Ответ пришёл на девятый день, и был он такой, какого я и ждал: меня вызывали в тыл.

Бумага была короткая и вежливая. Ввиду поданного мною донесения, в коем усматривается противоречие в документах о движении наряда номер такой-то, предлагалось прибыть для дачи объяснений к разбору при управлении. Число, час, куда явиться. И всё.

Я прочёл её и подумал, что второй раз еду той же дорогой.

Поезд тащился так же медленно, как тогда, и так же стоял на узлах, и за окном тянулась та же бурая земля, только теперь под снегом. На одном узле мы простояли шесть часов, и я вышел на перрон и поглядел, как складывают штабелем ящики, и по привычке сосчитал места и сверил бы пломбы, если б меня подпустили. Меня не подпустили. Часовой посторонил меня плечом — строевому на путях делать нечего, — и я отошёл и стал считать штабель издали, про себя, как считают чётки.

В тыл я приехал к вечеру и заночевал при управлении, а наутро за мной пришли.

Нелидов встретил меня в коридоре.

Я обрадовался ему и тут же осёкся. Он подал мне руку и придержал её лишний счёт: дело было хуже, чем я думал.

— Пойдёмте-ка к окну.

Мы отошли. Коридор был длинный, с крашеным полом, и в конце его была та самая дверь, обитая, за которой я в ноябре сидел на скамье и слушал, как за нею говорят про проценты исполнения. Дверь была затворена.

— Кто там нынче? — спросил я.

— Те же, почти. — Нелидов держал руки в карманах и глядел не на меня, а в окно, на мокрый двор. — Бунаков председательствует, от артиллерийского управления. Кайсаров — снабжение, наряды. Тыртов — военные сообщения, пути. И Лощинин.

— Лощинин по какому праву?

— По самому законному. Я вам это уже говорил однажды. — Нелидов не обернулся. — Вы всё думаете, что он тут вор в приличном платье. А он тут по должности, и должность его такая, что он вправе сидеть за этим столом и спрашивать вас. Вот и весь его секрет.

Он помолчал.

— Я вам должен сказать одну вещь, капитан, покуда мы одни. Вы там держитесь на ведомости и на числах и не глядите, кто как на вас смотрит. Смотреть будут по-разному.

— Только один вам совет: не доказывайте, что кто-то соврал. Держитесь ведомости и чисел. Меня в расчёт не берите.

Дверь в конце коридора отворилась, и служитель поглядел на нас.

— Идёмте. И вот ещё. — Нелидов придержал меня за локоть. — Там вам предложат выход. Хороший, гладкий. Вы его не берите, но и не топчите: люди, которые его предложат, будут это делать не со зла.

Комната была та же: длинный стол под зелёным сукном, графин, окно во двор. За столом сидели четверо, и я, входя, всех разглядел разом, потому что готовился.

Во главе — Бунаков, сухощавый, серый лицом, с тяжёлым выражением человека, который считает и не любит, когда ему мешают считать. Он скользнул по мне взглядом, как по знакомому, и вернулся в бумагу.

По правую руку — полковник, немолодой, с красным обветренным лицом и цепким взглядом; это, стало быть, Кайсаров, снабжение. По левую — сухой подполковник в путейском, Тыртов. И с краю, чуть отодвинувшись от стола, будто он тут гость, а не хозяин, — Лощинин, в штатском, с тем же серебряным портсигаром на сукне перед собою.

Мне указали место напротив.

— Капитан. — Бунаков не подымал головы. — Дело ваше я читал. Изложите коротко, чего вы хотите. Числами, если можно. Времени у нас немного.

— Я ничего не хочу, ваше превосходительство, — сказал я. — Я подал донесение о бое. В нём стои́т, что батарея, поддерживавшая мой батальон, имела на четыре орудия три выстрела, и что горловина низины огнём закрыта не была за неимением снарядов, и что на стыке легло двадцать восемь человек. И ещё в нём стои́т, что боевые припасы для этой батареи — наряд четыре тысячи сто двадцать семь — по бумаге прошли, а к пушкам не легли.

— Это мы читали. — Кайсаров подвинул к себе моё донесение. — Вы это связываете: людей побило оттого, что не пришёл снаряд.

— Я этого не говорю.

Кайсаров поднял бровь.

— В донесении стои́т и то и другое.

— Стои́т, — согласился я. — Двадцать восемь убитых и двадцать шестые сутки наряда. Оба числа верные. Связывать их я предоставил тому, кто станет читать.

За столом помолчали. Лощинин коснулся крышки портсигара — коротко — и не откинул её.

— Ну хорошо. — Кайсаров отложил донесение. — Оставим людей. Возьмём наряд. Вы говорите: прошёл по бумаге, а не легло. Стало быть, вы говорите, что кто-то расписался ложно. Так?

— Так.

— Кто?

Вот тут оно и началось.

Служитель подал Кайсарову папку, и Кайсаров раскрыл её и стал выкладывать на сукно листы, по одному, называя.

— Первое. — Он положил лист. — Завод сдал партию номер семнадцать приёмке. Приёмщик расписался: столько-то, годных столько-то. Подпись, число. Приёмщик — не мой и не ваш, он казённый, при заводе. Он соврал?

— Нет.

— Хорошо, что нет. — Лёг второй лист. — Второе. Со станции груз передан дальше, на узел, за подписью коменданта станции. Комендант принял вагон и сдал его следующему. Соврал комендант?

— Нет.

— Третье. — Лёг третий лист. — Парк отправил наряд транспортной команде, за подписью заведующего парком. Заведующий — я его знаю, старый служака, двадцать лет без единой недостачи. Он выдал и расписался. Соврал заведующий?

— Нет.

Кайсаров развёл руками и оглядел стол.

— Три подписи, господа. Завод сдал, станция передала, парк отправил. Каждая законна и каждая говорит только о своём действии. Ни одна не отвечает на вопрос, где груз находился двадцать девятого ноября.

Кайсаров сложил листы. Старый спор на этом можно было бы повторить слово в слово. Но теперь рядом лежала моя новая ведомость, а в ней была строка, которой прежде не существовало: узел подтвердил передачу груза, всё ещё стоявшего на его путях.

— Позвольте. — Тыртов подобрался, сложил перед собою руки. — Я по своей части добавлю. По моей части задержек нет. Вагон подан, вагон принят, вагон отправлен — всё в срок, какой возможен при нынешней загрузке. Беженцы, эвакуация, встречные эшелоны. Пропускная способность узла — величина, и я из неё больше не выжму, хоть меня расстреляй. Так что если капитан думает, что где-то на путях лежал его снаряд, покуда стреляли по его людям, то — да, лежал. Как лежали тысячи вагонов. И будут лежать. Это не злой умысел, это пропускная способность.

Он выложил это ровно, по числам, и я не нашёл, что возразить: узел я видел сам и знал, что через него за месяц гужом прошли беженцы целой губернии и что снаряд в этой давке — песчинка. Тыртова нельзя было опровергнуть. Его можно было только не отпустить с полдороги.

Тут заговорил Лощинин.

Он говорил тихо и мягко, и от этой мягкости в комнате стало холоднее.

— Господа, я думаю, мы напрасно мучаем капитана арифметикой. — Он чуть подвинул портсигар. — Дело простое. Капитан подал горячую бумагу по горячему следу, потеряв людей. Это делает ему честь. Но в горячке легко смешать. Наряд четыре тысячи сто двадцать семь — это ведь непростая партия, капитан, у неё сложная судьба: часть забракована, часть перенумерована, годное пошло под другим номером. Немудрено спутать, что прошло, а что нет. Я предложил бы вот что. — Он поглядел на Бунакова. — Пусть капитан уточнит формулировку. Пусть снимет прямую связь потерь с нарядом — она недоказуема, и он сам это признал, — и оговорит, что при разборе мог смешать разные части одной партии. Донесение станет чистым, дело закроется, и капитан вернётся к батальону с честью. Всем спокойнее.

Он сказал это и откинулся к спинке, и портсигар на сукне лёг ровно под его ладонью. Это и был тот гладкий выход, про который меня предупреждал Нелидов.

— Ваше высокородие. Маршрут ящиков я не спутал.

Я вынул из сумки листы и положил их на сукно.

— До первого большого узла старый и новый номера связаны передаточными актами и пломбами. Это доказывает путь тары. Оно не доказывает, что содержимое ни разу не менялось, — для этого ящики придётся вскрыть и сверить с актом Тураева.

Я положил сверху телеграмму.

— Но для нынешнего вопроса этого довольно: ящики под указанными пломбами стояли на узле после того, как ведомость объявила их переданными дальше. Состав груза ещё предстоит установить; ложная строка передачи уже установлена.

— Допустим. — Кайсаров побарабанил по сукну. — И что это меняет? Три подписи всё равно на месте.

— Ничего не меняет. В том и дело.

Я положил рядом три листа — их, не свои.

— Господин полковник назвал три подписи, и я под всеми тремя подпишусь. Завод сдал приёмке, станция — следующему узлу, парк — транспортной команде. Всё правда. Только ни одна из этих подписей не удостоверяет передачи батарее.

Я убрал руку.

— Три подписи, и всякая честная. Но все они говорят лишь о переходе груза из одних казённых рук в другие. Четвёртой подписи, батарейной, нет. Никто не удостоверил, что снаряд дошёл до пушки, для которой предназначен.

Я подождал, но никто не перебил, и я договорил.

— Командир той батареи третий год считает каждый выстрел. Он мог бы указать, сколько принял шрапнели, сколько гранат и какие повреждения увидел при наружном осмотре. Но в вашей цепи его не спрашивают. Человек, который один знает, дошёл ли снаряд до назначенной батареи, оказался единственным, чьей расписки нет.

В комнате стало тихо.

— Я не ищу, кто соврал, — сказал я. — Я говорю, что врать никому и не пришлось. — У вас груз считается дошедшим, когда его сдали следующему звену. Всякий отвечает за свой стык, но за весь путь до батареи не отвечает никто. В вашей бумаге нет конца. Есть только стыки.

— И что вы предлагаете теперь? — спросил Бунаков.

— Разделить сдачу и приёмку. Груз пусть едет немедленно, но до подтверждения принимающего переход не закрывать. А весь наряд считать доставленным только после квитанции батареи.

Лощинин задержал на мне взгляд, и злобы в нём не было — было холодное внимательное любопытство, с каким сверяют показание, которого не ждали.

— Вы понимаете, капитан, что предлагаете не поправку? Вы хотите, чтобы всякое учреждение отвечало не только за свой участок, но и за весь путь до батареи. Ни одно учреждение не согласится отвечать за то, что произошло после передачи груза соседу. Тут не я против вас. Тут все против вас, и все правы.

— Знаю. Оттого я и не жалуюсь на людей. Я подал бумагу про бумагу.

Бунаков слушал всё это, не вмешиваясь, и что-то помечал у себя, и по лицу его нельзя было понять, на чьей он стороне.

— Довольно. — Бунаков отложил перо. — Я услышал.

Он оглядел стол.

— Господа, первый опыт уже дал результат: строка есть, а передачи не было. Следующий груз по новой форме я пока не пущу. Сначала проверим этот.

Бунаков придвинул лист.

— По наряду четыре тысячи сто двадцать семь сверить на каждом звене число мест, пломбы, время, подпись сдающего и наличие подтверждения принимающего. Где подтверждения нет — груз искать на месте. Качество удостоверяет заводской приёмщик. Батарея после вскрытия отмечает число выстрелов по типам и явные повреждения; технической приёмкой это не считается. Конечную квитанцию вернуть отдельно; вагон ради неё не держать. До её получения наряд числить «в пути».

Он поднял голову.

— Это не приговор никому. Это проверка. Кто из вас против?

Кайсаров пожал плечами.

— Проверяйте. У меня всё чисто.

— Тогда и бояться нечего. — Бунаков посыпал написанное песком.

Лощинин защёлкнул портсигар — тихо, одним пальцем.

— Разумно. Я не возражаю. — И, помолчав, прибавил, глядя на меня: — Проверка — вещь полезная. Она ведь показывает не только то, где застрял груз. Она показывает и того, кто вёл ей счёт.

Я не понял тогда, к чему он это, и понял только на дворе.

Меня отпустили, и я вышел, и Нелидов вышел следом и нагнал меня уже во дворе, у коновязи, где денщик всё так же водил под уздцы чью-то лошадь, — а может, и не ту же, но мне показалось, что ту же.

— Ну. — Нелидов нагнал меня и пошёл рядом. — Вы своё получили. Ревизия. Ведомость. Больше, чем я думал.

— Отчего же вы невеселы?

Нелидов поглядел на меня.

— Оттого, капитан, что вы, кажется, до сих пор не поняли, что с вами сделали. Ещё в октябре.

Он застегнул шинель.

— Вас ведь зачем в тыл послали, помните? «Для разбора снабжения и порядка эвакуации». Строевого офицера, георгиевского кавалера, — на разбор бумаг. Вам это, я знаю, читалось то ли как повышение, то ли как высылка, и вы, поди, до сих пор не решили, что это было.

— Не решил, — признался я.

— А это было и то и другое. Вас послали считать не потому, что вы умны, а потому, что считать кто-то должен. Когда же из подсчётов вылезает такое, виноватым чаще всего оказывается тот, кто первым сел считать. Он всё поднял, всё свёл, его подпись под ведомостью ближе прочих. Строевого не жалко: побьют — спишут на горячность, повысят — тоже ладно, ротного из него всё равно уже не выйдет.

Я стоял и молчал. Меня пробрало насквозь, и двор был ни при чём.

— А нынче, — продолжал он, — вы своей ведомостью добились ревизии. И ревизия пойдёт по маршруту наряда. И на всяком звене будут сверять бумагу с грузом. И первая бумага, которую там развернут, будет — чья?

— Моя.

— Ваша. Ваша сквозная ведомость, где на узле стоит неподтверждённая передача. Помните, кто согласился пустить её с одной подписью, пока вторая идёт следом?

— Я согласился, — сказал я. — Чтобы вагон не ждал бумаги.

Подпись о передаче ставил станционный чин; моей рукой под ней ничего не было. Но я позволил закрывать строку до расписки принимающего.

— Вот вам и Лощинин, — сказал Нелидов. — Вы не автор станционной записи. Вы автор инструмента, в котором старая привычка нашла свободное место. Ревизия станет спрашивать и с подписавшего, и с вас.

Он сел на коня и подобрал повод.

— Я бы так не сумел. Только не думайте, что уцелели.

Он уехал, а я остался с ведомостью, которая теперь проверяла и меня.

Повышение и высылка. Я наконец разобрал, чего в них было больше.

Поровну.