Я проснулась с ощущением покоя.

Оно не имело под собой никакой рациональной основы. Я сразу поняла, где я. В тюрьме. Я спала чутко и «ночью» в какой-то момент перебралась на койку.

Я пленница – и все же на меня изливается утешающее спокойствие. Оно исходит от…

«Это ты!» – подумала я.

Она пропела у меня в сознании. Та связная, которую я обещала спасти. Пока я лежала, жалея себя, она послала мне новую порцию утешения. Как будто на мою душу наложили повязку.

«Откуда у тебя силы, чтобы утешать кого-то? – послала я ей мысль. – В твоем-то положении!»

Я могла перевести большую часть переданных ею чувств и образов в слова: «Я заперта в ящике. У меня нет ничего, кроме времени. И я могу смотреть только вовне».

Я послала ей извинение. За то, что очутилась здесь не ради ее спасения, не по своей воле. Но она уже поняла это по моим эмоциям. Поняла, что я такая же узница, как и она.

«Прости», – подумала я еще раз.

Погодите. Я общаюсь с тейниксой. Значит ли это, что мои способности возвращаются? Я потянулась вовне, но ничего не почувствовала.

Она ответила. Она тянулась ко мне, выполняя свою работу – обеспечивать связь для космической станции. Препарат во мне еще действовал; всю цитоническую нагрузку нашего разговора несла она. Ей смутно казалось, что мое состояние продлится еще часов двенадцать.

«Ты знаешь, что это за препарат?» – спросила я.

«Да. Его применяют, когда достают гиперслизня из ящика. Еще это первое, самое мягкое наказание для связного – его изолируют от остальных».

Скад! Если этот препарат – самое мягкое наказание, что же собой представляет наказание суровое?

Я получила в ответ ощущение темноты, боли и безмолвия.

Да, это жутко. Если мне снова понадобится блевать по требованию, достаточно будет просто вспомнить о том, каково живется этим несчастным существам.

«Ты можешь найти мою подругу? – послала я мысль. – Погибель здесь, в „где-то“».

Связная, которую я назвала Утешением, не знала Погибель, но пообещала найти ее. Слизней тут было очень много, однако Утешение, похоже, не сомневалась, что сможет это сделать – со временем.

Отлично. Но все это лишь укрепило меня в мысли, что необходимо найти выход. Не только для меня и моих друзей, но и для этих существ.

Я слезла с койки, распечатала и съела батончики, сделала отжимания и другие упражнения, затем вымылась, как смогла. Имея раковину и небольшой кусок мыла, я даже ухитрилась постирать комбинезон.

Как только он высох, я надела его и постирала нижнее белье. Хоть какое-то занятие в ожидании очередной инъекции.

В полдень – насколько я могла судить о времени – дверь отворили. Чистая и одетая, я подняла руки в попытке предотвратить то, что должно было произойти.

– Я буду хорошо себя вести, – пообещала я. – Не стану…

Через проем пронесся рой зарядов. Я повалилась на пол, пуская слюни. Скад! Это было не больно – по крайней мере, не больнее любого другого падения, – но уж точно не прибавило здоровья. Я пережила очередное унижение в виде укола. Меня даже не переложили на койку, хотя оставили еще несколько пайков. Охранник пошутил насчет качества еды и предположил, что я свихнусь, питаясь только этими батончиками.

Шутка вышла неудачной. Я большую часть жизни прожила на крысином мясе и пасте из водорослей. По сравнению с ними батончики – праздник живота.

Когда я лежала, униженная и оскорбленная, Утешение снова дотянулась до меня. И я почувствовала прикосновение еще нескольких слизней-связных. В ответ на мой вопрос Утешение сказала, что она попросила их помочь в поисках моей подруги.

Их представление обо мне было забавным: гигантский слизень с длинными, скользкими конечностями. Они считали меня одной из их расы, только я крупнее и имею странную форму. В тех обстоятельствах это было лестно, поверьте мне. И лишь самую малость кошмарно.

«Не слышно ли чего-нибудь о Погибели?» – отправила я вопрос.

И один из пяти сообщил о появлении нового слизня.

Верховенство не понимало, насколько тейниксы разумны. Вот что бывает, когда обращаешься с живыми существами как с орудиями, не отличая одно от другого. Погибель ничтоже сумняшеся посадили к остальным гиперслизням.

Но связаться с ней было нельзя. Лишь через несколько минут я разобралась в мыслях Утешения и поняла, в чем причина. Очевидно, дело было в ящиках. Некоторые ящики изолировали слизней наглухо. Но пленников достаточно часто перемещали, кормили и иногда чистили, поэтому Утешение предполагала, что в ближайшие дни с Погибелью можно будет связаться. Она пообещала, что пошлет моей подруге ощущение поддержки, – как и остальные пятеро, говорившие со мной. Все они были действующими связными.

«Так вот как вам удается выживать, – подумала я. – Вы делаете это вместе. Поддерживаете друг друга».

Они негромко согласились и предложили мне такую же поддержку. Ее масштабы поразили меня. Подумать только, всех этих маленьких существ держат в клетках, плохо кормят, наказывают побоями… А они все время пытаются достучаться друг до друга. Вместо того чтобы смотреть вовнутрь, они создали сеть поддержки с опорой на слизней-связных.

Эта глубинная непокорность нашла отклик в моей душе.

«Я помогу вам, – послала я мысль. – Я найду способ. Распространите эту весть. Помощь идет».

Они мгновенно поверили мне и принялись испускать возбужденные трели. Вопрос был в том, как сдержать это обещание. Но оказалось, что ответ – здесь, передо мной. Не в буквальном смысле, ведь я лежала ничком в луже собственной слюны. Ну, вы понимаете – это метафора.

«Вы можете дотянуться до моих друзей?» – послала я мысль слизням.

Мгновенный страх. Неповиновение строго наказывалось. Слизней не пугал контакт со мной, потому что они воспринимали меня как одну из них. Верховенство, похоже, не знало, что происходит между ними, да и не имело ресурсов, чтобы контролировать их общение. Но если кто-нибудь отправит послание далеко, на другую планету, охранники могут насторожиться. За сигналами, посылаемыми со станции, тщательно следят при помощи техники.

«Я поняла», – подумала я, когда они в страхе отпрянули от меня.

Лишь Утешение осторожно постучалась в мой разум. Она хотела знать, что нужно делать.

Мне удалось перевернуться на спину, и я уставилась в потолок.

«Возможно, это не лучшая идея, – подумала я. – Может быть опасно».

Утешение послала мне образ: я веду бой во время операции по захвату базы данных. Она наблюдала за нами издалека.

«Ну да, – ответила я. – Я занимаюсь опасными делами. Но я – солдат».

«Я – солдат», – пропела Утешение, и показалось, будто я слышу ее трель.

Думаю, она действительно была солдатом. Не по своей воле – но никто из моих друзей не стал солдатом по своей воле. Кроме, может быть, меня. Я могла бы вырасти в самом пацифистском обществе Верховенства, но и там, наверное, срубала бы головы одуванчикам.

«Хорошо, – подумала я. – У меня есть друзья-военные. Не видела ли ты кого-нибудь из них во время того боя?»

Утешение не знала в точности. Ей сложно было отличать людей друг от друга, если те не были цитониками. Представители ее вида воспринимали мир при помощи своих способностей. Все тейниксы, независимо от разновидности, могли посредством цитоники создавать в мозгу образ того, что их окружает. Однако они узнавали друг друга не по внешнему виду, а по цитоническим идентификаторам.

Поэтому я отправила ей образ Йоргена и его цитонического отпечатка. Я разговаривала с Йоргеном при выполнении того задания. Знает ли она его?

«Да», – робко ответила Утешение.

Она узнала этого человека. Он тоже был гигантским слизнем. Эта картинка заставила меня улыбнуться.

«Ты можешь связаться с ним? – подумала я. – Сказать ему, где я, и прибавить, что меня похитили?»

Этого недостаточно, чтобы исправить ситуацию, но главное – начать. Более того, если получится передавать сообщения через нее, можно будет строить планы. Вдруг мы найдем способ выбраться из этого дерьма?

Утешение отправила мне боязливое подтверждение. Ее мучители не всегда бдительно отслеживали связь, и она научилась копировать посылаемые сигналы. Это давало возможность иногда контактировать со слизнями, изолированными от остальных и испуганными. Она надеялась во время дежурства проделать такую подмену и послать два сигнала сразу. Один – тот, который ей поручили хозяева, и второй, тайный – для Йоргена.

Читая ее мысли, я чувствовала в ее эмоциях шрамы от такой жизни, и на сердце стало тяжело. Скад! Я-то считала, что мне досталось горькое детство, но ведь я свободно исследовала пещеры и нашла способ дать отпор креллам.

Я не осознавала, насколько беспросветной может быть жизнь у того, кто лишен подобных возможностей.

«Я попытаюсь», – пообещала Утешение.

«Сейчас?» – спросила я.

«Да, сейчас. Время удобное – у меня дежурство».

С этими словами Утешение потянулась к Йоргену. Как я жалела, что не имею возможности наблюдать за этим с помощью цитонических чувств! Но лучшее, что я могла делать, – воспринимать ее эмоции, поскольку она намеренно распространила их на меня. Я поняла, что они стали более уверенными, когда Утешение отыскала Йоргена. Большого слизня, который содержит себя в чистоте и ворчит, когда другие немножко пачкаются. Да, это он. Мне захотелось объяснить…

Утешение замолчала. Я попыталась сесть, но меня пока хватало лишь на слабое шевеление. Я искала ее, да только мои чувства были слепы. Почему она отключилась? Что не так? Другие слизни тоже не тянулись ко мне – они спрятались. Наконец удалось забраться на койку. Я боялась за Утешение.

Я лежала долго, силясь дотянуться до нее, а потом дверной замок щелкнул. Я резко выпрямилась – как раз вовремя, чтобы получить очередную порцию электрошока.

Скад, скад, скад!!!

На этот раз охранники явились не для того, чтобы поглумиться надо мной. Мне повезло: в камеру вошел сам Винзик, скрежеща каменными ногами по металлическому полу. Как обычно, из одежды на нем был лишь пояс поверх экзокостюма. Он помахал крошечной крабьей клешней, и экзокостюм повторил его движения, указав, что стражникам следует войти и прислонить меня к стене в некоем подобии сидячего положения.

За ними вошла Брейд и поставила на пол металлический ящик: его длина уступала высоте, а ширина составляла фута два.

Винзик опустился на колено рядом со мной и заговорил – мягко и размеренно, как всегда:

– Они твердят, что мне следует держать тебя в бессознательном состоянии, человек. У нас есть препараты, чтобы ввести тебя в кому. Но боюсь, в этом состоянии делверы не узнают тебя – и не оценят исходящую от тебя опасность. Им трудно отличать нас друг от друга! Ох-ох-ох! Они могут по ошибке принять тебя за бревно.

Я хотела зарычать на него, или плюнуть ему под ноги, или совершить что-нибудь героическое. Но он не дал мне такой возможности.

– Кроме того, – продолжил Винзик, – я чувствую, что ты можешь учиться. Все существа могут учиться, даже люди. Отчасти для этого я держу при себе обученного человека. Напоминаю разумным, что можно приручить особей даже самых отвратительных низших видов. При достаточной мотивации. При правильном подходе.

Он положил руку на ящик, стоявший рядом с ним, в нескольких сантиметрах от меня. Я ужаснулась, когда изнутри раздались испуганные трели.

Нет! Он не посмеет! Он…

Винзик протянул руку к Брейд, и та вручила ему небольшое механическое устройство – похоже, пульт управления.

– Иногда, – сказал он, – один из наших гипердвигателей или модулей связи выходит из строя. Поэтому мы держим их в контейнерах, приспособленных для нехлопотной утилизации.

Я боролась. Пыталась двигаться. Пыталась хоть как-нибудь выказать неповиновение. Я вложила в это каждую унцию своей силы и страсти, а потом отчаяние и боль, которые последовали за ними.

Ничего не вышло.

– Винзик, – подала голос стоящая позади него Брейд, – пожалуй, это неразумно. Нам нужно, чтобы она стала уступчивой. Она будет сотрудничать – при определенных обстоятельствах.

– Конечно будет, Брейд, – сказал он. – Ох-ох-ох! Ты, кажется, регрессируешь. Ведь нынешние обстоятельства – именно те, которые гарантируют ее сотрудничество. Нужна лишь мотивация. – Он наклонился ко мне. – Если ты считаешь меня агрессивным, то это лишь потому, что у тебя слабо развит интеллект. Ты еще не понимаешь: если действовать без злобы, это не агрессивность. А я действую без злобы, даже с сожалением. Я сожалею о том, что ты так глупа. Сожалею, что ты погубила это несчастное существо.

Я слышала трели Утешения. Все более и более испуганные. Как будто она понимала, что сейчас произойдет.

Мои эмоции достигли неистовой силы. Мне удалось слить их в один мстительный выброс энергии. Подобный копью, пронзающему доспехи.

Это были всего два слова:

– Пожалуйста! Нет!

Винзик заколебался, потом придвинулся еще ближе. Он помахал рукой, приказывая солдату взять меня на прицел.

Потом удовлетворенно выпрямился:

– Инструмент в этом ящике сломан. Будь умницей, не ломай другие.

И он нажал кнопку на панели.

Ящик засветился и громыхнул. Через швы хлынул свет – яростно-алый, как пламя в кузнечном горне. Потом повалил дым с жутким запахом горелой плоти. И пришла последняя – единственная – мысль:

«Спаси моих друзей».

Больше ничего. Мое сердце было разбито. Я не могла шевелиться, но почему-то могла плакать. Слезы, что текли по моему лицу, похоже, позабавили Винзика. Он встал, оживленно размахивая руками.

– Мы можем избавиться от любого сломанного инструмента, – сказал он. – Дистанционно, в любой момент. Пожалуйста, вспомни об этом, прежде чем попытаешься снова обратиться к связным. Брейд предупредила меня, что такое может произойти. Поэтому мы наблюдали и заметили, что этот связной передал два сообщения вместо одного.

Сама не знаю, как мне удалось выдавить еще два слова:

– Убью… тебя.

– Ох-ох-ох! Уж эти мне эмоции низших рас!

С этими словами он повернулся и вышел. Брейд и охранники последовали за ним. Дверь захлопнулась. Оставив меня наедине с моими страданиями, стыдом и кипящей ненавистью.