.

Они ступили на асфальт и пошли навстречу немногочисленной группе людей, стоявших перед вереницей служебных автомобилей. Догги никого из них не знала, но некоторые явно были из местной полиции, а остальные — агентами ФБР.

Она кивнула в ответ мужчине, который, несмотря на протесты Уэсли, катил к вертолету инвалидное кресло. Уэсли упрямо заявлял, что может идти сам, но это было обязательным условием для того, чтобы его впустили внутрь.

— Мы еще не закончили следственные действия, — произнес шагнувший им навстречу мужчина в полицейской форме. Он пожал им руки. — Предстоит еще снять немало отпечатков пальцев, но если вас проводит офицер Лорел, — он указал на молодого человека позади себя, — вы сможете пройти в блок для смертников прямо сейчас. Министр Билли Джонсон и бывший вице-президент Лернер велели оказывать вам всяческое содействие. Думаю, мне не нужно напоминать, что трогать ничего нельзя, тем более что с вами профессионал. — Он кивнул Т. Перкинсу так, словно они знали друг друга сто лет — что, скорее всего, было чистой правдой.

Догги посмотрела на плоские серые бетонные коробки, где людей заживо хоронили до конца их дней. Где-то внутри этого уродливого памятника тому, что принято называть правосудием, убили ее отца. Когда она была подростком и зачитывалась викторианскими романами, она как-то спросила его, где бы он хотел умереть. Девочка надеялась услышать про Тадж-Махал или вершину Арарата. Но отец ответил, что хотел бы умереть на руках у ее матери, и тогда Догги расплакалась — от этих слов смерть вдруг показалась пугающе реальной.

И вот смерть пришла, но рядом не оказалось любящих рук.

Их повели по длинным коридорам, в которых Догги никогда раньше не бывала. Позади без умолку ворчал Уэсли, уверяя, что чувствует себя прекрасно и может идти сам, но Т. и ухом не вел, продолжая катить кресло. Медсестра поручила это ему, и спорить было бесполезно. Тем временем офицер Лорел как мог деликатно объяснял, откуда взялись следы крови на полу по пути к светло-серому, леденящему блоку для смертников.

Догги часто пыталась представить себе блок для смертников, но к увиденному она оказалась совершенно не готова. Да и никто из них не был готов.

В остальных частях тюрьмы трупы уже убрали, но только не здесь. Несмотря на прохладу, в воздухе висел удушливый трупный запах. Стены и пол повсюду были залиты кровью — темной, запекшейся кровью людей, у которых уже давно не было будущего. Самих тел, кроме одного, лежавшего в самом дальнем конце коридора, видно не было, но сомнений не оставалось: они внутри камер.

— О господи... — выдохнула она, нащупывая позади руку Уэсли.

— Да, мне очень жаль, — с беспокойством глядя на них, сказал офицер. — Видимо, вас не предупредили, что уборку еще не закончили. Эту зону приводят в порядок в последнюю очередь. Боюсь, нам просто не хватает людей, особенно сейчас.

Т. пробормотал что-то себе под нос и покачал головой. Даже для него эта картина была из ряда вон выходящей. Он хмуро посмотрел на нее:

— Ты уверена, Догги? Тебе совсем не обязательно заходить туда.

Она кивнула и пропустила Т. вперед, к экспертам в белых защитных костюмах, которые негромко переговаривались между собой. На их обувь были натянуты пластиковые пакеты со следами крови, рукава тоже были испачканы. Для них это была рутина. Обычное дело — зайти в камеру, походить вокруг трупа ее отца, сфотографировать его со всех ракурсов. Для них он был просто безжизненным телом.

В груди у нее завязался тугой узел. Как заставить себя сделать шаг вперед и заглянуть в камеры? Что она там увидит? Как можно было так долго не убирать мертвых? Неужели весь мир окончательно сошел с ума?

— Эй, Т.! Ты задолжал мне мобильник, — крикнул один из криминалистов, стоявший посреди коридора, и протянул руку.

Т. порылся во внутреннем кармане, достал телефон и отдал его эксперту. Посреди этого кошмара сцена выглядела совершенно гротескно.

Догги снова почувствовала, как ее пронзила острая боль, и на секунду ухватилась за прутья ближайшей камеры, чтобы не упасть. Все это было просто невыносимо.

— Сюда, мисс Роджерс, — позвал офицер, стоявший в пяти метрах от нее. — Ваш отец все еще в камере.

Она нерешительно отпустила прутья решетки, почувствовала, как Уэсли ободряюще сжал ее ладонь, и пошла мимо ряда пустых камер с распахнутыми настежь дверями.

— Да, здесь смотреть не на что. В первых семи-восьми камерах сидели ополченцы, а остальные до четырнадцатой, где находился ваш отец, пустовали.

— Пустовали?

Офицер покачал головой:

— Ну да, освободились. Тех заключенных уже казнили. Но камеры собирались заполнить снова — темпы казней ведь выросли. Извините за прямоту, но ваш отец шел первым в новом графике, по которому должны были казнить двоих в день. — Он посмотрел на часы. — Собственно говоря, его должны были казнить ровно пять минут назад.

Он произнес это ужасное слово уже раз пять подряд. Еще раз — и она истошно закричит. Пытаясь унять дрожь в губах, Догги заставила себя посмотреть в глубь коридора: сначала на тело, лежавшее на полу у дальней двери, а затем на середину ряда камер.

Т. Перкинс уже стоял перед камерой ее отца. Ну еще бы, он прекрасно знал, куда идти.

Он протянул ей руку:

— Не думаю, Догги, что тебе стоит это видеть.

Она схватила его дрожащими руками и подтянулась к решетке. Под раковиной у самой стены лежало тело ее отца. Маленький, съежившийся, одинокий оранжево-красный комок; руки мертвеца тянулись вверх по стене, оставляя кровавые полосы. На соседней койке расплылась бесформенная серо-красная органическая масса. Догги тихо застонала. Она почувствовала, как Уэсли перехватил ее свободную руку.

— Господи, Т., мы ведь были так близко, — разрыдалась она. — Так чертовски, чертовски близко!

— Извините, что вам приходится видеть своего отца в таком состоянии. Мы к нему еще не прикасались, мисс Роджерс, — сказал офицер. — Криминалисты закончили осмотр камер буквально минуту назад. Патологоанатомы уже едут.

— Значит, войти внутрь можно? — спросил Т.

Офицер кивнул.

— Пойдешь со мной, Догги? — спросил Т. и тут же сам отрицательно покачал головой.

Она видела, как он шагнул в камеру — максимально осторожно и уважительно. Т. явно знал, что делать. Перешагнув через лужу крови на полу, он присел на корточки и аккуратно ухватился за тюремную робу.

— Я переверну его, Догги, — тихо предупредил он. — Зрелище не из приятных. Ему выстрелили в голову.

Догги попыталась сглотнуть подступивший к горлу ком. Почему ее отцу не суждено было умереть на руках любимой женщины, как он мечтал?

Уэсли крепче сжал ее ладонь. Т. перевернул тело.

Вдруг Т. удивленно тряхнул головой. У Догги закружилась голова, земля уходила из-под ног.

— Я не могу смотреть на него, Т. Просто не могу.

— И не смотри, Догги. Это не он. Это не твой отец.

Она вырвала руку у Уэсли и уставилась мертвецу прямо в лицо. Картина была чудовищной: четверть черепа снесена, одного глаза не было вовсе, второй скрылся под кровавым месивом, бывшим когда-то носом. Ее едва не вывернуло наизнанку, но на губах тут же промелькнула улыбка.

— Это не он, — выдохнула она, мысленно благодаря Создателя за то, что наградил этого несчастного густой шевелюрой — у ее отца за всю ее жизнь отродясь не было таких волос.

— Ничего не понимаю, — растерялся офицер. — На груди робы написано «Враг государства», так что это точно один из ополченцев. — Он недоуменно огляделся. — Значит, мы перепутали камеры. Хотя по документам он должен был находиться именно в четырнадцатой.

Т. наклонился и подобрал испачканный кровью металлический предмет. Это был мобильный телефон. Т. заглянул под раковину, откуда тот выкатился, и посмотрел на экран:

— Аккумулятор сел. — Он покачал головой и перевел взгляд на Догги и Уэсли. — Твоему отцу этот телефон не сильно помог, Догги. Пойдем, нужно осмотреть остальные камеры.

— Я не смогу, Т., — прошептала она, чувствуя, как угасает надежда. — Не смогу.

Он понимающе кивнул:

— Я сам.

Догги медленно побрела за Т., позади нее катилось кресло Уэсли. Она заглянула в соседнюю камеру. На полу лицом к ним лежал мертвый невысокий чернокожий парень. Смерть не стерла с его лица детской невинности. Казалось, он так и не успел осознать, что произошло.

Дальше шли четыре камеры с белыми мужчинами лет пятидесяти. Затем еще две — с чернокожим и белым парнями лет двадцати.

Сердце Догги бешено колотилось. Дыхание становилось все тяжелее. Крепко сжимая ладонь Уэсли, она наблюдала за тем, как Т. заходит в одну уродливую бетонную клетку за другой и тут же выходит обратно.

В оставшихся шести камерах лежал только один белый мужчина, и Т. уверенно заявил, что это совершенно точно не отец Догги.

Когда Т. наконец захлопнул последнюю дверь, он серьезно посмотрел на офицера полиции:

— Как думаешь, здесь есть кто-нибудь из дежуривших в смене перед нападением?

— Здесь? Нет, из наших тут только один надзиратель. — Офицер указал на тело, полулежавшее у двери в камеру казни в дальнем конце коридораа. — Но он заступил на дежурство во второй половине дня.

Т. раздраженно поморщился:

— Да нет же, я не про мертвых. Вообще в тюрьме. Есть сейчас в здании кто-нибудь, кто дежурил позапрошлой ночью? Тебе что-нибудь известно?

— Минутку.

Он связался с кем-то по рации:

— Сейчас один спустится. Его вызвали из резерва, он только что пришел на смену. Он даже не знал, что тут стряслось.

Через пять минут появился ошарашенный надзиратель со сбитыми костяшками пальцев и выбившейся из брюк рубашкой. Накануне он знатно пил и, по всей видимости, кутил без остановки с момента окончания своей последней смены. Теперь он стоял и пытался проспиртованным мозгом осознать, почему его привычное место работы превратилось в руины.

— Я, я... я... — выдохнул он вместе с густым перегаром, уставившись на тело коллеги возле двери в камеру казни. — Я ушел вчера около шести утра. У нас... у нас постоянно меняют графики. Голова кругом идет... — Он попытался улыбнуться, но вовремя спохватился, понимая всю неуместность этой ухмылки. Парень виновато снял форменную фуражку и посмотрел на труп сослуживца. — Это... это же Лесси[85]. Мы его так звали. — В качестве объяснения он указал на густые медно-рыжие волосы покойного. — Поче... Почему его до сих пор не убрали?

— Где Бад Кёртис? — жестко спросил Т.

Парень указал пальцем на четырнадцатую камеру:

— Вон там... наверное.

— Пошли, — бросил Т.

Они подошли к телу под раковиной.

— Ну и что скажешь?

— Это... это не Кёртис.

— Да знаю я, черт тебя дери! Но почему этот тип здесь и куда делся Кёртис? Когда ты дежурил, Кёртис был в камере?

— Еще как был, черт побери! — закивал тот, сразу признав в Т. своего брата-законника. Парень продемонстрировал сбитые костяшки: — Я сам помогал всыпать ему как следует. Было дело.

Догги едва сдержалась, чтобы не съездить ему по физиономии.

— За что?

— Так... Фальсо приказал.

Т. повернулся к Догги:

— Тут что-то на сто процентов не сходится. Фальсо не такой человек, я его как облупленного знаю.

— Да говорю вам, его приказ! А этот... — Он ткнул пальцем в покойника на полу. — Это парень из седьмой камеры. Его перевели сюда гораздо позже. Он... — Надзиратель хмыкнул. — Он башку отрезал какому-то... солдату под Ричмондом.

— И он был из ополченцев? — спросил Т.

Парень кивнул.

— Отсюда отправляли заключенных?

— Отправ... кого отправляли?

— Черт тебя дери, кусок пьяного дебила! Переводы заключенных! Мне что, в твою баранью башку это вбивать? Вчера кого-нибудь из смертников перевозили в другие тюрьмы?

Тот пожал плечами:

— Мо... может, позже. Я же в шесть утра ушел.

— А раньше такое бывало? В последнее время?

Надзиратель покачал головой.

Позади раздался голос Уэсли. Сидя в инвалидном кресле, он спросил у офицера:

— Где еще приводят приговоры в исполнение?

— В исправительном центре «Гринсвилл» возле Джарретта, — отозвался шедший впереди Т. — Я помню номер наизусть.

Он продиктовал цифры Уэсли; тот набрал номер на своем телефоне и протянул трубку Т.

Догги чувствовала, как напряжен Т. На часах было уже почти полседьмого утра. Полчаса назад ее отца должны были казнить. «Должны были» — именно за эту спасительную формулировку она отчаянно цеплялась.

— С какой стати им его переводить? Объясните мне! — со злостью выпалила она. Никому не позволено отнимать у нее последнюю надежду.

— Позовите к телефону Гордона Хинкли, — потребовал Т. у того, кто снял трубку на том конце провода. Прижав ладонь к микрофону, он прошептал Догги: — Начальника тюрьмы нет, он на больничном. — Выждав секунду, он обратился к заместителю начальника тюрьмы.

— К вам вчера перевели заключенного, говорите? — Т. закивал, лицо его помрачнело. Догги почувствовала, что теряет сознание.

— Хм, ладно, хорошо.

— Да скажи же хоть что-нибудь! — закричала она. — Это он, Т.? — Она опустилась на колени и уткнулась лицом в колени Уэсли.

Т. нахмурился:

— В шесть часов, да?.. Вы уверены?.. Черт побери, сверь имя по журналу, раз ты не знаешь, откуда его привезли! Вам ведь постоянно доставляют людей, так?

Догги хотелось зажать уши руками, но она не могла пошевелиться.

— Ты не знаешь, где журнал, говоришь? Ах ты мерзавец недоделанный! Я стою здесь с людьми из Белого дома, мы приехали за человеком, и я требую четкого ответа прямо сейчас! Иначе можешь свернуть свой контракт в трубочку и засунуть туда, где солнце никогда не светит! Да-да, именно в задницу! Ты что, тупой? Ну-ка живей!

Т. наклонился и нежно погладил Догги по волосам:

— Мы пока ничего не знаем. Держись, девочка.

Прошло полминуты.

— Да, белый мужчина... Так, ясно. И как его зовут?

Догги затаила дыхание.

— Стивен Стоклоса, говоришь? Точно?

Она подняла голову.

— Отлично. И больше никого не везут? Ладно. Послушай меня внимательно: больше никого не казнить до особых распоряжений, ясно?.. Какими полномочиями я обладаю? От министра юстиции и Майкла К. Лернера! Да-да, черт тебя дери, того самого бывшего вице-президента, а в придачу — от председателей всех гребаных комитетов, которые ты только сможешь вспомнить до самого Хеллоуина! Понял меня?.. Понял, хорошо. И еще кое-что: приговоры приводят в исполнение где-нибудь еще в Вирджинии, кроме вас и «Сассекс I»?.. Да, в Вирджинии, придурок ты этакий!.. Спасибо.

Он нажал кнопку отбоя и вытер пот со лба. Она с благодарностью посмотрела на него.

— Мы так и не знаем, где твой отец, Догги. Не знаем.

— А начальника тюрьмы и пропавшего надзирателя нашли? — спросил Уэсли у офицера.

— Нет. Мы предполагали, что они прячутся или что ополченцы убили их и бросили в болоте неподалеку, но там никого нет. Приходится всерьез опасаться за их жизнь и здоровье, это все, что я могу сказать. Возможно, их взяли в заложники.

Уэсли посмотрел на нее и покачал головой:

— Мы ничего не знаем, Догги. Не знаем, где они и с ними ли твой отец.

— Слышь, ты, у тебя есть мысли, где они могут быть? — спросил Т. у пьяного надзирателя, который подпирал стену, баюкая раскалывающуюся голову и запоздало раскаиваясь.

— Понятия... понятия не имею. Фальсо... он не из таких.

— Что?

— Ну... бежать сломя голову. — Парень кивнул на убитого коллегу. — Может... может, уберем его отсюда? Я... я его сына знаю.

— Давай, — сказал полицейский. — Помогу тебе. Перенесем его в столовую, остальные покойники там.

— Вот же дерьмо, — пробормотал протрезвевший надзиратель.

Они подняли мертвеца и понесли мимо. Это была печальная процессия, но долг уважения следовало отдать. Все на секунду склонили головы.

Вдруг Уэсли дернул Т. за рукав:

— Т.! Как думаешь, кто-нибудь заглядывал за дверь, которую подпирал этот труп?

Т. посмотрел на Уэсли так, словно тот только что очнулся от векового сна. Но Догги сообразила мгновенно и, затаив дыхание, в несколько прыжков преодолела разделявшие их десять шагов.

Она рванула дверь на себя.

Внутри было гораздо теплее, чем в корироре. Ей в лицо ударил тяжелый, приторно-сладкий запах. За спиной тяжело зашагал по бетонному полу Т. Из глубины комнаты разило разлагающимся телом, лежавшим у стены.

— Пропусти меня, Догги, — попросил Т. и протиснулся внутрь.

Она прижала ладонь к лицу, борясь с приступом тошноты, и заставила себя сделать шаг вперед. Ее взгляд испуганно метался по самому мрачному месту на земле, где вершились судьбы смертников.

Комната для свидетелей, предсмертная камера, камера казни.

Вот как это выглядело на самом деле. Настоящий притвор смерти.

Она опустила глаза на тело. Это был мужчина в полицейской форме — по всей видимости, тот самый пропавший надзиратель. Он лежал в стерильно чистом помещении, где два ряда скамеек были обращены к камере казни — застекленному боксу, завешанному плотными шторами по всему периметру.

— Боже мой, — прошептал Т., повернув голову покойного к себе. — Это же Фредди Кэмпбелл. Я его знаю.

Догги посмотрела на тело. Ему выстрелили прямо в грудь. Рана была огромной, но крови почти не было. Это был довольно молодой и очень грузный мужчина. Своим массивным телом он перекрывал узкий проход между застекленной камерой и барьером перед зрительскими скамьями.

— Он заблокировал дверь в камеру казни, — тяжело выдохнул Т. — Отвернись, Догги. Не знаю, что мы там увидим.

Она смотрела на него долю секунды, прежде чем до нее дошел весь ужас происходящего.

— НЕТ! — вскрикнула она, когда Т. резко сорвал шторы. В двух метрах от нее, за стеклом камеры казни, на кушетке лежал ее отец. Его голова была повернута в сторону. Помещение заливал яркий свет, подчеркивая стерильную чистоту каждой детали. Высокотехнологичный склеп, в котором царил слишком, слишком глубокий покой. По телу Догги пробежал электрический разряд, на коже выступил холодный пот. Ей хотелось закричать, броситься туда, но мышцы оцепенели.

— Черт побери, а где капельница и ремни? Он же не пристегнут! — выругался Т. — Помоги мне оттащить эту тушу от двери! — крикнул он, хватая Кэмпбелла за простреленную одежду. — Эта камера абсолютно герметична и звуконепроницаема, твой отец там задохнется! Нужно освободить дверь! СЕЙЧАС ЖЕ!

Она неотрывно смотрела на отца за стеклом.

— Боже, Т., он не шевелится. Неужели он... — Она нагнулась и изо всех сил вцепилась в ногу мертвеца. Вдвоем им удалось сдвинуть тяжелое тело настолько, чтобы можно было приоткрыть дверь.

Из проема хлынул спертый, пересушенный и затхлый воздух. Догги протиснулась внутрь, перешагивая через лежавшего у кушетки крупного белого мужчину в рубашке с коротким рукавом и с черными часами на запястье.

— Это начальник тюрьмы Фальсо, — услышала она приглушенный голос Т. позади себя. В камеру начал заходить свежий воздух, но Догги сейчас было плевать и на Фальсо, и на все на свете. Она бросилась к телу отца и коснулась его лица. Кожа была сухой, как пергамент. Повернув его голову, она всмотрелась в изможденное, изувеченное лицо. «Господи», — взмолилась она, прижимая пальцы к его шее. Ничего. Она попыталась снова.

Она надавила сильнее и вдруг почувствовала едва заметное, слабое биение, похожее на трепет крыльев бабочки. Он медленно приоткрыл глаза и посмотрел на нее невидящим, блуждающим взглядом.

Случилось чудо.

Чтобы привести в чувство начальника тюрьмы Фальсо, понадобилось куда больше усилий. Но полчаса спустя оба спасенных уже сидели в кабинете Фальсо. Смертельно бледные, потрясенные до глубины души, они не сводили глаз со своих спасителей.

— Мало того что вы спасли нас от удушья, так я и без этого сегодня был бы мертвецом, если бы не ты, Т., — заговорил начальник тюрьмы. — Не начнись вся эта заваруха вокруг Кёртиса, я бы вчера утром сидел у себя в кабинете, когда ополченцы взорвали дверь. — Фальсо посмотрел на него со всей серьезностью. — Твой позавчерашний визит и то, как ты бился за Бада Кёртиса, заставили меня задуматься, скажу я тебе. Но полной уверенности у меня все-таки не было.

Он повернулся к Догги:

— Прости, что говорю тебе это, но я приказал своим парням избить твоего отца. — Он опустил глаза. — Они били его до тех пор, пока у него не осталось сил кричать о своей невиновности. И только тогда я ему поверил. — Он положил руку на колено Кёртиса. — Извини, Бад, у меня не было другого выхода. Мне нужно было срочно узнать правду.

— А если бы он сознался? — Догги изо всех сил старалась сдерживать гнев. — Под пытками люди сознаются в чем угодно, вам ли этого не знать.

Начальник тюрьмы Фальсо посмотрел на нее серьезным взглядом:

— Если бы он сознался? Боюсь, тогда тебе сейчас некому было бы высказывать свои претензии.

— Расскажи, что вчера произошло, Билл? — попросил Т., прикуривая новую сигарету от старой.

— Вчера после обеда, когда Бад пришел в себя после нашей... трепки, я спустился к нему и сообщил, что решил саботировать приказ о подготовке к казни. Все указывало на его невиновность. По крайней мере, я в это поверил.

Догги посмотрела на отца, и тот медленно закивал:

— Фальсо как раз зашел ко мне в камеру, когда мы услышали, как ополченцы взрывают дверь на главном КПП. А через мгновение раздались первые выстрелы.

Фальсо покачал головой:

— Я не сразу сообразил, что к чему, но потом эти типы у дверей заорали, что пришел час расплаты. Они орали и визжали как сумасшедшие, уверяю вас. И я понял, что нам крышка.

Он тяжело вздохнул, вытащил из ящика стола коробку батончиков «Херши», предложил всем и взял один себе. Он был единственным, кто в этот момент мог проглотить хоть кусок.

— С каждым разом взрывы гремели все ближе — они подрывали один шлюз за другим, продвигаясь очень быстро.

Ее отец снова кивнул. По его лицу было ясно, через какой ад ему пришлось пройти за последнее время.

— Они кричали, что я получу по заслугам, — тихо произнес он.

— В седьмой камере дрых один парень, — вмешался Фальсо. — Он тоже был из ополченцев, но из другой группировки, так что свои его ни во что не ставали... Короче, он спал. — Фальсо опустил глаза на ковер. По всему вероятию, он не слишком гордился тем, что собирался сказать дальше. — Ну, я его и вырубил. А потом затащил в камеру твоего отца.

— Но сидевшие в камерах ополченцы наверняка знали, что ты находишься в блоке? — спросил Т.

— Сидевшие знали, а те, кто ворвался с оружием, — нет. Зато им сразу подсказали, в какой камере твой отец. Они называли его «виновником нового режима». Для них он был человеком, ответственным за все беды в стране, и за это он должен был умереть. Один из боевиков просто разрядил обойму сквозь решетку в парня, которого я туда оттащил, думая, что это твой отец. Так они закрыли свои счета.

— И про тебя забыли?

Фальсо пожал плечами:

— Видимо. Им надо было покончить с остальными смертниками и поскорее убраться.

— Зачем они расстреляли остальных?

— Да просто так. Те заключенные не были их сторонниками.

Т. свернул еще одну самокрутку, докуривая прежнюю до самого фильтра.

— Те двое надзирателей, которых застрелили, были в блоке смертников, когда отряды ополчения ворвались в тюрьму?

— Нет. Здесь находились только мы с Кёртисом. Те двое заперлись в блоке смертников, спасаясь от нападавших, но уйти им не удалось. К сожалению.

— А вы тем временем спрятались в камере казни? — спросил Т.

— Да. Мы прикрыли за собой дверь, но Фредди Кэмпбеллу пришла в голову та же мысль. Он успел добежать до самого зала, прежде чем в него выстрелили.

Отец Догги опустил голову:

— Мы слышали, как он стонал и мучился за стеной, истекая кровью. Мы пытались отодвинуть его от двери, но он был слишком тяжелым.

— А второй? Тот, что в коридоре. Как вышло, что его убили позже Кэмпбелла? Ведь это случилось позже, верно? — спросил Т., глубоко затягиваясь.

Фальсо потер лицо руками:

— Лесси? Боюсь, они сначала поиздевались над ним, а уже потом пристрелили, но это лишь мои догадки. Знаю только, что его здесь люто ненавидели. У Лесси хватало врагов среди заключенных. К тому же ключи от всех камер были именно у него.

Т. понимающе выпятил нижнюю губу:

— И никто так и не догадался, что вы с Кёртисом находились в камере казни?

Фальсо покачал головой:

— Похоже на то. Все произошло молниеносно. С того момента, как они взорвали ворота на КПП, и до их ухода прошло от силы минуты три-четыре.

— И они застрелили ополченца в четырнадцатой камере, говоришь.

— Да, застрелили вместе со всеми. Эксперты говорят, что они даже не вглядывались в лица своих жертв. Просто подходили к камерам и методично разряжали обоймы сквозь прутья решетки. Настоящая казнь.

Догги крепко сжала руку отца. Еще совсем недавно он сидел перед ней со скованными за спиной руками и умолял поверить в его невиновность, а она отвернулась. Она предала его. Как ей теперь искупить эту вину? Разве сможет он когда-нибудь простить ее за это?

Она смотрела на его избитое лицо, испытывая глубочайший стыд.

На миг их взгляды встретились. В этом безмолвном общении было больше доверия, чем в любых словах. Ей показалось, будто он все понимает, просто не может сейчас выразить свои чувства. Он простил ее, хотя даже не считал, что ей нужно просить прощения. По крайней мере, ей очень хотелось в это верить.

Затем на его губах появилась едва заметная улыбка, и он перевел взгляд на Уэсли.

Она проследила за его взглядом и увидела, что Уэсли неподвижно сидит в инвалидном кресле. Он был смертельно бледным, сквозь повязку и рубашку проступали свежие пятна крови. Лоб его покрылся крупными каплями пота, но он, казалось, этого даже не замечал. Уэсли молча смотрел на Догги, вероятно, не осознавая, что она отвечает ему взаимностью. Никогда еще никто не смотрел на нее с такой бесконечной нежностью.

Она уже собиралась заговорить с ним, но отец несильно сжал ее ладонь.

— Ну что, дети. Когда свадьба-то? — тихо спросил он, но его слова отчетливо прозвучали в тишине кабинета. Догги даже не задумывалась об этом. Ей и в голову не приходили подобные мысли.

Отец смотрел на нее сквозь узкие щелочки заплывших глаз. Но за синяками и отеками пряталась добрая усмешка — Догги уловила ее по интонации.

— И вообще, я настаиваю, чтобы торжество проходило в отеле «Сплендор» в Вирджиния-Бич. — Он коротко усмехнулся. — Не может же, черт побери, все срываться каждый раз.