Дж. К.: …и спасибо всем, кто участвовал в поисках – полиции Олимпии, пожарной службе, дорожному патрулю Вашингтона, всем добровольцам. Прессе. Вы работали не покладая рук, чтобы вернуть нам Миранду целой и невредимой. Спасибо.
Р. Дж.: Не хотите ли что-нибудь добавить, мистер Карсон?
Дж. К.: Да. Миранда, милая. Я люблю тебя. Пожалуйста, вернись домой.
Я вижу Миранду в бесконечной череде лиц.
Спустя шесть лет они все начинают походить на нее. Что забавно – я часто забываю, как она выглядела, пока не замечу ее в автобусе; в очереди в банке; за столиком в уличном кафе, листающей «Олимпиан», с ротвейлером у ног. И бац: сердце начинает колотиться в бешеном темпе, а руки трясутся, будто я завязал с бухлом только вчера.
Неужели прошло уже целых шесть лет?
Шесть лет прошло – а я до сих пор не могу притронуться к виски «Краун Ройал», на дух не переношу этот привкус солярки. Шесть лет прошло – а я все еще ненавижу позвякивание льда в стакане: меня передергивает, и в памяти всплывает образ миниатюрных айсбергов на грифельной доске. Я покончил с кубиками льда, с холодильниками – со всем этим. Иногда я целыми неделями не решаюсь заходить на кухню.
В субботу исполняется шесть лет. В субботу заявляется Марчленд. Вваливается в дом, пьяный и одинокий. Его вышвырнули из полиции, не припомню когда. Убивает время, тварь. Приходит в голову мысль: а может, он пришел убить меня – после всех этих хождений вокруг да около? Мысль становится катализатором. Тут все и начинает сыпаться.
Чего он ждет, ради всего святого? Да все просто. Он ждет заключения коронера, чтобы подтвердить свои подозрения насчет тела, найденного полгода назад близ Йелма. Не то чтобы патологоанатомы, люди скучные до зубовного скрежета, питали какую-то слабость к театральным эффектам, просто случился завал в криминалистической лаборатории. Лютая волна сокращений, правительство урезает финансирование.
Шесть месяцев, шесть лет, шесть пуль в револьвере 38-го калибра. Марчленд хочет удостовериться во всем; конечно же, хочет. У него отобрали и пушку, и значок, но это не проблема – он разжился стволом в ломбарде. Однажды показывал мне.
Спрашиваю, как поживает его напарник Фишер. Глухо.
Марчленд топает к моему бару, хватает пыльную бутылку самого лучшего виски. Мне он говорит при этом:
– С годовщиной, Джек. – Затем опрокидывает в себя бухло. Лакает, как собака из лужи. Его трясет при этом, все тело ходит ходуном, он будто отраву какую пьет. Тремор сообщает о его состоянии красноречивее всяких слов. Его левый глаз похож на мутный агат. Правый, здоровый, часто мигает – ни дать ни взять затвор фотоаппарата.
Марчленд – дикий вепрь, крокодил, василиск. Причмокивает так, будто желает, чтобы у него во рту оказалась моя кровь.
Шесть лет, а Марчленд не сдается. Ну и молодец. Мне плевать на его животный пафос. Меня больше не впечатляет его немая агония, я к ней глух. Я настроен на музыку звезд, на волну свободного радио Тау Кита. Первый акт «Гамлета» – туфта, как по мне; уж лучше мы сразу перейдем к ночи длинных ножей и прощальному монологу. Давайте уже опустим этот чертов занавес.
Я отворачиваюсь и смотрю в окно – на поле, откуда шотландский ракитник, желтый как преисподняя, все ползет и ползет к моему порогу. За шесть лет он продвинулся от задворок аж до штакетника на задней части участка. Еще шесть лет, и растение разрушит этот дом до основания, вплетет мои кости в свои волосы.
Я думаю: ничто не меняется, потому что грозовые тучи катят по небу, точно колеса. Я думаю о колесницах, о молотах, серпах и ступицах, и меня мучает вопрос: неужели все это еще не закончилось?
Но Марчленд не стреляет в меня. Он осушает стакан, смотрит, как я глазею на желтое поле. Уходя, он мягко прикрывает за собой дверь.
ФРАГМЕНТ ФИЛЬМА
«СОЗДАВАЯ УЛЬТРАГОТИКУ: ТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ ЗА КАДРОМ».
ИНТЕРВЬЮ С ДЖУДИТ ПИРС
(Уильям Такер – 19 марта 2002 года)
У. Т.: Как вы называли свое сообщество художников – «Пенни Ройал»?
Дж. П.: Именно так.
У. Т.: Этакий бродячий цирк.
Дж. П.: Скорее, группа поддержки художников, гастролировавшая по Европе. Нетворкинг-проект. Мы устраивали выставки.
У. Т.: Кто входил в состав?
Дж. П.: О, мы с Джеком. Фредди Снопс, Ларри Торренс. Джо Адамс – он потом занялся компьютерами, фрактальным искусством. Миранда, конечно. Были и другие; группа порой становилась довольно большой, но мы были ядром, костяком.
У. Т.: О «Пенни Ройал» ходило много слухов. Правда ли, что участники группы употребляли тяжелые наркотики, устраивали оргии и проводили сатанинские ритуалы?
Дж. П.: Сатанинские ритуалы?
Джуди готова к схватке.
Если мы о чем-то и спорим, то всегда – об одном. Тема слегка варьируется, но обычно с Джуди происходит примерно следующее, когда она достаточно пьяна, чтобы взять быка за рога. Сегодня вечером она и пьяна, и обкурена.
– Почему ты остаешься, Джек? Почему, ради всего святого, ты остаешься в этом доме?
Вы уж мне поверьте, когда эта штучка в ударе, голос у нее пронзительный до визга. У нее железные легкие профессиональной активистки и кактус вместо печени.
Мы дружим еще с Кембриджа. С тех самых волшебных, апокалиптически-сказочных дней, когда все мы голодали в экзотических городах, а питала нас юность, дешевое вино и доброта незнакомцев. Тогда любые страдания были прекрасны – как поистине прекрасна любовная созависимость на пороге медового месяца. Джуди была матерью-настоятельницей нашего выводка, избранного сборища художников-единомышленников. В своей нищете она была неистово эффектна и бесстрашна, как мученица. Время перемололо и разбросало по городам и весям всех наших товарищей; превратило их в банкиров и графических дизайнеров, домохозяек с кучей детишек и примерных мужей, затягивающих каждое утро удавку галстука на шее. И я бы тоже пошел ко дну, если бы не Джуди – она не давала мне захлебнуться, пока Миранда, Музы и Госпожа Удача не доставили меня к родным берегам.
Страдания Джуди больше не кажутся мне такими уж крутыми. Та юношеская эйфория улетучилась. Ее худощавое, бронзовое лицо обвисло от последствий слишком быстрой и слишком интенсивной жизни, словно свет очертил на ее лице все морщины и рытвины. Она выглядит печально, до слез печально. Выглядит так, словно ее заставили хлебнуть керосину.
Слава богу, Джуди – феминистка старой школы. Если бы я об этом не знал, меня бы не отпускала мысль, что это она извела Миранду, чтобы быть со мной. Я о многом хотел бы расспросить ее – о том, что за дружба их связывала, – но это слишком простой выход. Мне, в общем-то, не хочется знать ответ на этот вопрос.
– Мне нравится мой дом. Я к нему привязан, – говорю я ей.
– Ну, допустим. Но разве он не жуткий?
– Жуткий? Нет.
Он и правда жуткий. Но разве я готов признать это?
Джуди качает головой.
– Еще какой жуткий. Только псих или андроид может спать в таком месте, зная то, что знаешь ты. Ты иногда ведешь себя как робот. Серьезно.
– Спасибо на добром слове.
Это очень дорогой, огромный дом. Все его сводчатые комнаты заставлены множеством артефактов, хотя ни один из них не мой. Поправка: я оставил себе одно личное напоминание о жизни с Мирандой – большой керамический бюст Ахиллеса, как-то выдолбленный мной в припадке бесовской одержимости, ну или что там древние принимали за прилив чистого гения. Этот бюст скалится из окна моего кабинета. Расколотый череп эллина – дворец для чешуйниц, вместилище пыли и снов.
Все остальное мое имущество превращено в щепки, пепел, прах. У меня ушло три недели, чтобы совершить этот подвиг. Крупные вещи ушли быстро. С мелочевкой пришлось повозиться. Я раскладывал кучки на подъездной дорожке, сидел, скрестив ноги как свами, сортируя их с маниакальным усердием. Я накопил столько добра, что и представить было невозможно! Но усилия окупились. Сокровища моей жены заслуживают изобилия пустого пространства вокруг.
Я превратил свой кабинет в галерею восковых скульптур Миранды – утопленница; жертва рака на каталке, угнанной из больницы Святого Петра; подвесная диорама с чайками и маска смерти в индийском стиле, поставленная на подоконник; корзинка каменных яблок и груш, глазурованных парафином; кладбище дрозофил, утопленных в бальзамирующих маслах. Эти останки ее портфолио, эти осколки, столь дорогие мне, – гимн ее готическому темпераменту.
Все это – тяжелое, неудобное или хрупкое. При одной мысли прикоснуться к чему-либо меня тошнит. Я вставил в рамку статью из журнала «Смитсониан», ту, где есть ее фото в музее, в том самом, легендарном, где она получает кучу грантовых денег, где руку ей жмет какой-то важный старый хрен в официальном костюме. Я не часто на нее смотрю, потому что от статьи меня тоже тошнит.
А еще есть лужайка, точь-в-точь как на картине Нормана Рокуэлла, и поле оттуда же, и те деревья он тоже мог бы написать. Все вокруг зеленое и красное в это время года. За моим окном – открытка.
Я говорю:
– И куда, по-твоему, я должен пойти? Даже психам-андроидам надо где-то спать.
– У тебя куча денег. Ты мог бы поехать куда
угодно. Купи остров, стань диктатором в банановой республике – без разницы, дружище. Самое правильное – сжечь здесь все дотла, разнести к чертям собачьим. Отдай эти штуки в дар, открой гребаный музей и втюхивай приезжим билеты – без разницы. Тебе решать, Джек.
Я потягиваю свою колу без приставки «кока» и выдавливаю улыбку.
– Вообще-то это ты у нас богачка, а не я.
– Ха-ха.
– Понимаешь ли, я не могу уехать.
– Почему не можешь?
– А что, если она вернется?
– Понеслось. Старая гребаная пластинка. Мне срочно нужно выпить.
– А что, если она реально вернется?
– Джек…
– Что, если старушка однажды заявится через эту дверь – и все объяснит?
– Джек!
– «Привет, милый, прости, задержалась, меня похитили инопланетяне»; или: «Боже, ты не поверишь, какие нынче очереди в „Волмарте“»…
– Джек. Джек, ради Христа… Она бы не пошла в «Волмарт». И она не вернется. Ты должен продать этот дом и двигаться дальше. Серьезно. Ты нездоров. Вот и все.
– Я не могу этого сделать.
– Слушай…
– Нет, Джуди, и слышать не хочу.
– Дже-эк. – В этот момент ее голос срывается.
Я просто потягиваю колу и жду, когда разразится буря.
– Почему бы тебе просто меня не послушать?
Я не скажу Джуди истинную причину. Я не скажу ей, что через ночь просыпаюсь с железным обручем на груди, с дурными снами, копошащимися на чердаке. Я просыпаюсь, как зверь в лесу, учуявший что-то, что не может опознать. Я просыпаюсь с предчувствием, что вот-вот, с секунды на секунду, получу главную подсказку, что наконец-то узнаю, что случилось с моей женой. Будто до развязки этого сериала с продолжением – всего-навсего один рекламный ролик.
Вместо этого я говорю Джуди, чтобы она хлебнула еще и вытерла нос, потому что она уже рыдает прямо в свой джин-тоник. Мы не обсуждаем тот факт, что копы, возможно, снова следят за мной, что телефон, скорее всего, прослушивается и бог знает, что будет дальше.
Я перевожу разговор на спорт, на погоду.
ИЗ ГАЗЕТЫ «АЛАМОГОРДО ДЭЙЛИ ТЕЛЕГРАФ» (от 9 июня 1987 года):
МОЛОДОЖЕНОВ НАШЛИ ЦЕЛЫМИ И НЕВРЕДИМЫМИ
Джек и Миранда Карсоны, считавшиеся пропавшими без вести с тех пор, как их арендованный автомобиль обнаружили брошенным на шоссе 70 возле Национального монумента Уайт-Сэндс 6 июня, во вторник нашлись в ку-
рортном отеле «Даймонд Инн». Отель расположен в 150 милях к западу от Уайт-Сэндс. Мистер Карсон, известный современный художник из Олимпии, штат Вашингтон, выразил удивление по поводу того, что стал объектом розыска пропавших. «Мы не пропадали, у нас медовый месяц!» – заявил он. По его мнению, машину угнали, а он не удосужился заметить пропажу.
Дальнейшая путаница возникла из-за того, что Карсоны проставили свои подписи в регистрационной книге отеля «Даймонд Инн» 8 июня, что побудило офис шерифа округа Отеро задаться вопросом о местонахождении пары в предшествующий период с разбегом от 36 до 42 часов. Мистер Карсон, ценящий экстравагантные стили самопродвижения, отверг все упреки в «постановочном исчезновении» ради пиара. «Пиар? С какой стати мне нужен пиар в медовый месяц? Мы либо в номере, либо в баре с тех пор, как сюда приехали».
Пэтти Ангстром, представитель кабинета шерифа, отказалась от комментариев до завершения дальнейшего расследования.
Воскресенье подобно коме. Воскресные грезы – долгая, бледная пустынная гладь.
Мои сны кинематографичны и полны гротескных гипербол, прямо как фильмы о Диком Западе, снятые итальянцами. Целая эскадрилья поисково-спасательных вертолетов ползет по горизонту. Горы – зазубренные зубы ковбоя-каннибала. Ветер гудит, как пчелы в ульях, похожих на выцветшие черепа; где-то фальшивит губная гармошка. Из земли торчит пластиковая кисть – это рука манекена, отсеченная по запястье. Она довольно-таки изящная, женская; кольцо на пальце – то самое, что я подарил Миранде, купленное на блошином рынке в Нью-Мексико, неподалеку от какого-то испытательного полигона, чье местоположение мы вычитали в кустарном путеводителе. Кольцо под стать тому, что подарила она.
Столовые горы [53] и дюны расплываются, щерится руинами поверхность луны, и солнце тонет в ее кильватере.
Я снова дома. Миранда на диване в гостиной. На ней мой старый свитер для регби; каштановые волосы в роскошном беспорядке. Она красит ногти и напевает ту старую песню Синатры – под нее мы впервые танцевали в «Седьмом небе». Свет ложится ей на плечо. Я целую ее и прохожу в дверь на кухню, стараясь не споткнуться. Я тащу за собой своего черного двойника, как какое-то варварское стенобитное орудие.
Я смешиваю коктейли; клин вышибают клином. Я рублю ледяную глыбу, стараясь не напортачить, потому что желудок мутит и гонг в черепе мешает сосредоточиться.
Нож для колки льда, совсем как в «Основном инстинкте», выскальзывает у меня из руки и катится по столешнице, описывая полукруг. Лед превращается в бело-золотое озеро. Цифры на микроволновке перескакивают на две минуты вперед. Белый свет заливает глаза. Моя голова взрывается.
Никакой кнопки «Выкл.»; я-то знаю – это всего лишь кино, но я пристегнут к креслу в зале. Начавшись, кино не остановится; кадры сыплются один за другим. Память о событии подобна всплеску несмываемых чернил, кровавому пятну.
Цикады стрекочут в цветочном горшке. Не по сезону свежий ветер нагибает высокую траву. Искры полыхают в черно-багровых тучах. Пахнет пламенем. А потом вдруг наступает тишина. Миранда не напевает больше, не издает ни звука. Только ветер негромко дышит в вентиляционной решетке у моих ног. Но здесь есть еще что-то. Что-то огромное, незримо работающее на частоте, способной разорвать все нейронные связи в человеческом мозгу. Моя маленькая личная сверхновая.
А потом приходит ночь. Прозрачная, хрустально-искристая, бескрайняя.
Я за рулем несущейся роскошной машины – салон отделан кожей, приборная панель подмигивает мне электрическим светом. Миранда сидит в пассажирском кресле, потягивает «Бакарди», свесив руку из окна, смеется. Боги, что за сладкий звук; он пронзает меня током, заставляет поджать пальцы ног. Мы едем в Вегас. Бестелесный голос Рикардо Монтальбана поздравляет меня с отличным выбором машины и женщины. Машина, впрочем, никуда не едет, она застыла на месте. В ветровом стекле – огромная дыра, всем своим видом говорит: «На выход». Вакуум стонет в дыру, высасывая атмосферу из салона, стягивая мою улыбку в гримасу паралитика.
Гармошка заходится в плаче, и Миранда снова исчезает.
Я всплываю из бездны, смотрю на ее половину кровати.
Ее подушка багровеет в свете радиобудильника.
Я проснулся с криком, да? Нет, это все киношные эффектные выдумки. Только в кино люди вскакивают, тяжело дышат, затравленно глядят по сторонам. Я дрожу, я весь вспотел, ослеп от скакнувшего давления – это все так. Но я не кричу. А с чего бы? Это же чистой воды фантасмагория. Я никогда не попадал в аварию, никогда не владел шикарной тачкой, никогда особенно и не хотел себе шикарную тачку. А что до Вегаса – спасибо, мне и Нью-Мексико вполне по душе; с лихвой покрывает все мои потребности в пустынях.
Мы поженились в историческом здании североамериканского форта, где шла торговля пушниной. Или в соборе – нас обвенчал священник со звучным именем Доминик. Кругом порхают голуби; белый шлейф Миранды волочится по чистой доброй католической пыли.
Так все-таки, где же это было?
Тот рукоположенный священник с женой… они жили в номере напротив в отеле. Мы играли в гольф разок; в шахматы, во что-то еще. Он предлагал обвенчать нас в часовне или в «Седьмом небе», да? Черт, сейчас я не помню, а момент ускользает.
Я плетусь в ванную.
Вода кружится в унитазе. Звезды кружатся в матовом стекле окошка. Они уже никогда не покажутся мне такими же, как раньше. Они висели в другом порядке, когда я и Миранда лежали на пледе и предавались этому извечному занятию романтиков – считали их. Сейчас в звездах я не вижу ничего романтического.
Я вглядываюсь в сумрак двора, направляю взгляд сквозь высокие деревья и горные тени. Грузовик, похожий на раздолбанный «форд» Марчленда, припаркован в дальнем конце подъездной дорожки. Как Летучий Голландец, он материализуется на этом месте, когда его меньше всего ждешь. Он появляется там с перерывами на месяца или века. Свет в салоне высвечивает силуэт торса Марчленда, его массивную голову. Может, предложить ему чаю на ночь глядя? У меня полно остатков травяного чая Миранды в кладовке. Я сам, правда, до чая никогда не был особый охотник.
Я опускаю жалюзи и возвращаюсь в постель.
В понедельник я снова среди своих.
Когда мы с Керном приехали, Джуди уже открыла студию и зажгла свет. Джуди предупреждает: на автоответчике за выходные кто-то оставил штук двадцать сообщений. Издание «Сиэтл Пост-Интеллидженсер» хочет взять интервью. Дружескую ретроспективу. Анонимных угроз расправы не было уже почти год; это рекорд. Мать Миранды какое-то время назад умерла от рака. Ее отец убился на горнолыжном склоне в Италии – может, поэтому и затишье. И вообще, с чего вдруг пенсионер встает на лыжи? Моя щедрость тут главный виновник – после того, как я прославился, мы слали родителям Миранды кучу денег. Разбогатеть в конце жизни – это кого угодно доконает.
Если Джуди – многострадальный Като при мне – Зеленом Шершне [54], то Керн – злобный подмастерье, мечтающий лишить меня звания вундеркинда арт-мира. Он прирожденный и чертовски талантливый интриган, обреченный на славу. Джуди и Керн «любят» друг дружку с той степенью накала, что чуть не доходит до смертоубийства.
Керн встретил меня завтраком в «Китайском Клипере», и мы говорили о предстоящей в следующем месяце выставке в Сиэтле. Говорил в основном Керн. Не могу сказать, что многое услышал – надеюсь, хоть не кивал невпопад. Выставка была для Керна событием колоссальной важности – ему выпадал шанс повидать своих будущих меценатов. В списке гостей – сплошь богатенькие мальчики и девочки из Нью-Йорка, Сан-Франциско и Чикаго.
Я витаю в облаках. Все крупное барахло собрано и упаковано к отправке. Мой разум свободен – ничто не мешает ему проваливаться в трясину.
Керн не понимает моего равнодушия к деталям. Когда-то ведь я был королем эпатажа. Оплачивал рок-группы и фейерверки, покупал рекламные места в «Нью-Йорк Таймс», выставлял себя дураком на национальном телевидении; душил самодовольных журналюг голыми руками – делал все, чтобы прогреметь. Он не может уловить этот фундаментальный сдвиг. К тому же он мой ученик, и его неодобрение остается завуалированным. Плюс ко всему я одолжил ему триста баксов и свой старый «датсун». Керн широко разевает рот, но хватает воздух, когда доходит до дела. Сочетание оказалось фатальным, когда он в один роковой вечер кантри вломился в местную пивнушку. Местные головорезы разнесли вдребезги его «фольксваген» и взялись за него самого. Удар алюминиевой битой сверху вниз подпортил самую малость его дизайнерскую модельную внешность, и с тех пор он стал скромнее.
Я сегодня пальцем не пошевелю.
Джуди разбирается со счетами и обслуживающим персоналом, связывается с другими галереями и с юристами, не дает моей голове скатиться с плеч. Она – профессионал. Керн в нашей арт-кузнице – в лучшем случае толковый формовщик.
Я грызу ногти и пялюсь на доску с сонмом памяток и газетных вырезок – пожухших, точно осенняя листва. Одно фото цепляет взгляд: мы с Мирандой держимся за руки рядом с керамическим колоссом-Ахиллесом, воздвигнутым мной на Пионер-сквер; я тогда как раз выиграл наше пари о том, кто из нас первым сорвет куш, но мы оба улыбаемся, ибо Миранда злопамятной не была. Та статуя купила мне «билет наверх», как говорили толковые ребята из Ливерпуля. В ее тени мы кажемся ничтожными. Кофейные круги и чернильные кляксы расплылись на заметке, висящей ближе всего к моей левой руке; сплошь каракули, черточки и случайные буквы, выведенные с таким нажимом, что бумага почти порвалась; цифра 6 и слова «ORDO TEMPLI ORIENTIS» [55], «ПАРАЛЛАКС» и «МИРАНДА». Но рисунков нет. Я не сделал ни одного настоящего рисунка со времен наброска к монументальному Ахиллесу, и если бы не проставлял свое имя под рисунками Керна – давно бы канул в художественное небытие.
Керн и Джуди не желают, чтоб я засох на корню. Я ведь франшиза, красивая этикетка, провоцирующая потребителя потреблять меня. Если я пойду ко дну, то Джуди может смело искать секретарскую работу, а Керн будет… ну, не знаю, трясти задницей за доллар в «Лонг Хорн Лаунж», наверное.
Инерция берет меня в челюсти, выносит из бетонного чума, выбрасывает на середину парковки. Честно говоря, я жду, когда приедет Марчленд и заступит на свою обычную вахту – эту сериальную слежку, чьи основы он дотошно усвоил в полицейской академии. Я делаю так каждое утро, хотя сегодня впервые за долгое время признаюсь себе в этом.
Я смотрю вниз с холма, через мост на Олимпию, на ее полумесяц прибрежных складов и линий электропередач, уступающий в центре место глыбам таунхаусов из бурого камня и замшелым кленам. Ого, где-то там еще есть деревья, последние из них пока не вырубили.
Хочется курить, но я бросил курить, когда завязал с алкоголем. С тех пор, как исчезла Миранда, простейший выход для меня – отказывать себе во всем, что пусть даже отдаленно напоминает удовольствие. Как будто упрямый аскетизм наведет картинку на резкость. Как будто так можно задобрить мстительную мойру [56].
Неоновая вывеска мотеля «Самарканд» сереет, стремительно выцветает.
Последний раз у меня был секс именно в этом отеле: номер 6. Было это примерно с год назад. Женщина, разумеется, была не моей женой, и я, помнится, думал, складывая одежду и полоская водой из-под крана пересохший рот, делает ли это меня прелюбодеем. Мной двигала не физическая потребность. Биологические императивы угасли задолго до того рандеву в «Самарканде». Та территория покрыта полярной шапкой. Я всего-навсего поддался желанию сигануть с высокой скалы – тому импульсу, что учащает пульс, когда мы заглядываем за край обрыва. Мне хотелось подтвердить хоть одну из теорий о собственном характере. Хотелось пустить этот поезд под откос – просто чтобы посмотреть на крушение.
Девушку из отеля звали Джина или Дженна, как-то на «дж». У нее были каштановые волосы, как у Миранды; она тоже училась на художника и даже знала мою биографию вдоль и поперек. Я мало что о ней помню, кроме того, что она носила сандалии и подводила глаза фиолетовой тушью. Она – наваждение в череде наваждений; впору составлять коллекцию.
Интересно, как там поживает Джина, или как ее там. Видел ли ее кто-нибудь с тех пор? Вот так я потакаю своему латентному мазохизму – развлекаюсь мрачными мыслями, думаю о провалах в памяти, шизофрении, таинственных разрывах в потоке времени. Я прямо-таки радуюсь, пытая себя. Ну, по крайней мере, так считает Джуди. Она говорит об этом во время наших еженедельных встреч в «Миллстоуне», когда мы с ней ускользаем и оставляем Керна наедине с его интригами. Джуди говорит это, не раскрывая рта – все написано у нее на лице, когда она небрежно целится в бильярдный шар, когда изучает зубочистку после стейка с красным вином, когда досылает очередной патрон в свой верный винчестер в клубе.
Суть в том, что Джуди предана. Ей плевать на поиски правды. Это ведь она – главная причина моего отказа от походов к психиатру. Это благодаря ей я спустил «пилюли счастья» в унитаз. Да я, черт возьми, почти все туда спустил.
Жаль только, что этого мало.
Марчленд проезжает мимо в своем раздолбанном пикапе. На нем дурацкая ковбойская шляпа и тонированные очки. Он как обычно паркуется ниже по улице, откуда сподручно наблюдать за студией с трех сторон.
Но сегодня все иначе. Сегодня перышко сломало-таки спину верблюду, и у бедолаги из сломанного горба хлещет наружу дурная кровь.
Я машу ему и начинаю идти через стоянку, оказываюсь в машине, прежде чем успеваю осознать намерение куда-то ехать. Когда я выруливаю и качу на север по Лиджин, все мои мысли жужжат, как мухи, пойманные в банку.
Проехав третий светофор, я понимаю, в чем дело.
ФРАГМЕНТ ФИЛЬМА
«СОЗДАВАЯ УЛЬТРАГОТИКУ: ТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ ЗА КАДРОМ».
ИНТЕРВЬЮ С МАРТИНОМ ФИШЕРОМ,
ДЕТЕКТИВОМ УБОЙНОГО ОТДЕЛА
(Уильям Такер – 4 апреля 2002 года)
У. Т.: В период поездки мистера Карсона в Италию в 1983—84 годах, сколько женщин было заявлено пропавшими без вести?
М. Ф.: Приблизительно четыре. Это наиболее точные данные.
У. Т.: Вы обращались в Интерпол в связи с деятельностью Карсона в Европе…
М. Ф.: Э-э, да. В процессе расследования исчезновения Миранды Карсон. Ну и ФБР завело досье на кое-каких членов «Пенни Ройал». Э-э, пара из них водила связи с «ПСЖ».
У. Т.: «Природная Сила Жизни». Так называемые экотеррористы. Они хулиганы, но не убийцы…
М. Ф.: Да, но это проясняет модель поведения. С годами такие люди не взрослеют. Кое-кто весьма сочувствовал «ПСЖ», и Бюро делилось с нами информацией. Также были свидетельства, что отдельные члены «Пенни Ройал» баловались оккультизмом. Мистер Карсон переписывался с бывшим протеже покойного Алистера Кроули, человеком по имени Мэйсон Барнс. Мистер Барнс – инвестиционный банкир из Окленда и начальник филиала «Ordo Templi Orientis». Владел несколькими объектами недвижимости в Америке и Европе. Карсоны многократно пользовались гостеприимством мистера Барнса.
У. Т.: Разве не факт, что Мэйсон Барнс и его окружение сыграли ключевую роль в продвижении ранних работ Джека Карсона?
М. Ф.: Да, это так. Они финансировали его, организовали эксклюзивную выставку в крупной галерее. Благодаря им он, так сказать, пошел в народ. Мэйсона Барнса приговорили к тюремному заключению в 1993 году – по многочисленным обвинениям в вымогательстве, похищении людей, сексуальном насилии и торговле наркотиками. Знал ли Джек Карсон что-либо о сектантской деятельности мистера Барнса – неизвестно. Разумеется, мы искали здесь связь с исчезнувшими женщинами, прорабатывали возможный мотив для похищения или убийства Миранды Карсон. И, очевидно, мы изучили итальянские связи. Но это, увы, ни к чему не привело.
У. Т.: Почему?
М. Ф.: Одна из пропавших женщин, секретарша в коммунальной службе Палермо, впоследствии обнаружилась живой – в Венесуэле. Местные власти не сочли криминальную версию приоритетной в отношении остальных женщин. Интерпол закрыл дело.
У. Т.: Местные следователи отказались пересматривать дело.
М. Ф.: Да, отказались. Им просто не хватало зацепок.
У. Т.: Остальных трех женщин нашли?
М. Ф.: Нет.
Всякий раз, когда я думаю о Том Дне, образы прорываются наружу, точно негативы на киноленте, и я чувствую себя так, будто мои собственные внутренности наматывают мне на горло. Первое, что всегда пробуждается при этом – мигрень.
Мигрени не мучали меня со студенческих лет. Но уж те, прежние, были что надо – от них белели костяшки, наворачивались слезы, завтрак просился наружу. Мигрени такой силы запросто могут повергнуть на колени, заставить скулить, молить Бога, маму или всякого, кто готов услышать. Я успел почти забыть про эти дикие состояния.
Но эта современная мигрень отличалась от старых. Она оказалась даже хуже – хотя, казалось бы, куда уж хуже, – и ее сопровождали, так сказать, спецэффекты.
Я колол лед на кухне. И вдруг мигрень вонзилась мне в левый глаз сзади. Я уж подумал, меня ножом ударили. Вестибулярный аппарат подвел меня, я выронил нож для колки льда и схватился за голову. Белый свет хлынул сквозь множащиеся окна. Белый свет накрыл волной, а потом отхлынул и сжался, оставив меня хлопать глазами над грудой раздробленных послеобразов. Дверь кухни разделилась на целую череду, этакую гирлянду кухонных дверей, и гирлянда эта обернула комнату, сошедшую с оси и чудовищно криво повисшую в пространстве. Предметы вытягивались, деформировались и менялись местами. Весь мир состоял из разогретой нуги, или из субстанции внутри лавовой лампы. Хуже всего было наблюдать, как ракитник в поле циклически меняет цвет с желтого на белый, потом на черный и обратно. Ракитник колыхался, и поле напоминало море в шторм.
Небо содрогнулось и сверкнуло белым, как закатывающийся глаз. А потом все стало нормально. Кто-то выпустил мой череп из тисков. Пейзаж, покачиваясь, встал на место. Я обмяк у стойки, благодарный, что карусель отпустила меня целым, что сосуды в мозгу не лопнули. Просто мигрень, не аневризма и не инсульт.
Карусель, однако, не остановилась.
До меня дошло не сразу, но вскоре дошло. Тишина расползлась, как расплавленная резина. Злому року не нужны фанфары, когда достаточно просто сжать твои яйца и сдавить их без всякой спешки. Смысл послания был мне кристально ясен.
– Милая? – Точь-в-точь как в кино. И, как в кино, я позвал ее снова, застыв на краю пропасти, что расширялась с каждым сокрушительным импульсом в синапсах.
Я обыскал все. Перевернул дом вверх дном.
Воздух был теплым от ее дыхания. Ее духи
сталкивались с частицами пыли. Миранда смотрела с полудюжины фотографий. Накануне вечером мы ходили в Театр Капитолия на премьеру «Энни, хватай ружье» [57], и парадные чулки Миранды висели на стуле в ванной. Ее сумочка, кредитки, украшения, одежда – все на месте и учтено, все целое, нетронутое.
Каждая дверь была плотно закрыта.
На диванчике у окна я нашел мятый номер «Ледис хоум джорнал». На журнальном столике у дивана – открытый флакон вишневого лака и кисточку. Три темно-красные капли нарисовали полумесяц на стеклянной столешнице. Пахло сильно.
Стемнело. Я так и не нашел ее.
Приехали копы; сфотографировали меня, записали показания. Разобрали меня по косточкам.
Детектив Марчленд писал в журнале. У него были толстые пальцы каменщика, с грязью под ногтями. От него разило средневековьем. Ему не шел мятый костюм; это должен был быть кожаный фартук, пропитанный свиной кровью.
Детектив Фишер яростно улыбался, трогая безделушки, поглаживая корешки наших многочисленных книг. Долговязый и в дешевом костюме, он выглядел настоящим пижоном рядом с напарником.
– Любите свой дом, мистер Карсон. Вечеринки здесь устраиваете?
Мои мысли текли медленно. Серое вещество в первые часы паники превратилось во что-то наподобие цемента.
– Вечеринки?
– Я слышал, у вас тут проходят многолюдные сборища, – сказал детектив Марчленд. Он продолжал строчить, и я понял, что ни один из них на меня толком и не смотрит. – Много ли наркоты на этих вечеринках, мистер Карсон? Держу пари, что много.
– Нам было бы интересно узнать, – добавил детектив Фишер, критически взвешивая на ладони пыльный томик «Декамерона».
– Она просто… исчезла, говорите? Пшик – и все? Бросила все, что у нее было. Может, ее кто-то похитил, как думаете?
– Знаете кого-нибудь, кто мог бы захотеть похитить вашу жену, мистер Карсон? Кто-нибудь денег у нее, может, просил, типа того? Понимаете, сэр, люди просто так не исчезают. Обычно есть причина. Иногда им помогают исчезнуть.
Я понял, куда они клонят, видел, как они закладывают динамит под меня.
Вечеринки? О да, черт возьми. После «Ахилла» мы отрывались по полной. Вечеринки по три дня кряду, вечеринки на двести машин. Биг-бенды, бумбоксы, диджеи, дилеры и хип-хоп гангстеры. Рок-звезды, спортсмены, порнозвезды. Целые автоколонны лимузинов. Мы всех повидали, всем угодили. И все, что осталось в памяти – яркий, но весьма расплывчатый фейерверк, сданный мной на хранение в секцию древней истории в музее моего мозга. И, конечно же, копы не раз наведались в этот музей. Они перетряхнули все мое грязное белье с этаким мальчишеским азартом. Тут не до искусства. Им это не помогло. Они тоже так и не нашли ее. Однако они нашли окровавленные тряпки, сунутые в банку из-под кофе, в студии Миранды. Она порезала руку о металлическую деталь. Ничего зловещего, парни.
Добро пожаловать на заседание Современного Судилища.
В ходе Современного Судилища я узнал, что Марчленд спал с моей будущей женой практически весь выпускной год в старшей школе. Они даже думали пожениться. Вот это, конечно, был сюрприз для обвинения. Не будем говорить о том, какой желудочно-кишечный эффект возымело на меня это открытие. На долю мгновения меня проняло: а не он ли это сделал? Пробрался в дом, мимо сигнализации, замков и двух спящих ротвейлеров, накачал мою любимую хлороформом, похитил у меня из-под носа. Увы, в день, когда Миранда куда-то пропала, мой конкурент, бывший коп, объезжал участок со своим напарником. Но именно умолчание Марчлендом об этих предыдущих отношениях стреножило обвинение. Процесс обернулся сущей мыльной оперой, «драмой маленького городка». И слава богу – в конечном итоге это спасло меня от безумно долгого пребывания в гостинице с решетками. Как и в приснопамятном деле Симпсона [58], полиция Лос-Анджелеса потерпела поражение. Конечно, этим едва ли кого-то удивишь – эта часть истории общеизвестна. Вся грязь – в открытом доступе. Если у вас стоит дома работающий телевизор – значит, вы в курсе. А в ларьках с кинопродукцией до сих пор можно, если порыться, найти DVD с документалкой. Слышал, аспиранта, снявшего ее, тепло приняли в Голливуде. Хотя все, что он сделал, – просто склеил куски свидетельских показаний с моими прежними появлениями на «Вечернем шоу» и у Опры; добрался до записей камер наблюдения, где я среди ночи крушу «Ахилла» кувалдой, до безумной погони на своих двоих и ареста. О да, это же мое лицо, расплющенное о стекло патрульной машины!..
Эти тюремные интервью на пленке бесценны. Господи, я в оранжевом комбинезоне выгляжу, без шуток, жутко. Смотрите, как я ерзаю, как бросаю украдкой взгляды в сторону оператора – своими скользкими глазами нашкодившего кроманьонца. И эти их вопросы! Как же меня впечатляет эта техника вдалбливания вопросов.
– Вы убили ее, мистер Карсон?
Что они под этим подразумевают: да просто признайся уже.
ФРАГМЕНТ ФИЛЬМА
«СОЗДАВАЯ УЛЬТРАГОТИКУ:
ТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ ЗА КАДРОМ».
ИНТЕРВЬЮ С БЫВШИМ ДЕТЕКТИВОМ
УБОЙНОГО ОТДЕЛА
КУРТОМ МАРЧЛЕНДОМ
(Уильям Такер – 12 апреля 2002 года)
У. Т.: Банди. Риджуэй. Йейтс.
К. М.: (кивает).
У. Т.: Серийные убийцы, охотившиеся на Тихоокеанском Северо-Западе.
К. М.: Да.
У. Т.: Штат Вашингтон – магнит для таких типов, не так ли?
К. М.: Честно говоря, Билл, это… ну, это просто миф. Нет связи между географией и серийными убийцами. Эта теория хороша только для газет.
У. Т.: Бьянки, Рассел, Додд…
К. М.: Верно. Именно.
У. Т.: И, конечно, те, о ком мы не знаем.
К. М.: (посмеивается).
У. Т.: Джек Карсон?
К. М.: Джек Карсон… Я думаю, да. Именно.
У. Т.: Но нет доказательств. Нет даже тела.
К. М.: Косвенные улики, другие инциденты в прошлом. Там целая история. Мы нашли много крови в той мастерской, к тому же.
У. Т.: Вы бы охарактеризовали его как того, кто ушел от ответственности?
К. М.: (после долгой паузы). Мне хочется верить… его день придет.
У. Т.: Многие сравнивали вас с Марком Фурманом [59].
К. М.: Да.
У. Т.: Вас критиковали за то, что вы, цитата, «потопили» дело Карсона.
К. М.: Да.
У. Т.: Это справедливая критика?
К. М.: Я совершил ошибку. Моя карьера была разрушена. Этот тип убил свою жену и вышел сухим из воды. Я заплатил за эту ошибку. Я был уничтожен.
У. Т.: Веский укор. Однако его признали невиновным.
К. М.: Присяжных вынудили проигнорировать мои показания. Ставить под сомнение все, чего добилось обвинение.
У. Т.: Из-за процедурной формальности. Так что это было несправедливо.
К. М.: Спросите Миранду Карсон. Спросите ее, что справедливо.
Я уезжаю далеко за город, мимо молочной фермы и полей с дерном, мимо автобуса с сезонными рабочими, полющими сорняки вдоль обочины; еду, пока не пересекаю железный мост, чьи балки живьем жрет зеленый мох, и сворачиваю на разбитую колею. Кусты скребут по дверцам, скрипуче елозят по стеклам. Тесная колея выводит меня в долину, засаженную вечнозелеными деревцами, – ни одно из них не выше восьми футов, – и все это переплетено земляными тропами наподобие рыболовной сети. Я паркуюсь на гребне, вылезаю размять ноги, вдыхаю мускусный запах свежесрезанных пихтовых ветвей.
Миранда обожала «Елочную ферму Шнайдера». Мы приводили сюда собак многими ленивыми летними вечерами и смотрели, как они гоняют кроликов за плотным палисадом из юных дугласовских пихт. Я сидел на капоте нашей машины, попыхивая сигаретой, пока синее небо не выгорало до черноты. Миранда гонялась за псами, снимала птиц на свою камеру-мыльницу. Иногда находила трупик сойки или малиновки, заворачивала в платок и тащила вонючий сверток домой для очередной скульптуры. Однажды она создала восковую подвесную диораму из разлагающихся чаек и выставила ее на местечковом арт-фестивале, к ужасу и смятению наших наиболее консервативных знакомых. Никто не ожидал от милой, добропорядочной девушки такого пикантного фортеля.
Подъезжает Марчленд, он глушит мотор и все сидит, сидит, пока я не начинаю гадать, вылезет ли он вообще, чтобы встретиться лицом к лицу с тараканами в моей голове.
Солнце висит прямо над головой.
– Не бойся, – говорю я. Я обмяк у бампера своей машины. Я ни о чем не думаю. Я как бы на автопилоте. Рот работает сам, выдавая записанное сообщение. – Я подумал, что это хорошее место. Удивительно, что никому не пришло в голову поискать ее здесь. – Я скалю зубы, чтобы уж точно дошло. – Но кто-то все же поискал. То тело, что нашли, – оно было в неглубокой могиле примерно в миле отсюда. Сгнило до костных фрагментов и сухожилий. Все, что можно сказать наверняка, – то, что оно принадлежит женщине.
Лицо Марчленда скрыто полями шляпы.
Я пру дальше, тыча в осиное гнездо.
– Что случилось, Курт? После школы, я имею в виду. Ты был недостаточно умен для высшей лиги, да, дружище?
Марчленд молчит. Ему и не надо говорить.
– Значит, она сваливает в колледж и встречает меня. Вот так непруха, ужас ужасный. Я-то парнишка с талантом и харизмой. Со средствами и с уймой возможностей. Тебя, по сути, использовали и выбросили. Жизнь несправедлива, а? Конечно, в этот раз у нас тот еще твист в концовке – маленькое горькое, но сладковатое на послевкусии, оправдание для работяги, так получается?
Да, так и есть. Мой преследователь – вовсе не человек-загадка; я изучил все грязные подробности его пропитой жизни и узнал про его утраченную любовь, украденную любовь, если угодно; череду неудачных браков; разрушенную карьеру, и так далее.
Око за око.
Раньше я думал, что ярость Марчленда распаляет простая ревность, разочарование и скорбь по печальному финалу юношеского романа. Теперь меня не покидает ощущение, что все куда сложнее.
Он осторожно поправляет зеркало заднего вида рукой, словно созданной для топора. Его костяшки искорежены; их ломали в барных драках, в допросных кабинетах. Но он по-прежнему молчит. Переваривает.
Я киваю, загипнотизированный собственной выдумкой. Я вхожу в раж. Я стою между машинами, расставив ноги, как стрелок, готовый выхватить кольт.
– Да, ты был прав. Ты, твой напарник, медийные стервятники. Я гребаный убийца. Ты ведь всегда это знал? Проблема в том, что ты трус.
Правда ли это? Да я и сам уже не знаю. Прессинг общественного мнения навязал мне свои законы.
Марчленд поглаживает зеркало, водит по его краю большим пальцем туда-сюда, будто пробует остроту ножа, будто ищет пульс.
Я проклинаю его. Я ору на него с такой яростью, что перехватывает горло, а глазные яблоки трепещут в черепе. Ругательства, обвинения, поток ядовитой тарабарщины – все это совсем на меня не похоже. Охрипший и остервенелый, я наношу удар ниже пояса:
– Она никогда о тебе не упоминала. Ни разу.
Я показываю ему ноль большим и указательным пальцем. Я все жду и жду, но ничего не происходит, только деревья колышутся да пыль оседает. Потом я сажусь в автомобиль и уезжаю. Марчленд не преследует меня, не предпринимает ничего – просто застыл посреди дороги, не включая двигатель. Его пикап уменьшается и пропадает из виду, когда я огибаю поворот.
Меня штырит по самое не балуй от адреналина, этой забористой природной дури. У меня перед глазами все плывет, нечеткий образ мира подергивается. Призрачные деревья, бледный диск солнца, гравийка под колесами похожа на сброшенную змеиную кожу. Ничто не монолитно, ничто не существенно, каждый угол сплющен в двух измерениях, каждый размытый контур залит полихроматическими бликами.
Судорога сводит пальцы на руле; язык распух. Я мог бы с тем же успехом смотреть в дуло пистолета – так меня колотит. Я не знаю, что с собой делать – увы, заранее я об этом не подумал.
И чего я, собственно, ждал? Что, если я просто нажму на все мозоли сразу, Марчленд взорвется, как Кракатау, и всадит мне пулю в мозг? Или дело было не в этом. Может, я хотел ужалить его так же, как жалили меня на суде. Может, дело было только в мести, а остальное можно подшить к делу под грифом «мелочевка».
Я вылетаю на асфальт, почти подъезжаю к замшелому мосту, когда решетка радиатора «форда» Марчленда врывается в зеркало заднего вида, заполняя его целиком.
Бабах.
За много лун до того, как окружной прокурор решил, что у Народа есть ко мне дело, я нанял частного сыщика, чтобы тот во всем разобрался. Естественно, все решили, что я так пытаюсь обелить свое имя. На это я могу сказать следующее: ну, черт возьми, по крайней мере я не прохлаждался на поле для гольфа. Деньги не были проблемой, я нанял лучшего из доступных мне кандидатов – Лэнса Прайда, владельца и по совместительству оперативника «Агентства Прайда». Я мог бы нанять и кого-то покрупнее, мог бы пойти в какую-нибудь корпоративную контору с международными связями, с двумя сотнями полевых агентов по всему миру, пинающих мусорки и охотящихся за компроматом. То, что я пошел в маленькую местную фирму, не укрылось от моих хулителей. Для них, для крикливого большинства, это была просто показуха, жест ради спасения репутации. Это доказывало, что я и сам знаю – искать нечего, все это пустой фарс.
Они были правы, хоть и по неверным причинам. Один мой приятель по имени Марвин Кортес, вышибала, штудировавший Платона и Макиавелли, однажды выдвинул гипотезу, что вселенная состоит не более и не менее как из информации, что каббалисты попали в точку со своими тетраграммами и прочей эзотерической хренью с магическими квадратами – смысл всего сущего в утраченном уравнении. Миранда не пропала; ее вычли, ее проглотил целиком какой-то квантовый удав.
Я пошел к Прайду, потому что Прайд был ищейкой с темным прошлым, и он пообещал помочь мне нанизать на вертел того сукина сына, что похитил Миранду, – если этот сукин сын вообще существует. Он не мог исключить вероятность, что она просто сбежала. Тысячи людей ежегодно бросают свою жизнь. Мои дружки-копы из отдела убийств могли запросто подтвердить – тонны пропавших без вести вовсе не пропали, они скрываются от супругов-абьюзеров, долгов, от своей безумно тоскливой рутины.
Но Миранда не могла сбежать, бросив мать и отца, и горячо любимого старшего брата, стоматолога с тремя детишками, звавшими ее «тетей» и упрашивавшими дать им наведаться в наш прекрасный загородный дом всякий раз при встрече. Не оставила бы она и меня в том подвешенном состоянии, в роли потенциального женоубийцы. Миранда бы не поступила так. Ни за что.
Но как же те фото из аэропорта в Южной Америке, сделанные примерно через восемь месяцев после ее исчезновения? Снимок женщины в пестром платье, проходящей таможню. Трудно разобрать с этими очками а-ля «беглянка из Голливуда», шляпой и всем прочим, но та женщина очень сильно смахивала на Миранду. Очень сильно. Жаль только, что эта дама затерялась где-то на просторах великого старого континента, прежде чем ей успели задать пару вопросов.
Эта ситуация тянулась много лет. Время от времени появлялись сообщения о том, что Миранду где-то видели: туристка в Дели, чей-то образ из окна поезда, нечеткое изображение с чьей-то камеры в супермаркете где-то на Среднем Западе, смазанная фигура в толпе на газетной полосе. Анонимные сообщения, ах, сколько их было! У меня целый шкафчик был завален письмами – физическими, электронных-то я получил вчетверо больше. На Прайда сыпались сотни звонков – полагаю, и в полицию тоже. Может, поэтому они со мной особо не общались.
Большая часть этих сообщений проходила по разряду «очевидная туфта» – и даже я, сломленный потерей, понимал это. Но иногда, очень редко, Прайд показывал мне некий фотоснимок – и мое сердце начинало биться чаще, ибо с него на меня смотрела Миранда. Ее имя могло быть другим, прическа – такой, какую она ни за что бы не сделала; у нее могло быть более зрелое лицо, но это все равно совершенно точно была она, моя Миранда. Дважды мы с Прайдом покупали билеты и мчали в те места, где были сделаны снимки.
В первый раз мы посетили городок в «ржавом поясе», где поболтали с женщиной, называвшей себя Мейси и работавшей в магазинчике «Все за пять и десять центов». Мейси говорила с протяжным акцентом, казалась практически неграмотной и была совершенно очаровательна, бесхитростна, как котенок.
Во второй раз это была домохозяйка из пригорода в Орегоне, разъезжавшая на крутом джипе и воспитывавшая четверых детей. Замужем за школьным тренером по софтболу. Не такая очаровательная, не такая бесхитростная – и уж точно не моя жена, ни метафорически, ни в каком-либо ином смысле.
Ни одна из этих женщин меня не знала, хотя, когда они сложили два и два и поняли, что я – тот самый печально известный убийца жен, разгуливающий на свободе из-за того, что следствие не собрало побольше улик, их глаза становились круглыми, как блюдца. Если какая-то из них и была Мирандой, ушедшей в подполье, она заслуживала «Оскара». Но они не были актрисами. Просто люди со случайным сходством с моей женой, и все. У каждого из нас есть двойник, где-то там, в огромном мире, наш личный потаенный доппельгангер. Жизнь шла своим чередом.
Спустя какое-то время, долгое время, даже Прайд вывесил белый флаг, оставив меня гоняться за очередной фата-морганой в одиночку. Он отмазывался от наших деловых ланчей и стал слишком занят, чтобы отвечать на мои звонки; в конце концов перестал обналичивать мои чеки. К концу, думаю, он уже сомневался во мне, сомневался, не провел ли я его каким-то образом. Банди обвел вокруг пальца Энн Рул [60], это точно. Прецедент был. Думаю, Прайд боялся, что остальной мир знает что-то, чего не знает он.
Что ж, в этом мы с ним были похожи.
ИЗ ДНЕВНИКА
ЗАКЛЮЧЕННОГО XX-201957.
МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ:
ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ
ШТАТА ВАШИНГТОН
(13 июля 2013 года)
Вы бы меня ни за что не поймали.
Мне стало скучно. Вот я и перестал. Перестал печься о предосторожности, больше не заметал следы. Не стройте из себя умников.
Видели бы вы свои рожи.
Если уж вы собрались утром казнить меня, то, думаю, можно и расколоться, выдать чистосердечное. Последний выход перед последним ужином.
Кто говорит правду и только правду, и да поможет мне БОГ? Те, кто думает, что БОГ наблюдает за представлением, что у Него палец на рубильнике, вот кто. Правда – это хорошо, но лихая байка – не в пример лучше. Мудаки, написавшие Библию, знали: каждому человеку нужна увлекательная история.
Жучки, дворняжки, малолетние проститутки. Богу, похоже, насрать на всех них. Люди твердят: ты же был КОПОМ, как ты мог? А я говорю: нет такого понятия.
Люди спрашивают меня, сколько, ну сколько же их на самом деле? Ту ли ты взял – и имеют в виду ту самую, знаменитую. Моя улыбка может показаться очень хитрой, но она не хитрая, она снисходительная. Только дурак услышит фразу вроде «жучки, дворняжки и малолетние проститутки» и решит, что одно естественным образом ведет к другому.
МИРАНДА не была шлюхой, правда ведь? Она не в счет. В тот день, когда она отправилась вослед Джозефу Форс-Кратеру, я торчал в конторе с дюжиной свидетелей. Учите матчасть. Следите за руками, мать вашу.
К тому же я подсел на это хобби позже. Даже не думал начинать, покуда не ушел из департамента после третьего развода. Тоскливые деньки настали. Нужно было чем-то руки занять.
Пытайте Карсона. Я всегда так говорил и сейчас говорю. Этот скользкий сукин сын. Рыбак рыбака видит издалека. Те студентки во Франции и Италии, что исчезли, пока он мотался с рюкзаком по Европе – это что, совпадение? Вы все так любите совпадения, да? Та девчонка, что бросила «Эвергрин» и потом провалилась сквозь землю, – слыхал, он ее трахал. Тот еще скорбящий вдовец, не так ли? Знаете, что я думаю? Думаю, он бездарный хиппи с трастовым фондом, женившийся на женщине лучше себя. Думаю, он продал душу, и однажды дьявол предъявил вексель к оплате.
Смиритесь, парни – когда речь заходит о женщинах, этот ублюдок Карсон – сущий Бермудский треугольник.
Колеса крутятся… замирают…
Все поворачивают головы на звук.
Миранда только что вошла в зал «Седьмого неба» под приглушенные звуки Синатры: это старая черная магия… На ней – то элегантное, но провокационное красное платье, без бретелек; при взгляде на него рациональный человек из меня выветривается, и просыпается обезьяна с холодцом вместо мозгов. Она берет меня за руку, и мы с ней начинаем танцевать в свете полной луны, под сверкающим диско-шаром… Сверкающий шар, глобус бледного огня, мерцает, стробоскопирует, накаляется добела.
Джуди материализуется из ниоткуда и говорит:
– Зачем ты разъездился там, Джек?
Нет никакого «Седьмого неба». Я в кровати, в маленькой комнате с напирающими на меня стенами. Мрачными зелеными стенами. Стенками гроба.
Конечно, поначалу я услышал: «Зачем ты разделался с ней, Джек?» – и думаю: что, и ты, Брут? Но потом истинное положение вещей доходит-таки до меня – прорываясь через низкий, жуткий аккорд, извлеченный из страдальческой волынки.
Комната темнеет, петля затягивается вокруг нас, и печальное, одутловатое лицо Джуди колеблется в мерцании свечи, уносится прочь по длинному гибкому тоннелю. Губы Джуди шевелятся – и, сдается мне, ей нужно говорить громче, потому что она звучит не разборчивее океана в морской раковине.
Ах да. Дерево. Я врезался в дерево, или дерево врезалось в меня. Я съехал с обочины и протаранил огромный дуб возле пастбища. Коровы жуют траву, равнодушно наблюдая, как я истекаю кровью, как горит машина.
Образ Джуди колеблется, распадается.
Человек в белом входит в кадр, говорит несколько слов, в основном неразборчиво, и светит мне фонариком в глаза. Я разгадываю слово «кома», и что-то про «внутричерепное кровоизлияние». Парень, видимо, врач. Примерно в ту секунду, когда я это осознаю, он уже исчезает в размытом ореоле на краю моего поля зрения.
– Как дела, Микеланджело?
Это у меня спрашивает человек, пришедший на смену доктору – изможденного вида тип с выбеленными усами. Он не дорожный патрульный и не полицейский из Олимпии, ни в коем случае. Это мой давний приятель детектив Фишер, и он надеется на предсмертную исповедь. Копам из убойного отдела тоже ведь нужна надежда – ни для кого не секрет, что они просто уборщики трупов с золотыми значками.
В солнечном свете, сочащемся сквозь узкую щель окна, детектив выглядит ужасно. Он постарел за эти шесть лет. Не так сильно, как Марчленд, но достаточно, чтобы я почти пожалел его, если бы не питал такой глубокой ненависти к калифорнийским «пляжным парням». Могу поспорить на что угодно, у Фишера в шкафу припрятана доска для серфинга, натертая воском и готовая к спуску на воду.
Второго шанса на те золотые деньки нам не дадут; Фишеру не скоро удастся поймать волну или станцевать ламбаду с Аннетт Фуничелло [61]. От осознания этой простой истины он пошел искать утешение к бутылке – а бутылка возьми да и отвесь ему хук в челюсть. Итак, Фишер наклоняется поправить мне одеяло, и блик света ярко вспыхивает на обручальном кольце. Его прикосновение нежное, словно я – больной ребенок.
Когда Фишер открывает рот, мой взгляд неумолимо притягивается к блеску его кольца, к полупрозрачному свечению его кожи, к бегущей строке телетайпа, рассекающей его лоб, и к запавшим скулам. Он был новичком, когда примкнул к первой оперативной группе по делу Грин-Ривер, что было много лет назад. Группа та, кстати, так никого и не поймала. Какой-то подражатель Грязного Гарри – вот кто тогда схватил маньяка; опьянел от внезапно выпавшей ему славы, за пятнадцать минут позора написал книгу-бестселлер; последовала предвыборная кампания в Конгресс и прочие атрибуты успеха… Как известно, есть такие полицейские, что всегда ловят того самого преступника; и есть такие, кому того самого не поймать никогда.
– Помнится, тебя вытащил какой-то фермер. Он буквально спас твою шкуру. То, что от нее еще оставалось…
Я не могу говорить – из-за аппарата ИВЛ и трубок, – но туман чуть рассеивается, и я начинаю различать очертания. Помню фигуру незнакомца в клетчатом пальто, его руки перед моими глазами, сжимающие мне плечи. Деревья и сальные облака меняются местами. Горящая машина, безмятежные коровы… и сморщенное лицо чужака, парящее надо мной на низкой орбите. Мне нужно мгновение, чтобы разобрать его слова. Он говорит: убийца. Потом его лицо становится бесплотным, слагающие его атомы разлетаются на все четыре стороны. Шум медицинских аппаратов и блеск кольца Фишера вновь заполняют мой мир после этого. Фишер все еще не ушел, все еще треплет меня, точно собака – косточку:
– Говорят, ты готов. Но я в это не поверю, пока не увижу своими глазами. Такие типы, как ты, не останавливаются, пока надзиратель не пустит газ, верно, Джек?
Очевидно, детектив Фишер не оставил свою любимую теорию. Он был великолепен как свидетель обвинения, отчаянно не желая упускать еще одного психопата из своих лап. Тогда он не был таким опустившимся; обаятельный, как торговец змеиным маслом, Фишер одевался в манере выпускника Лиги плюща, хотя самым восточным местом, где он побывал, был Лос-Анджелес. Мало что впечатляет больше, чем красивый коп в безупречном костюме, указывающий уверенным пальцем на арестанта в кандалах.
Ах, видели бы его сейчас господа присяжные.
Фишер говорит:
– Даже если ты и выкарабкаешься, вряд ли ты много побегаешь. И на строительные леса не залезешь. Купишь себе одну из этих навороченных колясок, с гидравликой и всем таким. Баллоны с кислородом на спине. Подрядишь санитарочку памперсы тебе менять. Ну, может, будешь вырезать что-нибудь лобзиком, сидя в кресле-качалке…
Он явно доволен моим очевидным параличом, и я его не виню. Если лучшая месть – это хорошо жить всем врагам назло, то вторая по качеству – наблюдать, как враги сохнут, подобно червякам на крючках.
– Какая трагедия – то, что ты попал в аварию после потери жены. Бьюсь об заклад, ты рыдал в три ручья под Хэнка Уильямса, или типа того… и не заметил поворот, пока не стало поздно. Ужасно несчастный случай. – Он качает головой. – Я, конечно, заметил вмятину на твоем бампере. Да, на ней есть краска с другой машины. Наверное, ты въехал в кого-то – и не сообщил об аварии. Не парься. Полиции Олимпии есть чем заняться, кроме как доставать тебя из-за такой мелочи, как бегство с места происшествия. Я замолвил за тебя словечко.
Врач появляется из-за кулис. Он хлопает Фишера по плечу, распекает его на эсперанто или кантонском. Фишер смеется добродушным смехом прожженного циника, вскидывает ладони, отражая невидимые удары. Задерживается у занавески, говорит:
– Эй, мы получили результаты по той Джейн Доу. Она больше не Джейн Доу. А ты занятой сукин сын – мы нашли несколько ее подружек. Устроил себе кладбище для шлюх.
Меня мутит. Я вижу вертолеты, ищеек, здоровенных парней в ветровках, бормочущих в рации. Место действия – не пустыня в Неваде или Нью-Мексико, а зеленый тихоокеанский северо-западный перевал, усеянный безымянными могилами.
Горящая машина, безмятежные коровы. Марчленд наблюдает за делом рук своих со стороны дороги. Он надвигает шляпу на глаза, чтобы заслонить дьявольскую физиономию – хотя на миг это лицо могло показаться принадлежащим любому, да хоть бы и мне.
Полного бака хватило бы Марчленду, чтобы одолеть полдороги до луны. Или до того уединенного ответвления от бегущей между штатов трассы I-5, где девушки всех возрастов предлагают свои услуги вдоль архипелага торговых центров и придорожных закусочных, мотелей и казино. Дикая граница, где грязная трехфутовая бетонная стенка сдерживает лес и ночь.
Я даже пальцем пошевелить не могу. Глаза слипаются.
Фишер все говорит, у него в горле скрипят помехи. Мои глаза закрываются. Я думаю о котах в ящиках, радиоактивных элементах и об одном простом вопросе. Пока кот в ящике, ответ – может быть.
Скрипичные ноты и звуки валторны скребут по коре головного мозга, высекая пламя.
Я танцую с Мирандой под сверкающим диско-шаром. Сегодня играет отличный оркестр, в их исполнении «Эти голубые глазки» – самый настоящий шедевр, повергающий в слезы. Если я не буду смотреть на детектива, музыка будет звучать бесконечно; может статься, вечность напролет. Если слова Фишера не коснутся моих ушей, мы с Мирандой сможем продолжать танцевать, пока шампанское не иссякнет, а бальный зал не рассыплется в пепел.
Сверкающий диско-шар пульсирует. Шар – это белый выход из черного входа, устье горизонта событий, дыра в сердце всего сущего. В мгновение ока он заполнил пространство всего мира – и все время, вдобавок, сжал в одну точечку.
Что произошло?..
Что угодно. Ибо возможностям, как и мирам, несть числа.
Должно быть, с ней случился краткосрочный припадок.
Ничто не предвещало беды. Но давление в комнате вдруг резко скачет вверх.
Точно невидимая пуля влетает ей в висок и заставляет замереть на полуслове песни, отбросить кисточку, расплескав капли вишневой эмали, упасть, свернуться в клубок на полу комнаты, дрожа. Она никогда не слышала, чтобы припадки причиняли физическую боль. Уж чего-чего, а боли быть не должно. Она никак не может скоординировать свои мысли, чтобы отдать себе отчет во всех этих странностях, и все идет насмарку.
Мир умолкает. Тусклый свет створаживается у окна, пенится в ее волосах, проступает сквозь полупрозрачную плоть, очерчивая нежно череп, высвечивая в ней сложнейшую сеть сосудов и нервов. Она с трудом, кое-как, поднимается на ноги и, точно тонущий пловец, на ощупь пробирается к кухне.
Огромная, физически ощутимая тишина пульсирует и нарастает. Белый свет застилает ей глаза, а затем отступает, как волна. Она останавливается перед кухонной дверью. Дверей слишком много. Они смещаются и изгибаются, как часы на картине Дали. В них мелькают свет и тьма. Свет и тьма и так кажутся ей холодными и необъятными, и комната разрастается – как воздушный шар, как поднимающееся тесто, – за пределы естественных границ. И двери растягиваются по ее примеру. Дискомфорт от головокружения стекает ей за шиворот, охватывает позвоночник. Комната теперь – это гравитационный колодец, откуда нет выхода.
А потом все приходит в норму. Боль больше не тычет в нее крюками и иглами, нигде не сдавливает. Боль оставляет ее жалко дрожащей, но в остальном – невредимой. Вот она вытирает слезы с глаз – и все возвращается на свои места, в свою перспективу. Но все же, все же… что-то изменилось. Теперь дом стал другим. Он походит на муравейник, спешно и безвозвратно покинутый колонией.
Она застает кухню пустой.
Тают мелкие осколки ледяной глыбки. Капель барабанит о пол. Нож для колки льда балансирует на краю стойки, на его острие ярко горит утренний свет. Часы микроволновой печи подмигивают ей неразборчивыми фрагментами цифр и слов, затухающей весточкой из какого-то другого мира.
Она чувствует мускусный запах его лосьона после бритья, тепло его дыхания, все еще витающего в облаке пылинок. Но его почему-то нигде не видать – как если бы он провалился во внезапно открывшийся где-то в полу люк.
Она удивленно спрашивает у тишины:
– Джек? Милый?
А там, снаружи дома, ракитник все кивает, кивает…
ФРАГМЕНТ РЕПОРТАЖА «ACTION 9».
БРИФИНГ С МИРАНДОЙ КАРСОН
(Рон Джонс – 9 июня 1999 года)
М. К.: …и в заключение я просто хочу поблагодарить всех, кто участвовал в поисках Джека. Так много людей пожертвовали своим временем… Я благодарю всех вас за открытки и письма. Это действительно много значит для меня. И да, если тот, кто держит моего мужа, сейчас слышит меня, прошу – пожалуйста, просто позвольте ему вернуться домой. Отвезите его в больницу или к пожарной части. Прошу, от всего сердца… умоляю вас поступить правильно. Дайте Джеку вернуться домой, к своей семье. В вашей власти сделать это… Джек, я люблю тебя. Я не сдалась. Мы все еще ищем тебя.