Тем вечером я отправилась выполнять свое секретное задание.

«Я скучаю по телу, – сказал М-Бот, когда я с Погибелью на плече пробиралась по коридорам платформы Прима. – Даже маленькое тело-дрон было забавным. Но я очень скучаю по моему старому телу. Я ведь был красивым кораблем, правда?»

– Лучшим из всех, которые я видела, – прошептала я. – И самым чудесным из всех, которые я пилотировала.

«А он превратился в металлолом. От этого мне грустно».

Чет внутри меня вздрогнул.

«Это нормально – иногда грустить, – сказал М-Бот Чету. – Это часть жизни».

Чет послал в ответ мысль о том, что он учится, но делверы не верят, что учиться или меняться – это хорошо. В том-то и проблема.

Я старалась не обращать внимания на полноценный разговор между моей душой и духом моего мертвого истребителя. Скад, до чего странной была моя жизнь! По крайней мере, красться стало легче – теперь, когда я могла совершать гиперпрыжок по своему желанию. Услышав, что позади меня кто-то идет, я прыгнула в другой коридор и прижалась к холодной стальной стене.

До того как я побывала в «нигде», мне приходилось давать в уме конкретные указания, чтобы совершить гиперпрыжок в определенную точку. После возвращения это уже не было проблемой. Конечно, мне все еще были нужны координаты или образ места, чтобы попасть куда-нибудь, но я училась делать большую часть этого инстинктивно.

Не знаю, была ли эта свежеприобретенная способность связана с делвером в моей душе или стала результатом практики – знакомства со способностями, которое я приобрела благодаря упорной работе в «нигде». Независимо от причины, с того места, где я стояла, теперь можно было заглянуть на летную палубу. Там было пусто – почти все уже спали, – так что я проскочила мимо стены и направилась к своему кораблю.

Как ни странно, нашу жизнь все еще определял суточный цикл, хотя между днем и ночью не было особой разницы. До сих пор я жила на Россыпи (планете, не видевшей солнца), на Звездовиде (космической платформе вдали от звезд) и в «нигде» (где время почти не шло). И все же я считала нынешнее время «ночью». Как и все остальные. Это заложено в человеческую физиологию.

Я начала готовить свой звездолет к отбытию.

Я могла сделать все сама, разве что не сумела бы открыть двери полетной палубы, но все-таки мне предстоял гиперпрыжок. Поэтому я проверила показания внешних топливных датчиков, дважды просмотрела журнал технического обслуживания, затем отодвинула лестницу и поднялась наверх, открыв кабину снаружи.

Но внутри кто-то сидел. И та, что сидела там, вязала.

– Бабуля? – сказала я, совершенно сбитая с толку.

В пожилой женщине было что-то земляное. Как в упрямом камне или в крепком старом пучке лишайника, растущем на одном месте сотни лет. На полетной палубе было темно, но для слепого человека вроде Бабули это не имело значения. Она всегда обладала уникальной возможностью воспринимать мир вокруг себя независимо от зрения – признак того, что ее цитонические способности развивались. Был и другой признак: вероятно, она оказалась в кабине, совершив гиперпрыжок.

– А, Спенса, – сказала она. – Ты не торопишься. Проверяла, готов ли корабль к вылету?

– Бабуля, что ты здесь делаешь?

– Вяжу.

Я спроецировала на нее раздражение, и она рассмеялась.

– Ты никогда не приходишь в гости, – сказала она. – Бабушки всегда так говорят. Как будто у нас нет ног и мы не можем сами пойти в гости. Вот я и решила прийти.

– Другого времени не нашлось?

– Думаешь, ты так хорошо отточила свои способности? – сказала Бабуля. – Такая необыкновенная, такая взрослая! Что ж, я слушаю звезды с тех пор, как была младше тебя, девочка. И знаю, когда у моей внучки выдается тяжелый день.

Она указала на пряжу, давая понять, что нужно подать ей еще.

– Тяжелый день? – пробормотала я.

– Неделя. Месяц. Год. Жизнь. – Бабуля указала еще энергичнее. – Давай сюда синюю. Способности не дают различать цвета.

Я вздохнула, наклонилась в кабину и размотала для нее пряжу.

– Итак, – сказала она. – Уходишь одна. Опять.

– Раньше это всегда срабатывало.

– Раньше у тебя не было выбора.

– Бабуля, у меня нет времени.

– Нет времени на семью? – спросила она. – Мать воспитывала тебя по-другому, девочка. Еще пряжу, пожалуйста.

Я повиновалась, подавив вздох. Бабуля будет готова, когда будет готова. Я лишь надеялась, что меня не обнаружат, пока она не скажет все, что решила сказать.

Она просто продолжила вязать. С раздражающим спокойствием, постукивая спицами.

– Откуда ты узнала, что я собираюсь сделать? – спросила я наконец.

– У меня есть помощник внутри.

– Внутри чего?

– Твоей головы.

«Извини, – сказал М-Бот. – Но на тебя в последнее время так давили… И я отправился за советом».

Я тихо зарычала. Меня предал мой верный скакун?

– Прекрати, – сказала Бабуля, постучав костяшками пальцев по моим костяшкам. – Я учила тебя быть смелой воительницей, а не чихуахуа.

– Что еще за чи?..

«О! Это такая собака, – сказал М-Бот. – Маленькая, но очень большая внутри! Как я! Ой… Хм. Может, ты не хочешь сейчас слышать меня. Я это чувствую. Я просто спрячусь тут…»

Бабушка все вязала и вязала. Казалось, она не собирается двигаться, пока я не заговорю.

– Мне нужно это сделать, – сказала я. – У меня есть план, и он сработает. Йоргену не придется приказывать другим сделать кое-что похуже.

– Он славный мальчик, – сказала Бабуля. – Подходит тебе, как рукоять, уравновешивающая меч. И хлеб у него вкусный. Он следует инструкциям прилежнее, чем кое-кто другой.

– Я отправляюсь на задание, чтобы помочь ему. И всем нам.

– Что ж, я не сомневаюсь в твоем сердце, внучка. И в твоих достижениях. Я бы не доверила нашу безопасность никому, кроме тебя.

– Отлично, – сказала я. – Тогда почему преграждаешь мне путь?

– Мне просто нравится сидеть в кабине.

– Бабуля…

Она хитро улыбнулась, продолжая вязать.

– Что ты вяжешь? – спросила я.

– Чехол на сиденье, – сказала она. – Звездолеты такие утилитарные, такие холодные. Им нужен уют. Нужны цветочные узоры.

– Ты хотя бы заготовила историю, которую я должна выслушать?

– Нет, – сказала она. – Ты знаешь все до одной.

– Уверена? – спросила я. – Я надеялась, что в одной из них героиня зажарила своего верного коня и съела его в наказание за болтовню.

В отместку я получила еще один удар по тыльной стороне кисти. Не болезненный, просто резкий.

– Обращайся со своим скакуном уважительно, – сказала Бабуля. – Даже если он болтун. Рыцарский конь всегда будет рядом, чтобы помочь героине в минуту слабости.

– Хорошо, – сказала я. – Но раз ты не собираешься рассказывать мне историю и раз мы обе согласны, что выбранный мною путь – самый лучший, почему ты все еще сидишь на моем месте?

Бабуля улыбнулась и подняла голову, закрыв молочно-белые глаза:

– Ты все еще находишь время, чтобы слушать звезды, как я тебя учила?

– В последнее время слушать нечего, – сказала я. – На нашей орбите больше нет креллов, пытающихся воевать с нами. Все, что я слышала, – их цитонические сообщения.

Бабуля так и сидела со вскинутой головой и закрытыми глазами. Раздраженно вздохнув, я сделала так, как она учила: смежила веки и открылась звукам неба. Теперь это делать было гораздо легче. То, чему я упорно училась, когда была моложе, – активировать цитонические чувства и протягивать их, точно еще одну пару рук, – прочно вошло в привычку.

Сегодня небо безмолвствовало. Мы старались реже прибегать к цитонике. В цитонической коммуникации шифры и коды если и применялись, то их было легко взломать. Языковый барьер ничего не значил в «нигде», общение выполнялось с помощью впечатлений. Поэтому цитоник мог расшифровать любой код. Он интуитивно понимал смысл сообщения.

Теперь, с присоединением киценов, у нас, пожалуй, стало больше цитоников, чем у Верховенства. Оно веками подавляло цитонические способности, поскольку те угрожали его власти, основанной на использовании слизней. Но все же у Верховенства имелись цитоники, и нам приходилось помнить о том, что все наши сообщения могут быть перехвачены.

Короче говоря, итог был простым – молчащие звезды. Бескрайняя пустота.

– Я ничего не слышу, – сказала я.

– Я имела в виду не эти звезды, дитя, – сказала Бабуля. – А те, что внизу. Прислушайся.

Те, что внизу? Что она имеет в виду? Я почувствовала, как мои чувства дернулись, точно Бабуля протянула руку и мягко перенаправила их. Мои мысли расширились, и я вмиг увидела все, что пропускала мимо себя, сосредоточившись на небе.

Не вещи. Люди. Меня окружали тысячи умов. Яркие и сверкающие, как вспышки, – каждый горел своими страстями, историями, идеями. Некоторые казались мне ярче других – не потому, что они были более живыми, а потому, что они сами были цитониками.

Я могла бы почувствовать их всех, если бы захотела. И тейниксов тоже – разнообразных слизней. Небо было пустым, но платформа и планета под нами были охвачены пламенем душ и умов тех, кто там обитал. Это было прекрасно.

Чет дернулся от возникшего ощущения. Это было… это было то, что я показала ему на Звездовиде. То, что отправило его в «нигде», в котором он стал Четом. Простое, но все менявшее осознание того, что эти светящиеся точки, так раздражавшие его, – живые существа.

«Это было больно, – подумала часть меня, которая была также им. – Ведь я намеренно забыл об этом. Не хотел знать, что точки света – живые. Я хотел, чтобы они представляли собой боль: тогда я держался бы от них подальше. И не предавался бы воспоминаниям об истине, еще более мучительным».

Намеренно забыв о своей боли, стремясь найти место за пределами времени и обычной реальности, представители его вида стали делверами. Непознаваемыми.

«Нет, – подумала эта часть меня. – Не совсем непознаваемыми. Мы с тобой доказываем это».

– Ты чувствуешь их? – спросила Бабуля. – Людей, которых мы защищаем. Наши семьи, и их семьи, и их близких? Огромное созвездие?

– Чувствую, – сказала я.

– Мы – люди двигателей, – сказала она. – Клан Мотористов. Когда-то мы перемещали «Непокорный» – корабль, который был нашим домом. Теперь мы живем здесь, но наш долг остался прежним. Защищать их. Быть двигателями.

– Как двигатель может защитить кого-то? – спросила я. – Я все еще думаю, что предпочла бы стать корабельным деструктором.

Бабуля засмеялась, – возможно, я сказала по сути то же самое, что говорила, когда была ребенком, когда она впервые поведала мне о нашем наследии на борту «Непокорного».

– Полезно ли оружие, которое не способно двигаться? – сказала она. – Как долго продержится армия, если каждый солдат стоит как вкопанный? От меча есть прок лишь в том случае, если его держит ловкая, быстрая, умелая рука. Когда нашим людям потребовалось безопасное место, мы перенесли их туда. Когда пришло время сражаться, мы пустили в ход оружие. Без Мотористов «Непокорный» был бы безжизненным куском металла, плавающим в бесконечной пустоте. Мы были его кровью, его жизнью. То же самое относится и к вам, здесь.

Я кивнула. Мне показалось, что я поняла.

– Помни, что ты – часть чего-то большего, – сказала Бабуля. – Когда мы жили на «Непокорном», даже детям присваивали звания. Не из ура-патриотического милитаризма, а для того, чтобы они чувствовали себя частью чего-то большего. Мы все были экипажем корабля, независимо от возраста. Корабль бесполезен без двигателя, но что такое двигатель без людей, которых нужно перемещать и защищать? Ты ведешь себя как одинокое копье, внучка. Но копье всегда сильнее, когда оно – часть фаланги.

– Так ты говоришь…

– Где твои друзья? Почему ты пытаешься выполнить эту миссию в одиночку?

– Я не могу рассказать Йоргену, – сказала я. – Он уперся и считает, что это он должен заплатить эмоциональную дань.

– Ты хочешь сделать это вместо него?

– А ты ожидала от меня чего-то другого? Разве не к этому готовила меня?

Она не ответила, хотя я чувствовала ее беспокойство. Да, именно к этому она меня готовила. В каком-то смысле все это случилось из-за нее, из-за идей, которые она вложила в мою голову. Она знала это.

– Если ты не скажешь ему, – попросила она, – то скажи, по крайней мере, остальным. Хотя бы двум-трем. Спенса, дитя, не бери все на себя. Позволь другим снискать немного славы.

Меня интересовала не слава, но я поняла смысл ее слов. Она беспокоилась, что я распыляю свои силы, словно корабль, который пытается выстрелить из двадцати одного орудия, имея один-единственный пороховой заряд. Она беспокоилась, что я, со своей решимостью, отправлюсь на дело, не имея мудрости, которой обладали мои друзья. Больше всего ее беспокоило то, что я одна.

Я держала эмоции под контролем, надеясь, что не раскрою ей слишком многого. Все, что она говорила, было слишком справедливо. Я не должна делать это в одиночку. Нужен кто-нибудь – хотя бы одно существо, – чтобы держать меня в узде. Предостерегать, если я начинаю сходить с ума. Прикрывать мне спину.

Вот чем было для меня звено «Небо». Я нашла в нем семью. Свое место. И хотя я узнала много замечательных вещей за время пребывания в Звездовиде и в «нигде», порой я извлекала неправильные уроки из того, что со мной там случалось.

– Если схожу за помощью, – сказала я, – ты освободишь мое место и позволишь мне продолжить?

– Я сижу на твоем месте? – удивилась Бабуля. – Извини, дорогая. Я слепая старуха, иногда плохо ориентируюсь.

– Бабуля, не говори мне такого. Ты самый упрямый и самый энергичный человек, которого я знаю.

Она засмеялась:

– Я просто хочу, чтобы ты поняла, как чувствуют себя другие, имея дело с тобой, милая. Это наименьшее, что я могу сделать, учитывая, какие гены я тебе передала. Ступай и делай то, что ты так мудро задумала. К твоему возвращению меня здесь не будет.

– Хорошо, – сказала я, спускаясь по трапу.

Но я колебалась. Пыталась подобрать слова.

– Пожалуйста, будь смелее, – проговорила Бабуля в тишине. – Действуй, как я тебя учила. Только никогда не считай, что тебе придется делать все в одиночку.

Я кивнула и совершила гиперпрыжок, чтобы появиться перед комнатой Киммалин.