Разбирали три дня, и первые полдня я слушал про себя.

Полковник — фамилия его была Ветлугин — читал по своему листу, и лист этот был составлен из моего разбора, из донесения и из того, что они успели обойти и спросить накануне. Читал он по пунктам, коротко, и всякий пункт начинался словами «на участке применялось».

Ветлугин прочёл восемь пунктов подряд. Я не перебивал.

В каждом пункте стояло действие, но не было человека, который его совершил. Выходило, будто батальон сам распознал угрозу, сам расставил вешки, сам сохранил связь и сам придержал пулемёты до нужной минуты

— Господин полковник, позвольте лист.

Он подал.

Против распознавания я написал: Дёгтев и Гужев. Против связи после потерь — Тимофей. Против пулемётного огня — Зотов. Против расхода последних выстрелов — Свиридов. Возле вешек поставил: Ерошкин взвод.

Против управления через ротных осталось моё имя.

Одно из восьми.

— Зачем вам фамилии? — спросил Ветлугин.

— Затем, что половину этих приёмов придумал не я. А если вы станете раздавать их другим частям, надо знать, у кого спрашивать, когда они не сработают.

Внизу листа я приписал ещё одну строку:

«Из одного боя общего правила не выводить. Для каждого приёма указать условия применения и случай, при котором он оказался недостаточен».

Ветлугин прочёл, сложил лист и положил перед собой.

— Хорошо. Завтра с этого и начнём.

На второй день Ветлугин перевернул лист.

— Теперь, капитан, главное. — Он положил ладонь на карту, на ту, чужую, с тремя рядами проволоки. — Вы всё это делали, чтоб удержаться. А мы будем читать это иначе.

Он стал читать свою запись с оборота — не по порядку, вразбивку.

— Вот это, — сказал он. — Разведанные заранее задачи. Вы своим ротным давали итог и час, а способ оставляли им. Что это, как не то же самое, только наоборот? При атаке первым же ломается вот что: ротный, попав в чужой окоп, теряет всякую связь и начинает ждать приказа, которого не будет.

— Это не то же самое.

— Отчего?

— Оттого, что в обороне я знаю, где мои люди, и они знают, где я. А в чужом окопе я не знаю ничего, и они тоже. Оставить им способ мало. Надо, чтоб у них ещё и задача была такая, какую можно выполнить, ни разу меня не спросив, — до самого конца.

Ветлугин записал. Он записывал быстро и не переспрашивал.

Тут в первый раз заговорил подполковник, сидевший от него по левую руку, — Кушелев, из оперативного.

— Господин полковник, позвольте. — Он обратился не ко мне, а к Ветлугину, и это было сказано намеренно. — Мы третий час строим из частного случая правило. У капитана был газ. Немец шёл по своему газу, в низину, известным ему путём, и капитан это знал заранее от пленного. Дайте мне такие условия — я вам тоже удержусь.

— И бомбомёту его было по чему класть, — продолжал Кушелев, — по вешкам, которые ставили от газа и вовсе не для стрельбы. То есть повезло дважды. Я не в укор капитану, он молодец. Я в том, что из везения наставления не пишут.

Ветлугин молчал и глядел на меня, и я понял, что отвечать надо мне и что это, собственно, и есть разбор.

— Господин подполковник, насчёт вешек вы правы. Я их ставил не для стрельбы, и то, что по ним оказалось удобно класть, — случай.

— Вот.

— Только вешки-то стояли. А у соседа справа не стояли, потому что у него газа не было. И когда бы к нему пошли низиной, ему нечем было бы указать наводчику место в тумане.

Кушелев не ответил сразу.

— Я к тому, что случай был не в том, что вешки пригодились. Случай был в том, что мне понадобилось ровно то, что я поставил по другой надобности. А не понадобься — они бы просто стояли, и я бы про них не вспомнил, и в разборе их бы не было. Стало быть, писать надо не «ставьте вешки от газа», а «имейте на всякой закрытой лощине свои приметы, чьи угодно, хоть от газа, хоть от дров».

Ветлугин перевернул лист обратно.

— Это уже правило, — согласился Кушелев после паузы. — Ладно. А газ?

— А газ не мой довод. Про газ я узнал от пленного за сутки. До пленного я неделю складывал и перекладывал, а весь наряд на зимние работы отдал по догадке, которой сам не верил. Ежели вы напишете «распознавать заранее», это будет неправда. Правда будет: «не мешать тем, кто заметил, и не наказывать за ложную тревогу». У меня Дёгтев сказал «возит», а Гужев принёс запах, и я поверил обоим в тот же час, и объявить всё равно не мог.

Кушелев записал это сам, в свою книжку, и до конца дня спорил ещё дважды, и оба раза по делу.

— Дальше. Бомбомёт.

Вот тут я и полез в собственную осень.

Бомбомёт у нас был один — свиридовский, из тех, что присылают «для опыта» и опыта после не спрашивают. В начале ноября я брал его для немецкого секрета; теперь пришлось связать тот день с низиной двадцать девятого.

— Господин полковник. У вас в записи две вещи стоят рядом, а они про одно.

— Говорите.

— В начале ноября я не пошёл на проволоку: для трёх рядов и спирали отпустили сто двадцать шрапнелей без гранат и назвали это проходом. Проверять недоделанную работу пришлось бы людьми. В конце ноября у Свиридова стояли три выстрела, все три шрапнель; бомбомёт положил свои шесть в ольшаник и не остановил вторую цепь. Стык удержали людьми. Оба раза вывод один: не пускать людей туда, где огонь не сделал назначенной ему работы.

— И что из этого следует для атаки?

— Что проволоку рвать надо не артиллерией.

— То есть не только ею, — поправился я. — На всю полосу огня не хватит. Проволоку придётся рвать в выбранном месте заранее, ночью, ножницами и подрывными зарядами, а артиллерию тратить на прикрытие работы и подавление огневых точек. Ширину прохода должны определять задача, разведанная глубина проволоки, число сапёров и реальный наряд батареи, а не красивое круглое число. Я укреплённой позиции не брал и потому предлагаю это как вопрос для опыта, не как готовый рецепт.

Кушелев перелистнул книжку.

— Сапёры подойдут к проволоке незамеченными.

— Не знаю.

Ветлугин перестал записывать.

— У вас в полку есть взвод гренадер? — спросил он.

— Есть. Как у всех, с осени.

— И что он делает?

— Кидает гранаты. Учат их метать на дальность и точность, и они метают. Офицер, четыре унтера, сорок восемь нижних чинов. По штату — два бомбомёта; своих налицо нет. Один временно взят у Свиридова и стоит у нас.

— А для чего они, по-вашему?

Я честно подумал прежде, чем ответить.

— Не знаю. Их завели, потому что велено завести. Приказ был, штат есть, люди набраны. А для чего — про это приказа не было.

— Вот. — Ветлугин придвинул лист. — Вот про это мы и говорим.

Он развернул ко мне свой лист.

— Взводы эти есть по всей армии с осени. Бомбомёты им положены по штату, инструкторы-сапёры приданы. А как ими брать позицию — не написано нигде, и всякий полк придумывает своё, а чаще не придумывает ничего и водит их в атаку общей цепью, где они гибнут первыми — идут впереди.

Материалы у меня попросили к марту, и это меня не удивило. Удивило другое.

— И назовите двух, — прибавил Ветлугин на третий день. — Двоих, кто станет обучать вместе с вами. Нам нужны не ваши мнения, капитан, нам нужны люди, которые умеют показать руками.

Я думал над этим полдня и назвал.

— Унтер-офицер Зотов, пулемётчик. И ефрейтор Лыков, Прохор, пулемётный номер.

Ветлугин поднял брови через паузу.

— Нижние чины. Капитан, тут будет двадцать офицеров с четырёх дивизий.

— Знаю.

— Они не станут учиться у ефрейтора.

— Станут. Не сразу.

Я объяснил коротко: Зотов научил расчёты четырёх рот работать на чужой машине, а Прошка умел поставить новичка к кожуху и довести руками прежде, чем тот успеет испугаться чужого чина.

— Мнения напишу я, — закончил я. — А показывать станут они.

Ветлугин записал обе фамилии и ничего не пообещал. Потом сказал:

— Хорошо. Только имейте в виду: ваш ефрейтор через полгода будет подпрапорщик, а через год у него будет своя команда, и вы его больше не увидите. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— И всё равно называете.

— Оттого и называю.

Он в первый раз за три дня посмотрел на меня с интересом.

Игнату я сказал вечером, у него на просеке, покуда расчёты сматывали ленты.

Он выслушал и спросил одно:

— Своих отдавать?

— Нет. Учить чужих.

— Тогда ладно. — Соломинка перекатилась и стала на место.

Больше он не спросил ничего — ни в тот вечер, ни после, — и я до сих пор не знаю, что он про это думает. Он просто стал через день оставлять после ученья двоих и гонять их отдельно, и когда я спросил зачем, ответил, что коли ему весной показывать, так надо, чтоб рядом стояли те, кто уже умеет, — иначе показывать некому.

Ученье у него было устроено просто и обидно для самолюбия. Он сажал номера за чужую машину и первым делом отбирал у них то, к чему рука привыкла: у одного щиток, у другого ленту, набитую своими руками, а у третьего — самого второго номера, и велел управляться вдвоём. Потом гасил фонарь. В темноте всякий начинал шарить и звать, и Зотов стоял и ждал, покуда вещь назовут её именем: замок, короб, надульник. Кто путал в третий раз, тот собирал на счёт, вслух, и счёт этот слышала вся просека.

— Пущай при своих осрамится, — сказал он мне однажды. — При чужих ему потом стыдно не будет.

Он это начал за месяц до того, как вышел хоть какой приказ.

С Прошкой вышло иначе. Я нашёл его на левом краю, в его полуверсте, и сказал прямо, потому что иначе с ним нельзя.

Он выслушал и ответил:

— Я не пойду, ваше высокоблагородие.

— Отчего?

— Так там же офицеры.

Он сказал это спокойно — так же, как Хлопов говорил, что до батареи не доезжает, а Кулагин, что вагона не грузил.

— И что?

— А то, что я им кто? Я им покажу, а они меж собой переглянутся. Я это, ваше высокоблагородие, видал.

Приказать я мог. Он бы поехал и стоял бы там столбом.

— Прохор. В январе я стоял у тебя на левом краю и глядел, как ты ставишь к телу того, из третьей роты. Помнишь?

— Помню.

— Он тебе был чужой и видел тебя первый раз, и ты ему не начальник. И ты сказал ему то же, что говоришь всем, и он сделал. Ты его после спрашивал, что он про тебя подумал?

Прошка молчал, глядя на кожух.

— Оттого и не спрашивал: он к тому времени уже делал. Покуда человек работает руками, ему некогда переглядываться.

Прошка подумал ещё, поглядел на свою машину и сказал:

— Ну, коли так.

Это была отсрочка спора, и мы оба это знали. Уже позже, весной, Прошка всё-таки поехал инструктором; в тот вечер ни он, ни я этого ещё не знали.

Материалы я начал в тот же вечер и на третьей строке остановился.

Я умел держать её и знал, как немец ходит на меня. Как идти самому на три ряда проволоки, я знал ровно столько, сколько знает всякий, кто однажды отказался идти на несбитую.

Я написал одну строку:

«Начать с того, чего у нас нет: с точного знания, где у него проход и кто это видел своими глазами».

Больше в ту ночь не написал ничего.

Перед отъездом один из молчавших офицеров сказал, что Лощинина с февраля переводят в Петроград, при Особом совещании. Нарушений за ним ревизия не установила, участок показывал высокий процент отправки, а предложения комиссии он первым оформил как общий порядок.

— Вы с ним, кажется, воевали.

— Спорил.

— Тогда считайте, что спор выиграли. Ведомость идёт по трём армиям, секвестр по заводу возбуждён, приёмка удвоена. А он поехал выше.

Я думал, что мне будет обиднее.

— Он вернётся, — сказал я.

— Они всегда возвращаются сверху, — ответил офицер. — Это не про него. Это про устройство.

Сани подали, и он уехал.

Кушелев перед отъездом задержался у моей землянки один. Книжка его была при нём, и он держал её раскрытой на пальце, заложив место.

— Капитан. Я вам три дня возражал, и буду возражать дальше, и вы на это не обижайтесь.

— Я и не обижаюсь.

— Тогда скажу, зачем. — Он поглядел на полосу, на ту, что мы всю зиму обживали. — Я в марте пойду на такую же. Не на вашу — на свою, за двести вёрст. И всё, что вы тут наговорили, я буду примерять на своих людей. Не всё подойдёт, но прежде у меня не было и этого.

Он открыл книжку на заложенном месте и повернул её ко мне. Там, поперёк страницы, его рукою было выписано моё же: имейте на всякой закрытой лощине свои приметы, чьи угодно, хоть от газа, хоть от дров. Ниже, другими чернилами и, стало быть, после, стояло: у меня лощины нет. Есть выемка железной дороги.

— Вот это я у вас взял, — сказал он. — И вот это к нему приписал сам, покуда мы обедали. Только вы одного не пишите. Не пишите, что это работает. Пишите, при чём работает и при чём нет. Иначе через год кто-нибудь прочтёт ваши листы, поведёт своих на несбитую проволоку и будет считать, что делает по вашему.

Я это записал в ту же ночь и после переписывал в материалы дословно.

Проект приказа Ветлугин оставил мне сам, на третий день, уезжая.

Он не отдал его в руки. Он положил лист на стол, придавил чернильницей, чтоб не сдуло, и сказал, что подписан он будет не скоро и, может, не будет вовсе, а покуда пусть полежит у меня.

Я прочёл его после того, как сани ушли.

Лист был короткий. Предписывалось, при таком-то полку, сформировать команду для опытной разработки способов атаки укреплённой позиции, с придачею взвода гренадер, двух бомбомётов, инструкторов-сапёров и потребного числа нижних чинов. Начальником команды назначался капитан Северцев. Срок — с открытием кампании.

Внизу, там, где полагается подпись, было пусто.

Я прочёл его дважды и на втором разе стал считать, потому что иначе читать уже не умею. Взвод гренадер был. Из двух положенных ему бомбомётов налицо имелся один, свиридовский, и его предстояло либо вернуть батарее, либо выпрашивать для команды; второй ещё надо получить. Инструкторов-сапёров давала дивизионная сапёрная рота, когда у неё не было своей работы, а своя работа у неё была всегда. «Потребное число нижних чинов» — графа пустая, и заполняет её тот, кто подписывает. Михеев такую страницу показывал мне в январе: пополнение — и ничего до весны.

Стало быть, в листе было расписано всё, кроме того единственного, чего в полку нет.

Я спрашивал у Ветлугина накануне, когда его подпишут, и он ответил:

— Когда решат, что весной наступаем. А решат, когда посчитают снаряды.

С открытием кампании — значит весной. По этой самой полосе, которую мы всю зиму обживали, пойдут не немцы на нас, а мы на немцев. И пойдут по той самой низине, и через ту самую проволоку, и всё, чему я за осень выучился, было про то, как удержать своё место.

Я четыре месяца доказывал, что снаряд обязан дойти до человека.

Теперь мне предлагали посчитать, сколько человек дойдёт до чужой проволоки.

Я сложил лист вчетверо и убрал в сумку.