Ревизия вышла двадцатого декабря, и я поехал с нею.

Поехал не обвинителем. В предписании про меня было сказано: «капитан Северцев, при коем состоит ведомость, — для дачи разъяснений», и всякий, кто читал такие бумаги, понимал, что это значит. Разъяснения даёт тот, к кому есть вопросы.

Нелидов не соврал мне во дворе. Первой развернули мою ведомость.

Это было на узле, в конторе движения, где пахло углём, мокрым сукном и остывшим чаем. Ревизоров было двое — от артиллерийского управления подполковник Дурново, молчаливый, с выцветшими глазами, и при нём делопроизводитель; со мною ехал Тураев, которого выпросил Бунаков.

Дурново положил мою ведомость на стол, раскрыл на третьей графе и повернул ко мне.

— Ваша?

— Моя.

— Кто вёл?

— Я.

— В заголовке ведомости стоит: по наряду — восемьсот шестьдесят выстрелов; данные заводской приёмки — отдельной строкой. А здесь, в строке узла, двадцать пятого ноября отмечено: тридцать шесть мест под такими-то пломбами переданы следующему звену. Подпись сдающего есть, подтверждения принимающего нет. Между тем все тридцать шесть мест стоят за этой стеной под брезентом. Я их нынче утром видел.

— Знаю. Оттого мы и здесь.

— Как же так вышло, капитан?

Я ждал этого вопроса полторы недели и всё-таки ответил не сразу.

— Так и вышло. Моя ведомость сработала, а я к ней не приставил человека. Я её выдумал и добился, чтоб её завели, и в этом моя часть сделана. А в графу «прошёл» кто-то должен вписывать по факту, и я не оговорил, кто и по чему. Оттого её и заполнили так, как заполняют все прочие графы в этой конторе.

— По чему же их тут заполняют?

— По накладной. Не по путям.

Дурново поглядел на делопроизводителя, и тот пошёл за писарем.

Писарь пришёл — молодой, лет двадцати трёх, в очках с проволочной дужкой, с чернильными пальцами, и от него так несло страхом, что мне стало неловко. Он стоял навытяжку и глядел в стену, и я подумал, что вот сейчас его и назначат.

— Вы расписывались? — спросил Дурново.

— Я, ваше высокоблагородие.

— Груз видели?

— Никак нет.

— Отчего?

Писарь сглотнул. — Так ведь… — Он поглядел на меня, на Дурново, снова в стену. — Мне накладную подают, я по ней и пишу. Пришло — записал, отправил — записал. У меня за сутки триста мест проходит, ваше высокоблагородие. Ежели я к всякому буду выходить да глядеть, я и одной ведомости не заполню. Так тут двадцать лет пишут. И до меня писали.

— А в графе стои́т «прошёл».

— Так он и прошёл, — сказал писарь. — По накладной. Я, ваше высокоблагородие, что ж… Мне велено графу заполнять, я и заполняю.

— Господин подполковник. Позвольте вопрос ему.

Дурново дозволил, и я повернулся к писарю.

— Что ты этой подписью удостоверял?

— Что тридцать шесть мест переданы дальше, ваше высокоблагородие.

— А подтверждение принимающего где?

Писарь посмотрел на пустое поле.

— Не пришло. Только мне не велено было из-за него строку держать открытой. Я свою подпись поставил.

Дурново отпустил его и долго держал карандаш на весу.

— Моё объяснение запишите, — сказал я. — Я согласился, чтобы подпись сдающего не задерживала груз, но не установил, что без ответа принимающего переход остаётся неподтверждённым. Пустое поле оказалось не предупреждением, а свободным местом.

— И как надо?

— Тот, кто видел груз, пишет своими глазами: «мест тридцать шесть, пломбы такие-то, не вскрывалось». Сдающий подтверждает отправку, принимающий — получение. Пока второй расписки нет, вагон может ехать, но строка остаётся открытой, а наряд — в пути. Тогда отсутствие подписи будет не молчанием, а сигналом.

— Это же лишняя работа на всяком узле, — заметил делопроизводитель.

— Лишняя, — согласился я. — На минуту в час. А в этой конторе за двадцать шесть суток никто на эти пути так и не вышел.

Дурново велел ему записать и это.

Ящики вскрывали на другой день, на путях, при двух свидетелях и часовом.

Под брезентом стояло тридцать шесть мест. В первоначальном наряде значилось сорок три, но местная передаточная записка была уже на тридцать шесть. Значит, семь исчезли не со двора и не мимо счёта: их отделили раньше, а ссылку на основание в эту папку не перенесли. Искать следовало не в снегу вокруг штабеля, а в разнарядках между двумя числами.

Тураев снял шинель и остался в кителе, хотя стояло градусов двенадцать мороза, и я понял, что он собирается работать долго.

Он не торопился и не говорил лишнего. Он вскрывал ящик, вынимал выстрел, брал его на руку — просто на руку, как берут ребёнка или дыню, — и по одному тому, как он его держал, я видел, что рука у него градуированная. Потом шло лекало. Потом — если что-то ему не нравилось — ноготь по пояску.

Он клал их в две кучи и время от времени называл число, а делопроизводитель писал.

К одиннадцати часам левая куча стала вдвое выше правой. По проведённой Тураевым поверке в ней лежали пятьсот с лишним исправных выстрелов — уже не число из накладной, а осмотренное железо. В бою никто не обещал бы срабатывания каждого, но каждый из них можно было выдавать батарее.

Потом я вспомнил, по чему нам надо было бить двадцать девятого, и радость кончилась.

К полудню стало ясно, что мы имеем.

По наряду батарее следовало восемьсот шестьдесят выстрелов, и все восемьсот шестьдесят — шрапнель. Гранаты, которой Свиридов просил, в наряде не значилось ни одной.

Фугасных во всех тридцати шести ящиках оказалось девятнадцать.

— Всё верно. — Тураев не отрывался от ящика. — По вашему наряду их и быть не должно: наряд шрапнельный. Эти чужие, приблудились на перецепке.

— А остальное?

— Остальное — шрапнель. — Он поставил очередной выстрел, взял следующий. — Шрапнель хорошая, свежая, с трубками. Годная шрапнель, капитан. Их бы кому-нибудь в поле, по открытой цепи, — цены бы им не было.

— Мне их было некуда. Немец шёл низиной, по газу, а низину шрапнелью не запрёшь.

— Знаю. Оттого и говорю: годная. Не годная вам.

Часа в три Тураев остановился над вскрытым ящиком. На торцовой доске у самого угла оставался косой меловой крест и две его буквы; ниже проступал нанесённый чёрной краской заводской номер тары.

— Моя метка, — сказал Тураев.

Он достал копию октябрьского акта и провёл пальцем по строкам. Номер ящика стоял среди шести мест, возвращённых заводу после браковки.

— Мел мог сохраниться случайно, — сказал он. — Номер — нет. Все шесть ящиков перечислены здесь.

Он подозвал делопроизводителя.

— Пишите отдельно: шесть мест, номера такие-то, сто двадцать выстрелов. В октябре я завернул их по акту и вернул заводу. Теперь те же ящики снова снаряжены забракованными трубками.

Дурново подошёл к ящику. — Как же они здесь?

— Их не выбросили, — сказал Тураев. — По наряду требовалось восемьсот шестьдесят шрапнелей. Приёмкой было признано годными семьсот двадцать одно изделие. До полного числа не хватало ста тридцати девяти. При комплектовании взяли сто двадцать забракованных шрапнелей из этих шести ящиков и девятнадцать гранат из соседней партии. По местам и общей цифре наряд сошёлся.

К вечеру он кончил и подал лист.

На узле осталось пятьсот восемьдесят одна принятая шрапнель, сто двадцать забракованных выстрелов и девятнадцать чужих гранат — всего семьсот двадцать. Ещё сто сорок значились отделёнными по иной разнарядке, но ссылки на неё в местной папке не было. Вместе они давали восемьсот шестьдесят — число наряда, но не восемьсот шестьдесят годных шрапнелей для батареи Свиридова.

До батареи не дошло ни одной.

— А сто сорок? — спросил Дурново. — Их куда?

Тураев пожал плечами: это была уже не его часть. Искали два дня, по книгам парка и по разнарядкам, и нашли — и лучше бы не находили.

Сто сорок выстрелов ушли в октябре по другому наряду, на другую батарею, за полтораста вёрст к северу. Там в те дни немец жал на стыке двух корпусов, и оттуда кричали громче, и разнарядку переписали, и взяли из ближайшего, что было под рукою: наше. Бумаги на это есть, все за подписями, и подписи законные.

Так их и стало восемь. Семь звеньев, на которых не к чему было придраться, — и восьмое, где человеку зачлось бы дважды: он взял чужое, чтобы закрыть свою дыру, и дыра у него закрылась.

Девятнадцать гранат.

Девятнадцать гранат могли дать Свиридову несколько коротких огневых налётов. Сколько минут они выиграли бы двадцать девятого ноября и выиграли бы вообще, по одному числу не доказать: требовались цель, наблюдение, установка взрывателя и попадания.

Я сложил лист вчетверо и убрал. Свиридову я его покажу, потому что он спросит. Гужеву не покажу никогда: у него своих девятнадцать.

Свод делали в конторе, вечером, при двух лампах.

Дурново разложил на столе всё, что мы набрали за неделю, и стал говорить — ровно, без выражения, как читают опись. Ремеза привезли в тот день к вечеру, и он сидел с краю, не снимая шинели, и стакан перед ним стоял нетронутый.

— Звено первое. — Дурново придержал карандаш над первым листом. — Завод. Наряд принят двадцать шестого августа со сроком середина октября. Завод к этому сроку не имел ни станков, ни рабочих рук в потребном числе, и это было известно заранее — при раздаче. Заказ взят сверх возможности.

— Отчего же взяли? — спросил я.

— Оттого, что раздают заказ, а отчитываются розданным. Комитет пишет: размещено на столько-то миллионов. Это правда. Сколько из этого выйдет железом — другая графа, и она пишется через полгода, когда уже никто не помнит. Завод взял, чтобы взять. Он и не думал никого обмануть, он думал успеть.

— Звено второе. Часть изделий к сроку не готова. Часть готова, но забракована приёмкой — вот лист штабс-капитана Тураева, октябрь. Однако в отчёт завода вошла валовая цифра: изготовлено. Не «сдано годным» — «изготовлено». Обе цифры существуют, и обе верны, и наверх ушла первая, потому что её и спрашивают.

— Звено третье. Станция. Вагон записан поданным по разнарядке, а фактически подан на сутки с лишним позже; в графе, однако, стои́т разнарядочное число, потому что графа так устроена. Никто не подделывал: писали то, что положено писать.

— Звено четвёртое. Очередь. Вагон трижды отставляли: два раза под санитарные, один раз под фураж по требованию армии. Всякий раз это решал дежурный по станции, и всякий раз он решал правильно: раненые вперёд снаряда, а конский состав без фуража станет через двое суток.

— Звено пятое. Парк. Заведующий парком выдал наряд транспортной команде и расписался в выдаче. По книгам парка наряд с этой минуты выбыл. Но фактическая передача произошла на перецепке, на путях, а не в парке, и заводской номер там оборвался, и дальше груз пошёл под отправочным. Заведующий этого не знал и знать не мог: он выдал по накладной и закрыл строку.

Ремез шевельнулся, но Дурново уже читал дальше.

— Звено шестое. Узел провёл груз по накладной, не проверив его.

— Звено седьмое. Батарея не получила ни одного выстрела.

— Восьмое звено находилось вне этого пути. Сто сорок выстрелов законно переназначили соседнему участку.

Он положил ладонь на бумаги.

— Всё. Хищения и корыстного умысла не установлено.

В конторе стало очень тихо.

— А ложная передача? А забракованные выстрелы? — спросил Ремез.

— Нарушения есть, — ответил Дурново. — За каждое будут отвечать отдельно. Но они совершены разными людьми, в разное время и по разным причинам. Лица, которое устроило весь этот путь ради выгоды, мы не нашли.

Он повернулся ко мне.

— Это относится и к вам, капитан. Станционной записи вы не делали; ваша ответственность — порядок, позволивший провести её без подтверждения принимающего. В ложной записи вы не виноваты.

Я услышал это и не почувствовал ничего. Неделю назад мне за эти три слова было чем платить. Нынче они шли последними в списке, где никому ничего не досталось.

Ремез посидел ещё немного, потом снял фуражку, которую так и не снял с дороги, и положил её на колени, и стал её вертеть.

— Я как бумагу получил, так и еду, — выговорил он, — и всю дорогу думал, как оно будет. Я думал: назовут меня. Я двадцать лет в парке, у меня благодарность на стене, а тут выйдет, что через мои руки прошло — и не дошло, и меня и назначат. Я даже… — Он остановился. — Я прошение написал. Об отставке. Чтоб самому, вперёд.

Он вытащил из кармана лист, поглядел на него и не отдал никому.

— А теперь выходит, что и назначить некого.

— Некого.

Ремез развернул своё прошение, поглядел ещё раз, сложил и убрал в папку, к делу, между листами.

— Пусть лежит. Тут ему вернее.

— Так это же… — Ремез поискал слово и не нашёл, и нашёл другое, не то. — Так это же хуже.

Заключение подписывали через день.

Ведомость приняли — не всю и не везде. Дурново прочёл формулировку вслух: «Груз впредь по этому направлению считается дошедшим не в минуту сдачи следующему звену, а по получении подтверждения от звена принявшего и — отдельной строкой — от конечного получателя, с проставлением фактического числа выстрелов по типам и отдельно — явных повреждений, обнаруженных при осмотре. Порядок вводится по одному направлению, на одну армию, сроком на три месяца, для испытания».

Я считал в уме и бросил: одно направление нельзя честно поделить на число армий. У каждой свои парки и ветви подвоза. Я выиграл трёхмесячный опыт на одной цепи — не долю всей армии и не готовую реформу.

Потом дошло до бумаги, по которой это станут делать. Наставление, образец ведомости, порядок заполнения по факту — то, чего мне не хватило на узле. Дурново передал делопроизводителю папку, и я увидел свою руку: мои листы, мой почерк, мои графы, переписанные набело чужим писарским.

— Тут будет подпись Главного артиллерийского управления. За генерал-майора Бунакова.

Я подождал, но дальше ничего не было.

— А капитан Северцев? — спросил я.

Дурново поглядел на меня внимательно и без насмешки.

— Капитана Северцева тут нет.

— Отчего?

— Оттого, что вы капитан. — Дурново отложил карандаш. — Я вам объясню, и вы не сердитесь, я вам не в обиду. Эту бумагу разошлют по управлениям, и её станут читать полковники и генералы, у которых своя двадцатилетняя выслуга и свой заведённый порядок. Ежели под нею будет стоять «капитан такой-то», её положат под сукно в тот же день, и не оттого, что вы им плохи, а оттого, что никто не станет переучиваться по бумаге строевого капитана. А ежели под нею стои́т управление — станут. Тут не про вас думают. Тут думают, чтоб пошло.

— Понимаю.

— Не понимаете, — возразил он. — Ну, поймёте. Вам ещё не раз это выйдет.

Он подвинул мне заключение.

— Вот тут распишитесь. За разъяснения.

Я взял перо и, прежде чем расписаться, спросил одно:

— Правило заполнения там будет? То, что я продиктовал на узле.

Дурново перелистнул папку, нашёл нужное место и повернул ко мне.

Оно там было — так, как я говорил в конторе движения, только с прибавкой про пломбу и про «не вскрывалось». Только теперь оно называлось пунктом четвёртым и стояло в ряду с другими, отчего выглядело так, будто было тут всегда.

— Хорошо, — сказал я.

Я себе это объяснил ровно и остался при своём: было обидно.

Я расписался за разъяснения.

Уезжали мы двадцать восьмого, под вечер.

Тураев провожал меня до вагона и всю дорогу молчал, а у подножки сказал:

— Вы этой зимой ещё придёте ко мне. Не по этой партии, по другой.

— Почему?

— Потому что теперь спрашивать станут. А когда спрашивают, я нужен. — Он подал руку. — Мне это в радость, вы не думайте.

В вагоне я развернул новую ведомость — ту, что теперь пойдёт по образцу, с последней графой.

По ней шла следующая партия. Наряд четыре тысячи двести восемьдесят один, шестьсот выстрелов, из них триста фугасных гранат. Прежде такая строка сказала бы мне одно слово: «в пути». Это слово я знал наизусть и знал ему цену — оно значило, что груз может быть где угодно и что спросить о нём некого.

Теперь под нею стояло другое.

Станция Дубровка, третий путь, вагон крытый, пломба номер двести шестой, наложена двадцать шестого декабря в два часа пополудни, принял к отправлению — Тихомиров, подпись; отправление ожидается по разнарядке в ночь на тридцать первое.

Я знал, где он.

За окном шёл снег, и поезд стоял, и стоять ему было ещё часа три.

До Дубровки от нас двести с лишним вёрст.

Я сидел с этой ведомостью на коленях и считал, сколько ей идти, если её никто больше не отставит под санитарный. Вёрсты я сосчитал. Оставалось сосчитать, успеет ли она прежде, чем немцу опять станет ветер.