По ходу боя я разработала план, надеясь, что он поможет мне вырваться из когтей Брейд. Надо было только найти способ проверить одну теорию.

Пока что я наблюдала за летящими точками на голограмме. Красные, войска Непокорных, против синих, войск Верховенства. В боевом пространстве роились истребители, бушевали «собачьи схватки»: одни корабли пытались захватить ингибиторные станции, а другие – их защитить. Артиллерийские корабли вели огонь, как и «Непокорный», пытаясь сбить любой истребитель противника, который задерживался на одном месте или слишком увлекался боем.

На заднем плане два больших линкора заняли огневые позиции и принялись палить по «Непокорному», чтобы заставить его отступить. Космические расстояния позволяли «Непокорному» маневрировать, несмотря на его огромные размеры. Он получал много попаданий, но современные крупные корабли имели довольно мощные щиты. Я знала, что он еще долго сможет выдерживать удары.

Разве что группа истребителей, действуя слаженно, подойдет достаточно близко и активирует свои ИМИ, чтобы уничтожить щит. Вражеские истребители пытались приблизиться, а наши оттесняли их. Линкоры терзали щит «Непокорного», флагман же, в свою очередь, старался угадать, куда придутся залпы, и выйти из-под огня.

Наблюдать за всем этим отсюда было тяжело – куда тяжелее, чем если бы я сидела в кабине истребителя. Я нипочем не смогла бы, как Йорген, командовать издалека. Это разорвало бы меня на части. Может, и его разрывало, просто он был достаточно сильным, чтобы выдержать. Внутри у меня все узлом завязывалось от тревоги за друзей. Я решила, что теперь понимаю, от чего он отказался, когда принял командование.

Брейд действовала самоуверенно: отдавала приказы и даже инструктировала пилотов истребителей. В ее темно-карих глазах отражался свет голограммы, и я видела довольную усмешку.

– Что мы тебе сделали? – спросила я.

Это прошептало мое тело, сидящее у стены, прикованное наручниками. Собственные глаза показались мне мертвыми, но, когда я говорила, губы шевелились.

– Почему тебе так нравится уничтожать нас?

– Мне не нравится, – сказала она, взглянув на мое тело. – Просто вы стоите между мной и тем, что я должна совершить.

– Здесь нет никакого «должна», Брейд, – сказала я, шевеля своими фантомными руками и заставляя руки из плоти натягивать цепь.

– Может, ты и права, – ответила она. – Тогда отвечу по-другому. Твои люди стоят между мной и тем, что я хочу совершить.

Брейд взглянула на открывающуюся дверь и сразу потянулась к пистолету. Она нервничала, даже имея дело со своими единомышленниками.

Это подтверждало мое предположение. На Звездовиде, когда мы летали вместе, я считала ее замкнутость признаком того, что ей сложно выстраивать отношения с власть имущими. Теперь я увидела в ней кое-что еще. Недоверие ко всем и вся. Я увидела человека, который считал, что любой может устроить против нее заговор. Такой подход, вероятно, хорошо служил ей многие годы. Нужно было этим воспользоваться.

– Но для чего тебе все это? – спросила я. – Почему бы просто не уйти?

– И позволить твоему народу копить силы? – Вопрос явно позабавил ее. – Вы единственная реальная угроза моему правлению.

– Но все-таки зачем тебе власть?

– Ты серьезно? – переспросила она. – Спрашиваешь – зачем? Зачем Александр Великий завоевывал страны?

– Не знаю, – честно ответила я. – Всегда хотела спросить его об этом.

Брейд заколебалась и посмотрела на мое тело.

– Это правда, – сказала я, приближаясь к ней.

Чет безмолвно последовал за мной. Мое тело произносило слова.

– Мне всегда было интересно, почему Александр стал завоевателем. Мечтал добиться того, чего не добился его отец? Или хотел испытать себя, выяснить, как далеко он способен зайти? Или просто все ждали от него этого, учитывая его происхождение и воспитание? Почему? – Я покачала моими головами. – Почему, Брейд? Почему ты делаешь это? Я была рядом с тобой; я думала, что понимаю тебя, но каждый раз обнаруживала, что ошибалась.

На голограмме одна из оборонительных систем Брейд отогнала корабли Непокорных от ингибиторной станции. Маленькие истребители отлетели, как рой насекомых, уклоняясь от огня артиллерийских кораблей.

– Поднажмите здесь, – велела Брейд своим офицерам, показывая точку на голограмме. – И здесь. Выдвигайте линкоры. Заставьте их флагман отступить, чтобы он не мог угрожать станциям.

– Есть, сэр, – ответил офицер-тенаси.

– Я знаю, они дорожат этим кораблем-носителем, – негромко сказала Брейд. – Будут защищать его изо всех сил. Они дали ему имя своего народа, своего движения. Для них он значит все.

Скад! Возможно, она права. Пока Брейд обороняла ингибиторные станции, мы в какой-то мере контролировали ход битвы. Выбирали, какую станцию атаковать, делали ложные выпады и маневрировали по своему желанию. Но теперь, перейдя в контратаку и используя превосходящие силы, чтобы угрожать «Непокорному», она может перехватить инициативу.

Увы, Брейд явно хорошо понимала, что делает. Она сощурилась, глядя на голограмму. Потом, как ни странно, обратилась ко мне:

– Ты выросла в семье, Спенса?

Она не смотрела на меня, стоя во властной позе и изучая карту боя.

– Я… Ты видела мою бабушку.

– Ту красноречивую, энергичную женщину, которая выступала перед нами? – переспросила Брейд. – Да, пожалуй, я заметила сходство. А родители?

– Есть мама, – сказала я. – Отца убило Верховенство, когда я была ребенком. Он был пилотом истребителя. Начинающим цитоником.

– А, – кивнула она. – Кажется, я читала об этом. Видишь ли, враги выбрали его для своих целей. Разглядели в нем искусного пилота и сильного, но неопытного цитоника.

– Знаю, – сказала я. – Его использовали. Заставили пойти против своего звена. Он решил, что это враги.

– Одна из главных побед Винзика, – сказала Брейд. – Он несколько раз злорадствовал по этому поводу. Смерть твоего отца принесла ему повышение.

Я попыталась разжечь в себе злость, но в последнее время я стала слишком практичной. Откуда мне знать, правду говорит Брейд или нет? Возможно, она просто манипулирует мной, связывая Винзика с моим отцом.

Кроме того, Винзик мертв. Дело не в нем и даже не в Брейд. Нужно остановить нечто ужасное, движущееся слишком стремительно. Мы – стена у него на пути. Шеренга копейщиков, надеющихся, что еще не слишком поздно и они смогут остановить его натиск.

– Они любили тебя? – спросила Брейд.

– Мои родные?

Брейд кивнула.

– Да, – прошептала я. – И сейчас любят.

– Я думаю, со мной было так же, до того, как меня забрали от них, – сказала Брейд. – Трудно вспомнить. Трудно думать о таких вещах, как любовь и тепло, если с тобой обращаются точно с монстром. Если каждый ребенок на улице плачет при встрече с тобой. Если даже те, кто не боится, видят в тебе прирученного зверя, которого нужно научить трюкам.

– И ты хочешь отомстить?

– Вряд ли, – сказала она, прищурившись. – Мне нужно оправдание. Если я выиграю эту войну, Спенса, если я заберу все – значит они были правы. Насчет меня. Насчет нас.

– И ты хочешь, чтобы они были правы?

– Мне нужно, чтобы они были правы, – сказала она, посмотрев наконец на меня. – Ведь если они правы, все было не зря: меня вели к этому событию. Я должна быть монстром, жестокой разрушительницей, иначе все бесполезно. Вся моя жизнь. Все, что со мной сделали. Все, что я выстрадала. Я сделаю эту империю своей и тем исполню предназначение нашего народа. И я… я буду знать, что все это было не напрасно. То, что делали со мной, было… было правильно. Я – чудовище. А с чудовищем не торгуются, Спенса. Его ублаготворяют. Или убивают. Или оно пожирает тебя.

Ее взгляд задержался на моем теле, потом она вернулась к битве, расставляя корабли, чтобы оказать нажим на «Непокорного». А я подумала о том, что наконец-то заглянула в ее сердце. Она выложила кое-что подлинное о своей сути, о том, почему она делает то, что делает. Это было ужасно.

Я представила себе, какой стала бы сама, если бы меня отняли у родителей. Если бы моя природная склонность к гневу и насилию постоянно подкреплялась внешним воздействием; если бы мне внушали, что я чудовище. Я чувствовала, как эта эмоция будит что-то во мне – бурное разочарование в мире. Из-за того, что мир сделал со мной. Навязал мне судьбу, которая кажется невозможной.

Да, теперь я понимала, каково ей. Вы хотели чудовище? Вы его получили.

И это означало, что я должна ее остановить.

«Чет, – подумала я для делвера. – Нужно, чтобы ты телепортацией снял с меня наручники».

«Я не могу, – подумал он в ответ. – Пока не выдохся наркотик – не могу. Он не позволял мне даже говорить с тобой там, в тюрьме. Ни одна из моих способностей не работает».

«Неправда», – подумала я. – Воздух уже дрожал».

«Я… не знаю. Я…»

Ну что ж, пора действовать жестко.

«Чет, мы должны что-нибудь предпринять, иначе наши друзья умрут!»

«Но… ты сказала…»

«Я пыталась подбодрить тебя. Но совершила ошибку, потому что именно уход от проблемы завел твоих сородичей в беду».

Воздух начал искажаться – Чет волновался, паниковал все сильнее. Неприятно было давить на него, но я не могла поступить иначе.

«Кое-кто из них может погибнуть, – сказала я. – И нам будет больно. Но мы справимся. Делать вид, что опасность не будет грозить никому и никогда, – то же самое, что жить в „нигде“, внушая себе, будто ничто не потеряно».

От этого стало только хуже. Вскоре те, кто находился в комнате, заметили это – да и как можно не заметить исчезновение кусков стеновых панелей то в одном, то в другом месте. Их притягивал к себе впавший в истерику Чет.

«Чет, смотри, у тебя получается!» – продолжила я.

«Что? – Его голос становился все более паническим. – Но…»

«Телепортируй мои наручники, – подумала я. – Хотя бы частично».

«Это так не работает! Я не могу этим управлять!»

«Можешь. Мы можем. Вместе».

Я прижалась своим разумом к его разуму и позволила ему опереться на мой опыт – раньше я узнала, как он видит мир, а сейчас показала ему, как вижу мир я. Показала, чему я научилась. Контролю. Точности.

«Давай!» – подумала я.

Брейд выругалась и рявкнула на врача. Та поспешила ко мне с новой дозой. Я приблизилась к своему телу и почувствовала, как оно притягивает меня, как пытается со мной воссоединиться.

«Чет! – мысленно воскликнула я. – Если боишься потерять наших друзей, делай что-нибудь вместо того, чтобы прятаться!»

«Я… не могу…»

«Можешь! – сказала я, подлетая вплотную к своему телу и чувствуя, как моя душа полностью втягивается в него. – Мы можем».

Я пришла в себя через секунду и заморгала. Надо мной нависала врач, шприц уже был в моей шее. Увидев, как искривляется воздух, она испуганно всплеснула руками.

Тут я поняла, что мои руки свободны. Нащупала у себя за спиной поручень, к которому меня пристегнули, и притворилась, будто ничто не изменилось. Теперь, когда я вернулась в тело, воздух успокоился. Я снова была изолирована от Чета.

Поскольку я сидела, мои руки были не на виду. И я не смела пошевелиться, иначе мои враги сразу бы поняли, что случилось. Я посмотрела на Брейд, которая снова внимательно следила за врачом. По ее взгляду я догадалась, что лежит в сумке, висевшей у нее на поясе. Как Брейд могла чувствовать себя в безопасности, находясь под властью Винзика – пусть и дергала тайно за ниточки, – пока у него была возможность вколоть ей наркотик и лишить ее сил?

Брейд была параноиком. Она всегда становилась спиной к стене. Вздрагивала, когда открывалась дверь. С осторожностью, даже с недоверием следила за сообщниками. Она бы нипочем не позволила им иметь оружие, которое можно применить против нее, вроде этого наркотика. Если бы не держала при себе противоядие.

Вот что у нее в сумке.

Когда воздух перестал дрожать, большинство людей вернулись на боевые посты. Брейд, однако, медлила и смотрела на меня. Наконец что-то потребовало ее внимания. Она неохотно повернулась, а я наконец осмелилась пошевелить руками.

На запястьях остались металлические наручники. Но – этого никто не заметил – между ними не было цепи.