Тогда припомнился мне крик павлинов.

1

«Бентли» ткнулся носом в бурьян на обочине и заглох. Без скандала, без пара из-под капота, вообще без ничего. Только тик-тик-тик остывающего металла да резкая тишина, повисшая в салоне. Снаружи, в дрожащем мареве, лежала проселочная дорога, пустое поле и вал удушающе-влажной жары, будто бы накрывший вообще весь мир.

За рулем сидел Дилэни, исполняя роль шофера при Боссе и женушке Босса, Хелен. Он обернулся к ней:

– С этой машиной так бывает в жару. Паровоздушная пробка, наверное.

Он дернул ручку двери, вылез и закурил. Его зализанный «ежик», чуть искаженный кривизной ветрового стекла, нырнул под открывшийся капот.

Хелен повернулась, улыбнулась Уоллесу.

– Давай пройдемся. – Она помахала фотоаппаратом и выразительно повела бровью.

– Хельмутом Ньютоном [29] себя вообразила? – Уоллес жарился на заднем сиденье, пот катился градом, хаки прилипли к икрам, и он уже начинал подумывать, уж не инопланетянку ли он взял в жены. С его крупного носа слезала кожа. Настроение было паршивое.

Хелен, недавно перебравшаяся из Аризоны, обожала адскую духоту; обожала таскать его по колючкам и ежевичным зарослям, где якобы не прячутся ни скорпионы, ни змеи. Она была подобна вечному двигателю. Уоллес же, в силу ирландской наследственности, обгорал на солнце до цвета омара, и этой участи было никак не избежать. Насекомые набрасывались с яростью в первую очередь именно на него. От безымянных диких сорняков у него на коже выступала сыпь. Он думал о том, каким садистом, должно быть, был его Творец, раз выдал ему столько проблем по жизни одной охапкой.

И в числе этих проблем – Хелен.

Может, отец был прав. Как только до него дошли вести о грядущей свадьбе, на лице Уоллеса-старшего застыло выражение человека, получившего удар в спину, и удручало его больше всего то, что нож держала рука собственного сына. Девушки из рода Пакстонов – табу! Семьи, хоть и жили далеко друг от друга, были тесно переплетены еще с тех пор, как Долтон Смит и Джордж Пакстон служили офицерами во время Второй Мировой. Долтона приводила в трепет сама мысль о том, что его сыновья-сорвиголовы вздумают путаться с обожаемой внучкой Джорджа и разрушат семейный альянс, ковавшийся десятилетиями. Ну, может, брат Пэйтон еще и мог бы ее охмурить, Пэйтон был хотя бы респектабельным, хотя это и не компенсировало глупость – в конце концов, его французская актриса была той еще невротичкой. Но Уоллес? Об этом не могло быть и речи. Уоллес Смит, старший отпрыск бывшего сенатора США от штата Вашингтон, с момента своего рождения был умеренно богат благодаря трастовому фонду и щедрым отцовским подачкам. Уоллес, не питая особого интереса к приумножению состояния, всегда бесился от мысли, что его считают лишенным хватки, этаким недотыкомкой, и проявил себя в широком море финансов и спекуляций как невероятно изобретательный делец. Он пробовал силы в самых разных предприятиях, но по-настоящему сорвал куш на операциях с недвижимостью. Большая часть его инвестиций уходила оффшорам в бедные азиатские страны – Вьетнам, Таиланд, Корею, – где земля была дешевой, но не настолько дешевой, как жизни крестьян-арендаторов, безжалостно гонимых собственными вечно алчными правительствами с насиженных мест. Иначе ведь никак и не освободишь место для американских обувных фабрик, четырехзвездочных отелей, элитных казино.

Беда была в том, что Уоллес добился успеха слишком рано – и слишком уж легко; да в одни только уже прожитые годы могло уместиться с десяток судеб обычных мужчин. Он изображал белого охотника в самом сердце самой черной Африки; сплавлялся по Желтой реке и прошел пешком пустыню Гоби; карабкался по ледникам Аляски и нырял с аквалангом в Полинезии. И все это время деньги продолжали капать, а подвиги, трюки и приключения мало-помалу теряли для него вкус, с каждой новой покоренной вершиной. В конце концов он «втянул рога», впав в пугающую апатию и самодовольство. Иначе говоря, он обрюзг и успокоился. О, красавец-мужчина, человек действия, игрок по-крупному, финансовый лев, искушенный любовник – все эти роли он все еще мог играть, просто главного актера лихо погребло под сорока фунтами лишнего жира, нажитого за десятилетие сытого быта вкупе со смертной скукой. Именно эта профессиональная усталость вызвала кризис среднего возраста и толкнула его на безрассудные увлечения, больше приличествующие юнцам. Серфинг и курсы очищения кармы. Авангардная поэзия и экспериментальное искусство. Психоделики, и много. Дело дошло до того, что под кайфом он сделал пирсинг члена. А самым безрассудным стала любовь. Если конкретно – любовь к студентке колледжа с амбициями покорить мир. Студентке, годящейся ему в дочки.

Уоллес усилием воли вернул Хелен улыбку.

– А почему бы и нет? Но никаких извращений, сколько б ты мне ни заплатила.

– Вот жалость-то, – сказала Хелен и подпрыгнула. В выцветшем комбинезоне она была похожа на рождественского эльфа-переростка.

Уоллес крякнул и поплелся за ней. Жара, как в печи; влажность хлестнула по багровым щекам, на миг раздвоилось зрение. Он рассеянно отлепил гавайскую рубашку от брюха и осмотрелся. С пассажирской стороны, под гравийным откосом и оградой, простиралось поле: мертвая ферма, заросшая жесткой травой и горчично-желтыми шапками одуванчиков на высоких стеблях. В центре этого болота, как на открытке, стоял одинокий, наполовину рухнувший сарай. Дальше – снова лес и холмы.

Он прожил в этих краях, чуть западнее Олимпии, целую вечность. Поле с гниющим сараем было ему чуждо. Они выкатили на отворот, этакий живописный объезд через долину заброшенных ферм. Он здесь ездил нечасто (по сути, никогда) и не смотрел по сторонам. А все Хелен виновата! Ей не терпелось изъездить все проселки, заглянуть за каждый новый холм. Они никуда не спешили – коктейль с Лэнганами в «Топкой Хижине» был только через час, да и встреча неофициальная. Никакого бизнеса; Хелен запретила обстряпывать дела в их, так сказать, квази-предсвадебном путешествии. Настоящее, без всяких «квази», должно было состояться в августе – но это если повезет. Разбирательства Уоллеса с кое-какими оффшорными счетами и несговорчивыми иностранными чиновниками и так затянули дело сверх меры, поэтому он не спорил, не испытывал судьбу. Могли бы и по Аляске проехаться петлей, если ей так хочется.

Кар-кар-р! Ворона спорхнула сверху в сторону кустарника. Уоллес проследил за ней и сделал вид, что прицелился из «пальцевого ружья» – указательный выставлен, большой оттопырен.

– Думаешь, это чье-то? – Хелен обвела поле рукой. Она сняла крышку объектива. Под лямками из джинсовой ткани блестели, словно лакированные, ее сильные плечи.

– Ага. – Уоллес уже знал, что последует дальше, и с толикой грусти покосился на свои туфли от «Гуччи». Повернулся к Дилэни.

– Ну что у тебя там, Ди? – Ему хотелось потянуть еще время.

Дилэни пробурчал что-то наподобие «раки зимуют». Потом:

– Не похоже на пробку. Мне нужны мои инструменты. Они в одном отсеке с запаской.

Уоллес открыл багажник, нашел промасленную тряпку с гаечными ключами. Обошел машину спереди, где насупленный Дилэни докуривал очередную сигарету. Коренастый и смуглый, он принял инструменты молча. На брюках у него красовались жирные отпечатки пальцев. Он называл их «Счастливыми Диско-Штанами» – жалко такие заляпать, наверное.

– Вызвать эвакуатор? – Уоллес похлопал по мобильнику на поясе. Он мысленно сделал пометку отправить штаны Дилэни к мистеру Ву, хозяину лучшей химчистки в этих краях, ближе к Такоме. Мистер Ву был волшебником по части растворителей.

Дилэни прикинул, отмахнулся.

– Да ну к черту. У меня изолента есть, починю. Если нет, тогда уж и вызвать кого-то из Американской Ассоциации Автомобилистов можно будет попозже.

– А мне что делать?

– Стойте тут и светите светлым ликом, Босс. Или займитесь своей женщиной, пока она в лес не убрела.

Уоллес заметил, что его обожаемая молодая жена уже бредет по пояс в траве, одолев половину

пути к сараю. Ее косички весело хлопали по спине. Он вздохнул, повел плечами и потопал к ней. Орать на таком расстоянии было бы неприлично. Господи, следить за ней – хуже, чем щенка воспитывать.

Основание откоса раскрошилось под его ногами, и он чуть не споткнулся. Там, внизу, торчали останки изгороди – гнилые столбы с мотками колючей проволоки. Налететь на них – верная смерть от столбняка. Крапива ужалила Уоллеса в икру, оставив алый зигзаг на его коже. Выругавшись, он ступил в траву. Та поднималась выше пояса, сплошь жесткая и бурая, хлещущая по ногам и заду. Поднялся сухой ветерок, и желтые головки одуванчиков качнулись в его сторону.

Дыхание Уоллеса сбилось слишком быстро. Каждый шаг отдавался хрустом. В таком местечке лучше не курить. Он вспомнил, как завороженно наблюдал по телевизору за пожаром в калифорнийском кустарнике. Ни за что на свете – ни в зеленом раю, ни в этом море мертвой травы – моржу в туфлях не обогнать такое пламя.

– Хелен! – Крик вырвался сиплым выдохом.

Надвигался сарай, заслоняя небо. Серые дощатые стены; крыша, провалившаяся там, где не обрушилась совсем. Пустые глазницы окон. В его длинной тени лежал остов пикапа – почти рассыпавшийся, вросший в ежевику. Уоллес прикрыл глаза ладонью, высматривая руины дома, наверняка оставшиеся где-то рядом, и заметил в нескольких ярдах, где трава поредела, фундамент. Ничего, кроме битого бетона и обгорелых бревен.

Хелен нигде не было.

Уоллес вытер лицо, надеясь, что она не провалилась в какую-нибудь яму. Открыл рот, чтобы позвать снова, и вдруг замер. Что-то блеснуло у ног, маленькое и белое. Кости белки, застрявшие в кусте. Его удивило, что скелет цел. По его охотничьему опыту, падальщики обычно растаскивают такие останки.

Уоллес застыл. Тишина резанула по ушам. Пульс застучал в висках. Его мучила жажда – и вдруг ему резко, нестерпимо захотелось выпить. Виски, не воды.

Тут до него еще дошло: нет насекомых. Он напряг слух, пытаясь уловить жужжание пчел над цветами, гудение мух над пометом. Ничего подобного. Старый мир отступил, переместив его в стерильный микрокосм, в китайскую шкатулку с секретом. Там, за плечом Уоллеса, Дилэни и машина поблескивали, прямо как миниатюрные фигурки на экранчике телефона. Пыльные облака волокли тени по полю. Поле мигнуло, мигнуло…

– Эй, старичок, ты там концы отдаешь или что? – Хелен материализовалась у разбитого пикапа. Серебристый фотоаппарат прирос к ее правому глазу. Щелк, щелк.

– Не заставляй меня жалеть, что я купил тебе эту игрушку. – Уоллес прищурился, пытаясь разглядеть ее выражение лица. – Если только ты не решила вдруг бросить поэзию и заняться разворотами для «Нэшнл джиогрэфик».

Хелен сделала еще один кадр.

– А почему бы и нет? Я снимаю борова-альбиноса в естественной среде обитания. – Она кокетливо улыбнулась.

– Ага, конечно. Мы пришли, увидели, обожглись ядовитым сумахом. Пора валить, пока мозги не расплавились.

– Я никакого сумаха не видела.

– Ага, он бы тебя в задницу ужалил – и ты не признала бы его, леди.

– О, признала бы, еще как признала. Я хочу пофоткать вон то. – Хелен ткнула камерой в сарай. Вот оно, ее неуемное увлечение – девчонка коллекционировала реликвии и осколки, а потом позволяла темным образам угрюмой Америки вариться в мозгу, пока вдохновение не рождало нечто, достойное записи. Схема эта работала безотказно. Судя по слухам, Хелен была на полпути к вершине. «Харперс», «Поэтри», «Нью-Йоркер» и «Гранта» с ней уже считались, а ведь она только начинала.

– Ну, вот он. Открывай огонь.

– Хочу заглянуть внутрь, быстренько.

– А, чтоб тебя. – У носа Уоллеса зачесалось. Складки на шее обвисли, кожа саднила. Мигрень укладывала кирпичи в основание черепа. – Там ведь небезопасно. И пауки, небось, здоровенные. Черные вдовы. – Он тихо зашипел и изобразил пальцами, словно что-то его щиплет за кожу.

– Ну да. Поэтому я и хочу, чтоб ты пошел со мной, сладкий. Чтобы защитил меня от здоровенных страшных пауков.

– А что мне за это будет?

Она захлопала ресницами.

– Быстренько, говоришь?

– Ягненок хвостиком вильнет два раза – и все, – сказала она.

– А, ну если так. – Уоллес приблизился к сараю. – Интересно.

– Что там? – Голос Хелен звучал рассеянно. Она возилась с камерой, хмурясь. – Эта штука глючит – надеюсь, батарейки не садятся.

– Хм. Подъездная дорога. И ей недавно пользовались. – Колея заросла. Она вилась через поле, как скрытый шрам, и выходила к основной трассе вдалеке. Следы ботинок виднелись в более мягкой земле у сарая, отпечатки шин и смазанные отметины, словно кто-то плохо утрамбовал это место ковшом с плоским дном. Следы были внушительные – у Уоллеса сорок пятый размер, и его ботинок рядом с одним из тех следов выглядел детским.

– Подростки. Бьюсь об заклад, тут клево тусоваться, – сказала Хелен. – На последнем курсе школы мы после заката катались к гравийным карьерам и жгли костры, зависали. Ммм, «Блэк Лейбл» и «Корс Лайт»! До сих пор вкус блевотины чую!

Уоллес не видел ни банок, ни бутылок, ни окурков.

– Может быть, – сказал он. – Видел скелет белки. И ведь целехонький, зараза.

– Правда? Тут полно птичьих костей, прямо на кустах висят.

– Целых птиц?

– Ага. Парочку сфоткала. Странно, да?

Уоллес замешкался у входа в сарай, вглядываясь в щель меж створками ворот. Дерево пахло старой смолой. Материал покоробило, пропитало десятилетиями дыма и нещадного солнца, замариновало в навозе и моче. Под этим запахом таился другой – спелый и резкий. Внутри было сине-черно, как в аквариуме. Пыль медленно кружилась в косых лучах.

Хелен подтолкнула его, и они вместе перешагнули порог.

Строение оказалось огромным. Балки вздымались под самую крышу, точно в соборе. Подпорками тут служили квадратные столбы. Земляной пол был утрамбован, как асфальт, устлан соломой и досками. В полумраке угадывалась перегородка, делившая пространство надвое; за ней – смутные очертания сеновала.

– Боже мой, потрясно. – Хелен кружилась, вбирая атмосферу, ее бледное лицо масляно поблескивало в полумраке.

Вдоль ближней стены тянулись ряды полок и шкафов. На перфорированных панелях и крючьях висели замызганные орудия – вилы, лопаты, двусторонние топоры, кайла, косы; всяческая утварь, многое покрыто такой серой коркой древности, что и не узнать. Уоллес разглядывал нечто, похожее на медвежий капкан причудливой формы, и понимал, что его зазубренные челюсти запросто могут перемолоть человеку бедренную кость. Ржавчина, на счастье, намертво сомкнула эту пасть. Он видел подобные капканы в Аргентине и Бенгалии. В нише между полками притулился дизельный генератор, прикрученный болтами к блоку из бетона. В помятом корпусе блестела свежая смазка.

Ему казалось, или здесь было прохладнее? Пот на лице Уоллеса высох, соски странно затвердели. Он поежился. Взгляд его скользнул вверх и уперся в белые буквы, вкривь-вкось нацарапанные мелом над главными воротами. Тонкие и колючие, они складывались в слова:

ТЕ, КТО ОБИТАЕТ В ЩЕЛЯХ

– Ну ни фига себе, – пробормотал Уоллес. Это было не единственное послание, здесь надписи попадались всюду. Кое-где погребенные под грязью или размазанные, но местами – вполне себе четкие. Например:

ДУРАК

Или:

LUCTOR ET EMERGO [30]

И вот еще, плотно утрамбованная, без единого пробела, абракадабра:

БОГБУГРОВЧЕМОШВААЛФЕГОРБЕЛЬФЕГОР

– Милая? Ау? – Уоллес попятился от этих деревенских граффити. Он снова вспотел. Пот сочился из пор, щипал ему губы. Внутренности булькали, по телу побежали мурашки. Детские тусовки? Вряд ли. Дети такое обычно не пишут.

– Уоллес, иди сюда! – позвала Хелен с другой стороны перегородки. – Ты должен это видеть!

Он пошел, заставляя себя оторваться от кощунственных и тревожных фраз. Надо было смотреть под ноги – тут иные доски были утыканы гвоздями, и это был бы полный атас – подхватить столбняк в этой безумной авантюре.

– Хелен, нам пора.

– Ладно, но ты посмотри. Господи Иисусе. – Голос ее был бесцветным.

Он прошел сквозь пятно света, падавшее из дыры в крыше. В отверстии синело небо. «Чертово окно», так их называют пилоты. Тут не одно – стало быть, чертовы окна.

Запах усилился.

Три невысоких каменных столба стояли треугольником, отмечая границы неглубокой впадины. Столбы представляли собой грубые фаллосы, сверху донизу испещренные некими безумными символами. Внутри впадины, в грязной застоялой воде, на боку лежала дохлая лошадь. Вонь от экскрементов витала невыносимая, величественная в своей мерзости.

Хелен тронула его за плечо и указала вверх.

Осиное гнездо небывалых размеров распласталось по потолку, точно фантастический инопланетный город – перевернутый комплекс куполов, горбов и свисающих бумажных гирлянд. Уоллес прикинул: эта хрень – добрых двенадцати футов в диаметре. Чудо природы, первобытный экземпляр, чудесным образом сохранившийся в глубине сарая. Свисающие с него ленты колыхались от сквозняка, влетавшего в разбитое окно. Одни были розовые, как плоть; другие – насыщенно-алые или тусклые, фиолетово-черные, как ноготь после ушиба.

Странно, но ни одной осы не сновало среди извилин гнезда, и ни мухи, ни жука не вилось над зловонной трясиной или трупом лошади. Тишина царила в этом насесте так же незыблемо, как и в поле.

Уоллес пожалел, что у него нет фонарика, потому что чем дольше он вглядывался, тем больше убеждался: перед ним, вообще-то, никакое не осиное гнездо. Скорее уж, какой-то полип – словно сама ткань деревянного потолка взрастила тут раковую опухоль, набухшую кровавыми соками, добытыми в ходе невыразимых пиршеств. Структура кое-где просвечивала; перепончатая громада скрывала в себе массу неясных очертаний. Уоллес различил что-то, напоминающее узловатые веревочные петли, тыквы-горлянки, пучки брокколи.

Щелк, щелк.

Хелен опустилась на колени на краю впадины, наводя камеру прямо на лошадь.

Бедное животное лежало, приоткрыв рот – щель на выцветшей карнавальной маске. Открытый глаз закатился.

Уоллес медленно, слишком медленно развернулся, словно брел по жидкому бетону.

Не стоило снимать эту дрянь. Вообще, лучше отсюда уйти поскорее.

Щелк, щелк.

Мертвый рысак затрясся. Уоллес испустил стон, предостерегая. Лошадиный труп весь вздыбился, и разбухшее копыто лягнуло Хелен прямо в лицо. Она тяжело осела, раскинув ноги – ее лоб превратился во вмятую яичную скорлупу. Лошадь забилась, вставая на дыбы, выныривая из своей мелкой заводи, как черный кит – ноги месили воду, копыта пинали воздух. Из мокрой пасти, опутанной в несколько слоев колючей проволокой, вырвалось что-то вроде зловещего визга. Уоллес неуклюже прыгнул к жене, когда та завалилась набок – и угодил прямо в эпицентр хаоса. Копыто с силой кувалды садануло ему по бедру – и сарай поплыл, многочисленные световые прорехи в крыше побежали по кругу, как на карусели. Он слабо выбросил руку перед собой.

Кровь, дерьмо, грязь, вода…

Чертовы окна стали закрываться – одно за другим.

2

– А ты, оказывается, жестокий человек, – произнесла Хелен весьма буднично. Глаза у нее при этом были большие и холодные. – Ты когда-нибудь бил людей?

Уоллес едва пришел в себя после секса. В первый раз – и сразу в джакузи!.. Он был совершенно точно слегка пьян, более чем слегка – на адреналине, раскрасневшийся, тяжело дышащий. В конце концов они вылезли из воды и тихо лежали, глядя, как кружатся в небесных высях звезды.

Хелен ущипнула его, причем сильно.

– Даже не вздумай врать, – прошипела она. – Кого?

– Будешь дальше так делать – тебя, – прорычал он.

Она ущипнула снова, оставив на бицепсе лиловый отпечаток большого пальца.

Уоллес взревел, шутливо схватил ее за шею и поцеловал.

– Я серьезно. Кого? – повторила она свой вопрос.

– Да какая разница…

Хелен села, закуталась в полотенце.

– Тогда я пошла.

– Куда?

– Да какая разница?

– Гарольд Картер. Мы жили в одной общаге, – наконец выговорил Уоллес. Он уходил в себя, проваливался, снова видя всю сцену с пугающей четкостью. – Один наш приятель организовал подпольный покер-клуб. Гарольд сводил меня разок. Я не игрок, да и компания была та еще – специально собрались стричь жир с богатеньких студентов вроде нас. Я после того раза больше не ходил, а вот Гарольд повадился… Два-три раза в неделю, иногда и все выходные там просиживал. Проигрывался в пух и прах. Чем глубже он влезал в долги, тем отчаяннее цеплялся за это дело. Игровая зависимость. Через какое-то время отцовских чеков ему перестало хватать. Он занимал – у меня, у других друзей, у сестры. Все равно – мало. Однажды, когда совсем прижало, украл мой бумажник. Это было сразу после рождественских каникул, у меня там лежало триста баксов. Он спустил их в стриптиз-клубе. Даже долг игровой не покрыл. Помню, я ждал его, когда он заявился на рассвете, бледный, разбитый. Все щеки – в губной помаде и блестках. Гарольд улыбнулся мне своей покерной мордой, сказал «привет», и я заехал ему в челюсть. Он потерял передние зубы, ну и еще ему пару швов на губы наложили. Я сам отвез его в больницу. И это был единственный раз в моей жизни, когда я кого-то ударил. – Это, конечно, была красивая ложь: в Кении он как-то раз вырубил носильщика прикладом винтовки, а в Дублине, в уличной потасовке, раскроил бутылкой «Джеймсона» морду одному здоровенному дурню-британцу. Ну, тот сам на рожон полез, напросился – пьян, конечно, был в дым, до животного состояния. А носильщик тот пытался смыться со всеми деньгами и антикварным ножом Боуи. Но Уоллес не собирался вдаваться в такие подробности.

Они лежали, глядя на тлеющие созвездия. Потом Хелен сказала:

– Я поеду в Вашингтон, если ты все еще приглашаешь.

– Конечно! А что изменилось?

Она долго молчала. А когда заговорила, голос ее звучал встревоженно.

– Ты как магнит. В Аризоне отстой. Просто чувствую, что так правильно.

– Не звучи такой счастливой.

– Дело не в этом. Мои родители тебя ненавидят. Мать велела бросить тебя, найти кого-нибудь, кто не стоит в очереди на шунтирование сердца. Она, конечно, не так выразилась, но суть ясна. – Хелен рассмеялась. – Так что свалим отсюда завтра же – и никому ни слова. Я позвоню родителям, когда уже устроимся.

Грудь Уоллеса распирало от такой радости, что он боялся, как бы глаза не дали течь.

– Звучит отлично, – сказал он хрипло. – Прекрасно, говорю тебе, звучит.

* * *

Уоллес стоял в проеме распахнутого грузового люка «Хьюи». Вертолет шел поверх песчаного берега, над краем пустыни. Море было неподвижным и синим, как на акварели. Белая машина катила по извилистой дороге, и тень от винта разрубила ее пополам. Он узнал эту машину – свою, студенческую; он продал ее иранскому иммигранту за семьдесят пять долларов, забыв даже забрать из багажника пакетик с травкой, и несколько месяцев в холодном поту молился, чтобы иранец, если найдет, не понял, что это. За рулем вроде Дилэни? Уоллес гадал, почему «Хьюи» – он никогда не служил, даже в резерве или береговой охране. Слишком молод для Вьетнама (разошлись с ним годика этак в два-три), слишком стар для всего, что случилось к горькому концу Холодной войны. А потом он вспомнил – после того как лошадь сломала ему ногу, его санавиацией доставили в «Харбор Вью» в Сиэтле.

Царила тишина, если не считать голоса мистера Ву, раздававшегося отовсюду и ниоткуда.

У Бога, судя по всему, появился кантонский акцент.

– Мистер Уоллес, вам очень не везет в любви, сдается мне, – оповестил мистер Ву из сияющего воздуха. Беззлобно.

– Три страйка, – улыбнулся Уоллес. Он улыбался постоянно. Никто не комментировал, но он замечал. Лицо болело, а он все никак не мог остановиться. – Грейси со мной развелась. Сразу после колледжа, так что не считается. Репетиция. Бет была та еще заноза. Она содрала с меня шкуру заживо – за сколько? Десять лет? Знал бы я, какие цыпочки липнут к магнатам недвижимости – прыгнул бы в товарняк и зажил бы жизнью бродяги. Ты понятия не имеешь, друг мой. Я с ней не развелся, я сбежал от нее. И после Бет я дал себе торжественный обет больше никогда не жениться. Раз в несколько лет я просто находил какую-нибудь злую, страшную бабу и покупал ей дом. Но Хелен – другая. С ней все по-настоящему.

– Вот как, мистер Уоллес? А я думал, вы живете в большом доме в Олимпии.

– У меня их было несколько, в прежние времена. Бет забрала виллу в Канкуне. Для меня там слишком жарко, в любом случае.

– Но эта, эта юная девушка… Вы убили ее.

– Она не умерла. Врачи говорят, она может прийти в себя в любой день. К тому же она быстрее меня. Я за ней не поспеваю.

– За юной девушкой нужен глаз да глаз, мистер Уоллес. Вы должны следить за ней, как за ребенком. Нельзя позволять ей бродить одной. Вам очень не везет.

Вертолет растаял. Сначала появились морщинистые руки мистера Ву, потом полиэтиленовый пакет с костюмом Уоллеса на плечиках. Над прилавком дребезжал кривой вентилятор.

– Вот ваш билет, мистер Уоллес. А это – немного грибов Рейши [31] для миссис Уоллес. Возьмите, пожалуйста.

– Спасибо, Ву. – Уоллес бережно принял свою одежду, вынес ее из душной, пропахшей химией мастерской походкой человека, несущего святые мощи. Это был ритуал – и за него он цеплялся, пока вокруг него схлопывалась вселенная. Весь мир так трясся и дрожал, что Уоллес дивился, как птицы держатся на проводах, как листья остаются зелеными на ветках.

Дилэни ждал у машины. Он забрал одежду и открыл ему дверцу, протянул Уоллесу трость, подождал, пока тот удобно устроится на пассажирском сиденье. Дилэни купил для Уоллеса ирландский блэкторн [32] – как подарок к возвращению домой. Элегантная штука; она придавала Уоллесу «больше достоинства, чем он заслуживал», по словам Дилэни. Уоллес вынужден был согласиться – плоть обвисла на нем, как дешевый костюм гориллы, только без шерсти, а кости торчали слишком явно. Глаза приобрели цвет больной печени, широкое лицо превратилось в сад из лопнувших сосудов.

На то были причины. Две операции на тазобедренном суставе, адская физиотерапия. Боль стала верным спутником. Но вот откуда на шее и плечах эти злые рубцы? Келоидные полосы, похожие на ожоги или следы от плети. Хелен была поражена так же; один рубец загноился у нее на голове и лишил клока волос. Происхождение их вертелось у Уоллеса на языке, но мозг был на нейтралке, ремни срезаны, шестерни вращались вхолостую, и ничего ни за что не зацеплялось. Он глушил литр водки в день, без проблем, и снова начал курить. Пачка там, пачка сям – зачем вести счет? Он ел, только когда Дилэни заставлял. Черт возьми, если пить достаточно мартини, можно жить на одних оливках.

Дилэни вез его домой. Они молчали. Их отношения давно переросли необходимость в разговорах. Уоллес смотрел на деревья, на здания. Эти знакомые приметы реальности ему всякий раз казались совершенно новыми. Все их детали были выписаны изысканно, но не в силах были обмануть его, не могли заставить принять эту мышиную возню за реальность. Все искусственное: деревья, дома, заводные люди на тенистых улицах. Уоллес рассматривал свои руки; да ведь и они – искусственные. Сухожилия, мягкие ткани, скелет – все видно в рентгеновском свете солнца. Он был Смертью в ожидании танца, в роли почетного гостя на Эль Диа де лос Муэртос [33].

Впрочем, Уоллес больше не был в машине. Машина растаяла. Его это не встревожило. Он привык к монтажным склейкам, плавным переходам, снам наяву. Доктор Грин говорил, ему нужно больше спать, иначе галлюцинаторные эпизоды только усилятся и уничтожат всякую способность функционировать. Уоллес сомневался, спит ли он вообще. Точно узнать было невозможно. Провалы в кратковременной памяти стали пропастями.

Он был дома, в огромном особняке, построенном на его деньги, чопорно сидел на диване; Бет, вторая бывшая жена, выписала этот диван из Малайзии заодно с уймой каких-то ковриков, ваз и жутковатых картин, изображавших богинь плодородия и бессловесных смертных. Ему не нравился этот декор, но руки так и не дошли пустить все это с молотка. Забавно, что Бет забрала половину всего того, чем не интересовалась – а вот эти вещички, столь тщательно ею отобранные и добытые за бешеные деньги, бросила. Ближайший друг Уоллеса, Скип Арден, предположил, что Бет все-таки надеялась, что у них все переменится к лучшему, что она снова войдет в милость. Скип также предлагал сжечь эту коллекцию.

Жилище Уоллеса казалось искаженным отражением дома, где он вырос, своего рода анти-зеркалом. Этот современный дом спроектировал знаменитый немецкий архитектор – его фамилию Бет вычитала в каком-то зарубежном журнале. Он был многоуровневый, на манер античной цитадели – и, как и подобает цитадели, он стоял на холме. Имелись при нем и увитая плющом стена, и сад, и клены. Вулкан Рейнир терпеливо дымил в отведенной ему четверти горизонта. По ночам в городке мерцали огни, ползли вереницей по шоссе.

Личные вещи Уоллеса уравновешивали здешние тяжеловесные барочные обертоны – его охотничьи трофеи (целый кабинет, забитый чучелами голов диких кабанов, ягуаров и газелей) и его коллекция оружия, внушительный шкаф из орехового дерева от потолка до пола, вмещавший арсенал от множества ножей и кинжалов трех десятков народов до еще более внушительного набора ружей – от армейских «Кольтов» 45-го калибра времен Второй Мировой до умопомрачительных ружей для крупной дичи. Тут и «Модель 76 Африкан» 416-го калибра, и его гордость-отрада, «Холланд энд Холланд» 500-го калибра, доставшийся ему из частной коллекции одного индийского князя и способный усадить на задницу слона. По всему этому беспорядочному особняку была разбросана фотографическая летопись бурной и дикой молодости; в основном черно-белые снимки, снятые товарищами, давно умершими или погрязшими в столь же унылом существовании, как и его собственное. Оружие и фото удерживали на плаву его маленький воздушный шарик рассудка, но они же наводили на кое-какие недобрые мысли… а ведь он никогда не был склонен копаться в прошлом, предаваться самоанализу. Они казались проклятием, эти мушиные шепотки, что нарастали и нарастали с каждым движением минутной стрелки, с каждым вялым таянием льда в его стакане. Ты же всегда хотел быть Хемингуэем. Бегать от быков; палить из больших ружей и осушать таверны досуха. Может, тебе и закончить, как старик, в конце концов? Давай еще разок взглянем на эти ружьишки, а? И когда такие мысли становились слишком громкими, он делал еще глоток бурбона – и усмирял сонм голосов в своем черепе.

Снаружи, за пределами черепа, было мирно. Только Уоллес, Хелен, ее сиделки Сесил и Кейт, Дилэни, да Бруно с Тором, пара мастиффов, обученных Эрлом Хатчисоном в Йелме [34]. Собаки патрулировали дом и территорию, неслышные и вездесущие. Садовник приходил по пятницам; уборщица – через выходные. У всех у них были ключи; больше никто Уоллеса не беспокоил, кроме его друзей.

Эти друзья появлялись и исчезали неожиданно. Призраки, хлопающие простынями – или складками обвисшей кожи, быть может? Кто они? Скип и Рэнди Фримены нередко заглядывали. Баррет и Мейси Лэнганы; Манфред и Элизабет Штайнеры. Уоллесу показалось, что он видел собственного отца, хотя это было маловероятно. Папаша строго, ни крохи не оставляя, распределял время между VFW [35], масонской ложей и «Ложей Лося» [36], и, по слухам, его участие в светских сборищах сводилось к игре в канасту, распитию джина и бесконечным рассказам о «Великой войне», будто он только на прошлой неделе взасос целовал медсестру на Таймс-сквер в честь Дня Победы над Японией.

– Ей хуже, – сказал Скип, наливая себе виски из запасов Уоллеса. – Отправил бы ты ее в Сент-Пит [37], да и дело с концом. Или к маме с папой отослал. Что угодно сделай, только вылезь из этого дерьма. – Он говорил о Хелен, хотя мог бы обсуждать и призовую телку герефордской породы, или дорогой предмет мебели. Говорили, что его собственная жена его ненавидит и отказывается жить с ним под одной крышей. Скип, бывший адвокат, был куда старше и толще Уоллеса. Скип и пил больше, но каким-то образом выглядел намного лучше. Его грубые черты лица под густой седой шевелюрой рдели, как у самого Сатаны. Небывало прямолинейный типок. Ему сходили с рук тонны бестактности, ибо он обладал таким басом-профундо, на чьем фоне и Перри Мейсон [38] звучал почти как венский хорист. Челюсти отвисали, когда он начинал рокотать.

– Хуже? – Уоллес рассеянно кивнул. – Я и не заметил.

– Да, хуже, и ты заметил, – сказал Рэнди Фримен, биолог-радикал. Радикал – ничуть не преувеличение: он купил «Поваренную книгу анархиста» и ставил опыты в гравийном карьере за Холмами Маймы. Так он, собственно, и лишился правой руки. Его протез цвета натуральной человеческой кожи был неплох, но никого не обманывал. Недавно он закончил исследование поведения ворон в городской среде и планировал написать об этом книгу. Еще Рэнди был сторонником клонирования людей и использования клонов как ходячих мешков с донорскими органами.

– Девять месяцев, – заметил Скип. – Хватит, ради бога, – можно было бы уже родить. Возьми себя в руки, садись на коня. Хм, образно выражаясь. Тебе надо работать. – Он сделал широкий жест. – Делать что-то, а не врастать корнями в диван и пялиться в одну точку.

– Ага, – сказал Рэнди.

– Я делаю дела, Скип. Видишь, я забрал химчистку. Вот она. Забираю каждый четверг. – Уоллес похлопал по шуршащему целлофану, потер его пальцами.

– Ты пьешь эти таблетки, что Грин прописал.

– Конечно, конечно, – сказал Уоллес. Дилэни раскладывал таблетки и приносил их со стаканом воды в положенный час. И хорошо. Их было так много, что Уоллес бы запутался, какие, куда и когда.

– Так вот, брось их. Сейчас же.

– Ладно. – Уоллесу было все равно.

– Нельзя ему резко бросать – сразу все, – сказал Рэнди. – Уоллес, тебе надо снижать дозу. Я поговорю с Дилэни.

– Мы поговорим с Дилэни об этом, да. Эта дрянь твой мозг усушивает, – сказал Скип. – Дам тебе еще один бесплатный совет. Подай в суд на тех ублюдков, кому принадлежит та земля в Блэк-Хиллс. Джерри Примус уже на низком старте – только дай повод подать иск.

– Ага… он вот мне все звонит, – сказал Уоллес. – Но я ни на кого не подаю. Нам самим там нечего было делать.

– Продолжай в том же духе, живчик. А Примус бумаги тепленькими держать будет, на случай, если у тебя, черт возьми, мозги прояснятся, – сказал Скип.

– Ей хуже, – повторил Уоллес. – И по ночам я слышу странные звуки. – Это были не просто звуки, верно? Как насчет фигуры, что появлялась в саду после заката? Здоровенная тень в балахоне и высоком конусообразном колпаке. Ее прикид напоминал церемониальное облачение Великого Дракона Ку-клукс-клана, но только еще хуже. Силуэт расплывался в сознании, и Уоллес не был уверен, существует ли он вообще, или это лишь галлюцинация, смесь детских кошмаров, травмы и побочек лекарств.

Уоллес перевел взгляд с собственного отражения в темном окне – его друзья уже ушли, улизнули, пока он витал в облаках. Кубики льда в стакане осели. Стакан вяло накренился в руке. «Девять месяцев. Может, Скиппер и дело говорит. Может, надо снова впрячься, войти в колею. Как думаешь, мистер Смит?» – Уоллес обратился к своему мрачному отражению, но отражение угрюмо молчало.

– Мистер Смит? – Это голос Сесила воззвал к нему по интеркому, жутчайшим образом искаженный. Эту систему установили давно, но до беды ею почти не пользовались. Вещь удобная, несмотря на то что у Уоллеса чуть инфаркт не случался всякий раз, когда интерком неожиданно начинал вещать. – Хотите зайти к Хелен?

И Уоллес ответил:

– Да, сейчас поднимусь. – Хотя при одной мысли об этом его мутило. Лицо Хелен ему казалось кошмаром, страшным, страшным кошмаром, и это было не единственное. Всякий раз, глядя на нее, если он действительно вглядывался чуть пристальнее, преодолев первый рефлекторный ужас, облака в его памяти начинали таять. Уоллесу это дико не нравилось; не нравился этот балаганный парад разрозненных образов, чудовищная громкость лошадиного визга, призрачная вонь разложения. Еще тройной хлопок никелированного автоматического пистолета Дилэни, когда он разрядил обойму той лошади в голову. Уоллес предпочитал свое толстое одеяло одурения, подкрепленное таблетками и алкоголем.

Долтон спрашивал его:

– Ты серьезно любишь эту девчонку? Она не похожа на твоих шлюшек, с кем можно пару лет потрахаться и откупиться разводом. Тут дело другое, сынок.

– Да, пап. Конечно, люблю.

– Она что, трофей? Лучше б нет. Не ссы там, где жрешь.

– Пап, я люблю ее.

– Боже правый. Ну ты влип. Никогда не слышал, чтоб Смиты такое говорили…

Уоллес снова нажал кнопку интеркома.

– Она в сознании?

– Э-э, да. Я только что покормил ее.

– А, хорошо. – Уоллес пошел медленно, не обращая внимания на внезапно возникшего рядом Дилэни. Дилэни боялся, что он упадет, раздробит хрупкий тазобедренный сустав.

Один из частных подрядчиков Уоллеса переоборудовал гостевую спальню в покои для Хелен. Прямоугольная комната-люкс с длинной террасой над садом. Дубовый паркет, очень высокие потолки. Требовалось много места для медицинского оборудования – подъемника на гидравлике с грузовой сеткой, чтобы переносить ее в комнату для переодевания, и прототипа стойки – устройства, предназначенного для предотвращения атрофии мышц путем подъема тела в вертикальное положение на прямоугольной планке. Хелен вопила так, будто ее пытали, каждый раз, когда проходила эта процедура (через день, ближе к вечеру), и не замолкала, пока Сесил не надевал ей на голову наушники и не включал музыку из диснеевских мультфильмов.

Хелен лежала в кровати, поддерживаемая резиновым клином и подушками. Во время того случая ее мозг несколько минут был лишен достаточного количества кислорода. Вкупе с первоначальной тупой травмой, переломами черепа и бактериальным заражением – дело вышло дрянь. По сути, происшествие превратило Хелен в овощ. Ее правая рука, сжатая в кулак, твердый, как сучок, была покрыта мозолями от привычки грызть ее. Левой рукой она управляла минимально – могла беспорядочно жестикулировать и судорожно хватать всякие предметы. Сесил на несколько часов в день накладывал на эту руку лонгету – как и на ее скрученные ступни, чтобы сухожилия не укорачивались. Из-за отсутствия глотательного рефлекса кормление через трубку стало для нее необходимостью. Она давилась слюной. Часто невозможно было понять, различает ли она посетителей, да и видит ли вообще хоть что-то. Кортикальная слепота [39], сказали врачи. Хуже всего была стафилококковая инфекция, подцепленная ею через открытую рану на голове. Вмятина на ее черепе так и не заживала. Отказывалась покрываться коркой – и постоянно воспалялась. Врачи меняли лекарства и предсказывали прорыв, но Уоллес видел, насколько они все встревожены. Она подцепила штамм, устойчивый к антибиотикам, – и, по сути, была обречена.

– Здравствуйте, мистер Смит. – Сесил аккуратно убрал устройство для кормления в тазик. Это был крепкий парень, примерно одного возраста с Хелен. Сложенный как футболист, он был на удивление нежен и ненавязчив – преданно исполнял свои многочисленные обязанности и удалялся в смежную комнату. У него была сменщица, дипломированная медсестра Кейт, коренастая женщина, еще более немногословная. Кейт носила накрахмаленный кипенно-белый передник поверх скромных платьев и белую шапочку. Уоллес всегда знал, когда она рядом, потому что она предпочитала старомодные начищенные деревянные башмаки, цок-цокавшие по голому полу. «Чечеточница» – так называл он ее про себя. Все цокает да цокает, бродя из коридора в коридор.

Хелен вздрогнула и застонала, когда Уоллес взял ее за руку. Рефлекс Моро – вот как это называется в медицине. Потом она вяло улыбнулась. У нее был пустой взгляд, глаза как пуговицы. От нее пахло детской присыпкой и антисептиком.

Уоллес услышал собственный голос:

– Привет, дорогая, как ужин? – Его внимание приковывала к себе незаживающая рана на ее лбу – с мрачной неумолимостью, лишь усугубляя чувство собственной никчемности и обреченности. Внезапно обессилев, он шепнул Хелен «прощай», поплелся наверх и юркнул в постель.

3

Когда мир истаял до зыбкой, бархатистой темноты, его разбудили звуки, помянутые им в разговоре со Скипом и Рэнди. Ночные звуки.

Он счел за лучшее притвориться, что они ему снятся – одеяла лежали на нем тяжелой грудой, собственная плоть казалась и того тяжелее; он был парализован, только глаза бегали из стороны в сторону, да в груди отбивал дробь пулеметный стук. Звуки проникали сквозь стены и окружали кровать. Слабые звуки, приглушенные. Что-то царапалось и скреблось, икало и шероховато ползало по полу. Тихий, хриплый смех взмывал к его окну из сада.

Уоллес держал в тумбочке, на расстоянии вытянутой руки от кровати, магнум 357-го калибра. Он мог бы схватить этот пистолет и разрядить его в ужасного великана, будто бы рыскавшего среди розовых кустов, форзиций и калины. Он закрыл глаза и сжал кулаки. Не мог поднять их к ушам. Комната стала чернее смоли, навалилась на него, придавила, как свинцовый саван.

Крупицы штукатурки сыпались на покрывало.

Топ-топ, топ-топ.

4

Детектив Адамс застал Уоллеса удачным утром. Уоллесу исполнялся пятьдесят один год, стояла не по сезону холодная погода, грозился дождь. Уоллес приканчивал коллекционную бутылку «Хеннеси», полученную от Скипа в качестве раннего подарка, и трясся от озноба, не имеющего в медицине внятного названия. Однако впервые за месяцы Уоллес кое-как мыслил, мыслил внятно. Дилэни, следуя указаниям Скипа, урезал ему дозу таблеток, и это подействовало. Уоллес походил на ходячего покойника, но его мозги бегали по рельсам строго по расписанию. Он вполуха тешился мыслью придушить Дилэни, подвесить его за пятки. Настроение портило лишь то, что терапия назначена только на четверг. Возможно, он ненавидел терапию даже сильнее, чем бедная вопящая Хелен.

Детектив Адамс явился без предупреждения и присоединился к Уоллесу на садовой террасе, за стеклянным столиком с сиротливо торчащим зонтиком. Адамс, как показалось Уоллесу, походил на реального копа – то есть одевался как детективы из убойного отдела в телевизионных драмах. На нем было серое шерстяное пальто под цвет седеющих прядок в волосах. Этакий квадратно-гнездовой мужик, крепкий и добродушный, хотя было ясно, что добродушие это – наигранное, сугубо для налаживания контакта. Его каменный взгляд был слишком красноречив для того, чтобы иллюзия радушия жила долго. Он скользнул взглядом по почти пустой бутылке возле локтя Уоллеса.

– Приветствую, мистер Смит, вы все лучше выглядите при каждом моем заходе. А если серьезно, холодно же. Уверены, что вам стоит тут рассиживаться? Подхватите пневмонию или еще чего. У меня тетка в Джерси живет. Пару лет назад чуть не отдала концы.

– От пневмонии?

– Нет, рак груди. От пневмонии умер ее двоюродный брат. Работал в доке…

Уоллес курил сигареты «Шайенн» без фильтра в своем самом роскошном, тигровой расцветки халате. Ноги у него посинели, как вчерашняя рыба. Зубы лихо стучали.

– Только подумаешь, что весна уже пришла, как зима возвращается и бьет по яйцам. Со всей дури – напоследок, а?

Детектив Адамс улыбнулся.

– Как вообще дела? Ваш тазобедренный?..

– Получше, полагаю. Кости срослись, говорят. А болит все еще адски.

– Как супруга?

– Родители Хелен злятся. Хотят, чтоб я отправил ее в Аризону, оплатил пансион. Они… да, короче, полный швах.

– Понял. А вы планируете?

– Что планирую?

– Отправить ее домой.

– У нее полно родни на юго-западе… чертова прорва родни. – Уоллес прикурил новую сигарету, несколько раз промахнувшись мимо огонька.

– Может, отправить жену в Аризону – это хорошая мысль, мистер Смит. Ну, привычная обстановка, знакомые лица – глядишь, и очнется. Никогда не знаешь.

Уоллес затянулся.

– Пошли они. Что у вас нового, детектив?

– Да ни хрена, что в нашем деле обычно и бывает. Решил вот выйти на связь с вами и проверить, не всплыли ли какие детали после нашей последней беседы.

– А когда это было?

– А? Сейчас, дайте глянуть. – Адамс раскрыл блокнот. – Недели три назад. Но вы не помните?

– Теперь помню, – сказал Уоллес. – Я все еще немного путаюсь, понимаете. Башка слегка ватная.

– Ага, – Адамс улыбнулся ярче прежнего. – Я в молодости боксировал. Понимаю, о чем вы.

– Вы говорили с Дилэни? Дилэни – самый надежный свидетель. Видел все.

– Я говорил со всеми. Но, если уж быть совсем точным, Дилэни не видел всего на сто процентов. Не так ли?

– Дилэни застрелил лошадь.

– Да, я видел гильзы. Отменная реакция в стрессовой ситуации.

В каждой их беседе таилось это странное подспудное напряжение. Подозрение как бы есть, но как бы не оформилось до конца, вот и журчит тихонечко, как потаенный ручеек.

– Знаете, детектив, а мне вот интересно, – сказал Уоллес. – Вы думаете, это я раскроил ей голову кувалдой, или как?

– А потом сломали себе бедро и каким-то образом избавились от орудия до того, как мистер Дилэни появился на месте? О, я вовсе не склонен думать в таком ключе. Дело меня беспокоит, вот и все. Как заноза в одном месте, хе-хе. Мы тщательно осмотрели место. И… без туши лошади мы, можно сказать, в тупике.

– А, так вы думаете, это Дилэни. – Уоллес кивнул и затянулся. – Думаете, мы с Дилэни заодно. Вдруг мне нужны были деньги Хелен? Ой, но ведь у меня и своих полно. Дайте-ка подумать, я придумаю мотив. – Он хмыкнул и прикурил новую сигарету от догорающего окурка.

Юмор Уоллеса, должно быть, оказался заразным. Детектив Адамс криво усмехнулся. Он поднял свои массивные полицейские руки.

– Мир, мистер Смит. Ничего подобного. Улики были кристально ясны – та лошадь, куда бы она ни делась, вас двоих чуть не угробила. Повезло еще, что так обошлось.

– Я не чувствую себя везучим, детектив.

– Наверное, нет. Моя проблема в том… ну, черт побери, это даже не проблема. В том, что с вами случилось, есть что-то странное, мистер Смит. То место, куда вы пошли, – оно же в принципе странное. Не так-то легко забыть этот хренов сарай, особенно когда прочесал его в поисках улик от стены до стены. Не так-то легко… Эти хреновы столбы – просто какая-то фантасмагория. Больное дерьмо.

– Не надо, – сказал Уоллес. Он не хотел думать о столбах, капканах или граффити. От этих образов у него все внутри переворачивалось.

– В последнее время у меня такое чувство, будто кто-то активно вмешивается в мое расследование.

– Пожалуйста, не надо, – громче сказал Уоллес.

– Мой рапорт изменили, мистер Смит. Понимаете, что это значит? Кто-то просто залез в файлы и переписал части документа. У нас в департаменте такого не бывает. Никогда.

– Черт возьми! – Уоллес грохнул кулаком по столу, бутылка жалобно звякнула. Разум рывком вернулся в тот сарай, где он на несколько секунд пришел в себя – и вот уже Хелен валяется рядом с ним в грязи, темная кровь пульсирует на ее обнаженном мозгу, вздымается в такт сердцебиению. Он закрыл глаза. – Извините. Я не могу говорить об этом. Я не люблю думать о том, что случилось. Я делаю все, чтобы не думать.

– Не обижайтесь, но я должен спросить. – Адамс был непробиваем, как андроид или хороший телемаркетолог. – Вы случайно не участвуете в какой-нибудь секте? Богатые люди, бывает, иной раз со скуки впутываются в такое… во что не стоило бы. Я такое видывал. В этих краях подобные истории – не редкость, поверьте.

– Подобные истории в Америке есть везде – куда ни плюнь, детектив. Вы бы спросили у тех, кому принадлежит та собственность…

– У Чоутов. Прямого хозяина зовут Морган Чоут.

– Да. Вот у него попробуйте дознаться обо всех этих сектантских выкрутасах.

– Поверьте, если бы открылось, что он – племянник Антона Лавея или кого-нибудь подобного, я бы с радостью ухватился за этот след. Сразу бы все проблемы решились. Но участок Чоутов три года как экспроприировали за долги. Сейчас право собственности – у одного застройщика из Сноквэлми [40]. Этот парень вообще ничего не знает – он приобрел участок на аукционе и ни разу его не посещал. Кто угодно мог там ошиваться.

Уоллесу было глубоко плевать на то, кто и что там творится; он был просто благодарен, что этот сарай вскорости сровняют с землей.

Детектив Адамс помолчал. Потом продолжил – тихо, как заговорщик:

– Странные дела творятся, мистер Смит. Как я и сказал – мы тщательно проверили всю вашу историю. Фамилия Смит кое-что весит в этих краях, уверяю вас. Мой босс оторвал бы мне яйца, если б я к вам цеплялся попусту.

– Да ладно, мой папаша больше не сенатор. И я уж точно не его любимый сын.

– Я просто прорабатывал версии, понимаете…

– Я понимаю, детектив. Черт, даже с яблони Кеннеди падали гнилые яблоки. Верно?

– Уверен, вы – не гнилое яблоко. Вы вроде бы добропорядочный гражданин. Платите налоги, нанимаете местных, жертвуете на благотворительность.

– Не забывайте, я пять лет подряд жертвовал на «Полицейский бал».

– Это, конечно, проходит по разряду налогов, – но, поверьте, стоит того. И если вдруг вам реально интересно мое искреннее мнение, я уверен, что вы действительно оказались в том сарае по чистой случайности. Вы – жертва. Но я пока не вижу целостной картины. Если есть что-то, о чем вы мне не рассказали, если вы вдруг что-то видели… Что ж, я был бы признателен за любую помощь.

Уоллес поднял голову, внимательно оглядел Адамса. Коп был потрепан: выпученные глаза в сетке красных жилок, нервный тик, щеки жесткие, как мочалка. Одеколон Адамса перебивал кислый мускус крепкого алкоголя. Одежда на нем была страшно мятая, будто он в ней спал.

– Насколько я понимаю, все кончено, – промолвил Уоллес. – Я просто хочу жить свою жизнь дальше.

– Я понимаю, мистер Смит. У вас есть мой номер. Думаю, вы знаете, как быть, если вдруг что. – Детектив встал, вгляделся поверх ухоженного ландшафта в лес. Павлин расхаживал взад-вперед. В далеком прошлом павлинов разводил эксцентричный сосед, но нынче разорился, и все его питомцы сбежали в дикую природу. Пережившая это немногочисленная популяция обитала в лесу. Птица двигалась как заводная игрушка – взад-вперед, взад-вперед. – А сделайте-ка мне еще одолжение… будьте начеку, мистер Смит. Будьте предельно осторожны. Этот мир к нам не так уж и добр.

Уоллес смотрел, как Адамс забирается в коричневый седан и уезжает с осторожностью пожилой дамы. Замигали стоп-сигналы, Адамс высунулся из окна, и его, кажется, вырвало.

Дневной свет после этого быстро угас.

5

Уоллес натянул самый свободный костюм из своего гардероба – что было нетрудно, учитывая, сколько фунтов с него сошло за долгую реабилитацию; завязал галстук, плеснул на лицо одеколоном и, прихрамывая, спустился вниз, к бару, где налил себе двойной скотч со льдом. Опрокинул его – и решил, что на посошок можно еще один. Пот катился градом, рубашка липла к пояснице и бедрам. Казалось, он потеет беспрерывно, словно весь его дом обратился в гигантскую сауну. При этом Уоллес неизменно выкручивал термостат до такой степени, что изо рта шел пар.

Боль подтачивала его, лишала воли. Он подавил желание проглотить парочку тяжелых таблеток из кармана пиджака – обещания надо держать. Потом, слегка пошатываясь, прошел в вестибюль с гранитными плитами, мраморной статуей какого-то безымянного греческого борца и люстрой на черной цепи – громоздким каскадом хрусталя, будто бы прямиком из бального зала трансильванского замка или обреченного океанского лайнера. Там он застал Дилэни и доложился о своем состоянии. Дилэни критически оглядел его, смахнул пылинку с плеча, поправил галстук, пока Уоллес промокал лицо шелковым, с монограммой, платком – одним из тех, что надарили на дни рождения и Рождества в прошлые годы. Пот все равно ручьями струился со лба и шеи, и Уоллес умирал от жары в своем красивом костюме.

Наконец Дилэни открыл входную дверь и проводил его к машине. Воздух был холоден и отдавал смогом с дальнего шоссе. Дилэни завел двигатель и повез его через погруженные в сумрак проселки в Олимпию. Они пересекли новую улицу, Четвертую авеню-бридж, с ее необычно широкими тротуарами и фальшивыми фонарями в стиле газовой эпохи. Фонари горели тусклым, небывало уютным светом. Путь в центр продолжился мимо темных витрин и запертых дверей, к шикарному ресторану под названием «Марлин». «Марлин» был стар, как сама идея коммерции, и оставался главным местом собрания взыскательных светских львов с тех пор, как почтенный отец Уоллеса занимал пост младшего сенатора и водил сюда лоббистов и коллег-законодателей, угощая их виски с содовой и обсуждая взятки.

Все уже ждали внутри, за столиками, освещенными свечами, в нише у дальнего конца огромного лакированного бара. Люди, раскрасневшиеся от мартини, бурбона и коктейлей, вставали, чтобы пожать ему руку, хлопнуть по спине или просто обнять, и от них разило выпивкой, духами, лаком для волос и сигарами. Все они говорили слишком громко, толпясь вокруг него. Джонсоны и Штайнеры явились единым фронтом, что имело смысл, потому что столько их детей переженились между собой, что было крайне трудно определить, где кончаются ветви и начинаются корни соответствующих семейных древ. Явились Барбара и Майкл Коттеры; Мэл Редфилд, экс-лауреат «Поэтической премии» из Калифорнии; старик Блум, бывший член городского совета, и его племянник Реджис, табачный лоббист, извечно терший глаза и жаловавшийся на вред пассивного курения; Скип Арден, изображавший Джона Хьюстона в роли «Человека с Юга» [41] в костюме цвета ванили, сшитом вручную легендарным гонконгским портным; Джейкоб Уилсон, недавний наследник всего состояния Уилсонов, не уступавший Скипу если не во вкусе и остроумии, то в объеме талии и словоохотливости, и телохранитель Джейкоба, Фрэнк, смуглый мужчина в кожаной куртке пилота – он сидел у бара вместе с Дилэни и делал вид, что его ничто не интересует, кроме одинокого бокала лагера «Роллинг Рок», растянутого на весь вечер; Рэнди Фримен, с безумными глазами за очками без оправы, одетый в ужасно мятую рубаху поло, джинсы хаки и сандалии, и его милая, чопорная жена Дженис; близнецы Дженсоны из Белвью, Тед и Рассел, работавшие в отделе по связям с общественностью «Майкрософта» – гладкие, как мед, и скользкие, как угри; Джерри Примус, «наемный стрелок» Уоллеса в юридических вопросах, вдвое глаже и скользкий, как все братья Дженсоны вместе взятые и помноженные на два; пара молодых незнакомых ему женщин с пышными прическами, в откровенных платьях, сверкающих драгоценными украшениями, какие в магазине Мэллоя на Стэйт-авеню могли сдавать напрокат на вечер; Уоллес забыл их имена сразу, как услышал, и решил, что они, наверное, охотятся за кем-то из неженатых. А вот и сам дорогой папаша вынырнул из толпы, чтобы поцеловать его в щеку и буркнуть: ну, как ты? Уоллес заглянул через плечо Долтона Смита, пересчитывая лица, и насчитал еще полдюжины незнакомых – может, это «свеженькие» прихлебатели, а может, его мозги все еще сбоят. Он решил не рисковать, нацепил самую широкую улыбку кинозвезды для всех присутствующих и понадеялся продержаться до конца на чистом блефе.

Скип взял на себя руководство мероприятием, звякнув своим бокалом с шампанским, чтобы привлечь всеобщее внимание. Он предложил тост за способности Уоллеса к восставновлению, за всеохватную поддержку и за его дальнейшее быстрое выздоровление, на что все собравшиеся воскликнули: «Браво, браво!» и выпили. Никто не упомянул Хелен. И все же она сидела среди них. Уоллес, водворившийся во главе стола, как король, с самыми верными советниками, Скипом и Рэнди, по правую и левую руку, видел ее тень везде. Например, на лицах гостей, улыбавшихся слишком весело, а затем с отчаянным усердием опускавших взгляды к своим тарелкам с семгой и печеной картошкой со сметаной. Или в сочувственных взглядах, заслоняемых резво поднимаемыми бокалами с вином. Или в профилях приватно шепчущихся о чем-то, прикрыв губы ладонями, соседей. В таких конспиративных трюках явно не было нужды. Усталость Уоллеса и глубоко укоренившаяся в нем апатия исключали любые несдержанные выпады, а громогласная дикция Скипа милосердно заглушала детали.

Уоллес был уже изрядно навеселе. Он потягивал свой напиток и ковырял праздничный ростбиф, стараясь казаться хотя бы тенью своего прежнего общительного «я». Дело шло своим чередом, пока не подали пятую или шестую порцию выпивки и Мэнни Штайнер не завел шарманку о Вьетнаме и об инфильтрации французских и американских мануфактур в традиционные аграрные культуры коренных народов. Уоллес вдруг испугался, что может выкинуть что-либо опрометчивое. Он отложил свой сверкающий нож, ухмыльнулся и велел Мэнни придержать мысль. Поднялся на ноги, чудом не опрокинув груду пустых тарелок и полупустых бокалов, и направился в туалетную комнату в глубине зала, где наверняка должно быть темно и тихо. Дилэни, бдительный, как сторожевая собака, повернул голову, затем встал, чтобы последовать за ним, и замер под взглядом Уоллеса. Уоллес задержался у входа в мужскую комнату, прошаркал мимо и толкнул тяжелую металлическую дверь, ведущую в переулок. Пожарный выход открывался на узкую грязную улочку и безликую заднюю стену мебельного магазина Госсена. Натриевый фонарь освещал мусорный бак и кучу черных мешков с отбросами, сваленных у подножия металлической лестницы. Уоллес обмяк у перил, нащупал сигареты, прикурил почти судорожно. Сквозь стену глухо пульсировали ресторанные шумы. С водостоков капала вода, изредка где-то за несколько кварталов доносились автомобильные гудки, визжали шины, и смеялась женщина – высоко, безумно; брачный крик безнадежно пьяной самки.

Он докурил первую сигарету и начал вторую, и уже почти пришел в себя, когда кто-то окликнул его.

– Эй. – Голос плыл из самых густых теней переулка. Сиплый; из-за акустики асфальта и бетона половая принадлежность была неясна. – Эй, мистер.

Уоллес затянулся и вгляделся в темноту. Мышцы шеи и плеч свело судорогой. Рука дрожала. Он открыл рот, чтобы ответить этому странному, приглушенному зову, и не смог произнести ни слова. Горло перехватило. Но из-за чего? Чутье подсказывало: где-то вблизи таится опасность. На периферии сознания зажглись аварийные маячки. Некая особая черта голоса, его интонация и ритм, воскрешали воспоминания об охоте на тигров в высокой траве в Индии, о том, как он продирался, словно Писарро [42], сквозь перуанские джунгли по следу ягуаров – и о том, как звери охотились на него самого.

– Мистер. – Голос был уже близко. – Я вас вижу. Пожалуста. Пжалста. – Последнее слово было озвучено с явно наигранным акцентом, пародией на азиатский диалект. За этим последовал низкий, свистящий смешок. – Пжалста, мистр. Вы отгрохали целый отель на моем рисовом поле, мистр.

Уоллес уронил сигарету. Он повернулся и нащупал ручку двери, она была скользкой от конденсата. Он нажал изо всех сил – ручка не поддавалась. Заперто. Вот же сукина дочь! Он привалился к двери, лицом к переулку, и вцепился в трость, проклиная себя за то, что поленился и постеснялся взять один из своих револьверов (после травмы он никуда их более не брал – вес кобуры оттягивал плечо). Сердце колотилось тяжело и глухо. Он судорожно глотнул воздух.

Натриевый фонарь мигнул и погас.

– Мистр Смит. Куда вы уходите, мистр Смит? – Кто-то стоял через дорогу, частично скрытый углом здания.

Господи Иисусе, что это на нем надето? Уоллес не мог разглядеть деталей, потому что все тонуло в разных оттенках черноты, но фигура казалась очень высокой и широченной – и это впечатление от нее, несомненно, только усиливал причудливый головной убор, что напоминал митру или ведьмовский колпак. Опьянение и ужас Уоллеса отступили в одно мгновение чудовищного прозрения. Перед ним высилась фигура из его лихорадочных снов – жуткий, закутанный в балахон призрак, бродивший по его поместью. Фонарь подмигнул и погас, и Уоллес будто оказался в холодных черных застенках. Он завел руку за спину и начал слабо хлопать по двери левой ладонью.

– Уолли. Очень приятно познакомиться с тобой лично. – Голос исходил откуда-то возле ноги Уоллеса, и легко было представить дряблое, безумное лицо, скалящегося в щель между ступенями. – Тебе уже страшно? Тебе страшно, милый? Не бойся… Босс. Сейчас будут торт резать.

Уоллес хлопал по двери, все хлопал и хлопал. Это было так же бесполезно, как стучать по борту линкора. До него донесся прогорклый запах – вонь гниющей плоти и чернеющей в чреве крови.

– Ч-чего ты хочешь?

– Показать тебе кое-что красивое.

– Я… я не заинтересован. Денег у меня с собой нет.

– Отец видел тебя в тот день. Что Отец видит, то Он желает. Он желает тебя, дорогой Уолли.

У Уоллеса внутри все оборвалось.

– Кто ты?

Незнакомец рассмеялся – низкий, влажный смешок нездорового удовлетворения.

– Я? Я колдун. Тень Томми Тьюна [43], левая рука Дьявола. Один из наследников Земли. – Что-то заскрежетало по ступеням. Ногти, возможно. – Я копаю ямы, я открываю двери. Я здесь, чтобы впустить тьму. – Запах стал резче. Раздувшиеся кишки, оставленные преть в парниковой жаре; городская скотобойня в июле – вот что могло так смердеть. Зажужжали на стонущей ноте мухи. Мухи были повсюду, внезапно. – Он живет в трещинах, Уолли. В тех, что проходят через все. В трещинах между вчера и завтра. Заползи в темноту, и Он там – ждет тебя…

– Послушай, я… просто оставь меня в покое, ладно? Ладно? – Уоллес смахивал мух с волос, с губ и носа. – Не доводи меня, парень.

– Женушка твоя уже встретила Его, и ты тоже встретишь. Все встретят Его в свой срок. И будут орать гимн того темного восторга, что Он несет.

Уоллес рванулся и ткнул тростью в сторону голоса, попав во что-то податливое. Трость вырвали у него из пальцев с такой силой, что на руке лопнула кожа и пошла кровь. Уоллес споткнулся, и его предательский тазобедренный сустав дал слабину. Он упал на колени, ободрав их о решетку водостока. Боль взметнулась от бедра и впилась в глаза – не совсем как при переломе, но больно было, Господи, еще как. Пальцы сомкнулись на его запястье и рванули вниз, распластав его по земле. Рука оказалась огромной и невероятно сильной, и Уоллеса пригвоздило ею; собственная конечность оказалась натянута до громкого щелчка в плечевом суставе, щека прижата к холодному металлу решетки. Его догорающий окурок тлел в нескольких дюймах от глаза. Мокрые, жадные губы прижались к его ладони. Язык был холодным и большим, как нелепо раздувшийся слизень. Он лизал Уоллеса меж пальцев, втягивал его пальцы себе в бездонный рот.

Уоллес бился и мычал, как подстреленная корова. Зубы царапнули его – они могли бы отхватить пальцы по сустав, судя по их размеру и остроте. Какой-то великан, каннибал из неолита, ласкал его руку. Затем рука скользнула глубже, зверь заурчал и сглотнул, и рот мягко сомкнулся на его предплечье, на локте, и это было невозможно, пищевод чудовищной твари никак не мог сдавить его бицепс с такой силой, чтобы кости затрещали, невозможно, чтобы его пожирали живьем прямо на улице, чтобы он исчез в чреве великана…

Мир качнулся, теряя фокус.

Дверь с грохотом распахнулась, свет и музыка хлынули из ресторана.

– Босс, они хотят резать торт… Босс! Что с вами? – Дилэни опустился рядом с ним на колени и перевернул его.

Уоллес прижал скользкие пальцы к груди на костюме и рассмеялся истерически.

– Я уронил трость, – сказал он.

– Вы что тут делаете? – Дилэни схватил Уоллеса за предплечья и поднял на ноги. – Вы в порядке? О, господи, да у вас же кровь идет! Ничего не сломали?

– Вот, захотел воздухом подышать… Я в полном порядке. – Уоллес слабо улыбнулся и украдкой глянул в переулок, торопливо вытирая лицо левым рукавом. Фонарь все еще не горел, а клин света из открытой двери далеко не проникал. Он подумал было выложить все начистоту. Дилэни вызвал бы копов, и копы нашли бы… что? Ничего, а потом спросили бы, не пора ли показать рецепты, и, вероятно, поинтересовались, стоит ли смешивать демерол с десятью разными видами алкоголя. И, кстати, а что на самом деле случилось в том сарае? Давайте, мистер Уоллес, расскажите нам. – Правда, в порядке. Просто поскользнулся.

– Поискать вашу трость? – Дилэни заозирался по сторонам.

– Нет! Я, э-э, сломал ее. Дерево хлипкое.

– Хлипкое дерево! Знаете, сколько я за нее отдал?

– Нет, правда. Я замерз. Завтра купим новую.

Дилэни, похоже, не поверил.

– Сломалась, говорите?

– Ага. Пошли, Ди. Давай уже догуляем эту вечеринку, а?

– Вот это дух, мистер Смит. – Дилэни поддержал его – и больше ничего не сказал, но Уоллес заметил, что руку из кармана он так и не вынул, пока они не оказались внутри, в безопасности, среди друзей.

6

Остаток вечера тащился, разваливаясь на куски, как старый, жалкий Гектор, влекомый силком за колесницей Ахиллеса. Когда Уоллес наконец-то оказался дома, выгруженный из машины, он рухнул в кровать и заснул, прежде чем Дилэни погасил свет.

Уоллесу приснилось, что он снова занимается любовью с Хелен.

Они лежали на каменистом уступе над стадионом «Сан-Девил», на колючем одеяле в стиле навахо, и трахались, как звери. Близились сумерки, стадион уже опустел. Хелен что-то бормотала в одеяло. Уоллес потянул ее за хвост волос, приподнимая ей голову, потому что ему в этом ее бубнеже почудилось знакомое слово – а может, и целая фраза. Что-то мрачное, гортанное. Его страсть остыла, превратившись в чугунную болванку в животе. Ночной воздух стал горьким, лучи звезд в небе – острыми.

Хелен металлическим голосом произнесла:

– Есть такая дыра, какую никому не под силу заткнуть.

Уоллес проснулся рывком, сел с выпученными глазами, жадно ловя ртом воздух. Часы показывали 3:39 утра. Он встал с кровати, щелкнул лампой и обмяк в ее колоколе тусклого света, прижимая правую руку к груди. Рука была плотно забинтована и чесалась. Очертания спальни казались слегка искаженными – оконные рамы и дверные проемы слишком узкие и острые. Пол леденил пятки. Лампочка с шипением лопнула, чуть не остановив ему сердце, и тьма хлынула внутрь, как черная вода, заливающая грязный след от ботинка.

Он чувствовал себя незваным гостем в собственном доме.

Дилэни стоял на кухне, ел бутерброд над раковиной. Он был раздет по пояс.

– Хотите, и вам сделаю, Босс? – спросил он, когда Уоллес вошел, босоного шлепая. Дилэни проживал в старой сторожке садовника, но пользовался дубликатом ключа, чтобы приходить и уходить, когда вздумается. Уоллес подумывал попросить его переехать в гостевую комнату на первом этаже дома, но побоялся показаться чересчур навязчивым. Да и Дилэни тихим соседом не слыл – водил к себе женщин из клубов, мог врубить тяжелую музыку погромче. Нет, лучше оставить этого парня на длинном поводке.

Уоллес отмахнулся, неловко налил себе левой рукой стакан молока, плеснул туда рому из припасенной на черный день бутылки в ящике. Он держал стакан дрожащими пальцами, разглядывая склизкие пузыри, прежде чем они скользнули в рот; налил еще. Прислонился к холодильнику, обшитому нержавейкой. Кухня была спроектирована для профессионального использования – Бет одно время держала в штате шеф-повара. Это было в те дни, когда дом Смитов был эпицентром коктейльных вечеринок и официальных банкетов. Не раз сюда заявлялся и мэр со свитой. Если к тебе захаживают такие люди, лучше держать собственного повара. Теперь для Уоллеса готовил Дилэни. Дилэни – король бутербродов.

– А это откуда? – Уоллес кивнул на бугристый рубец на ребрах Дилэни.

Дилэни сполоснул тарелку под краном.

– Я был довольно драчливым ребенком, – сказал он.

– Но сейчас-то ты само благоразумие?

– Де-Мойн – суровый город, Босс. И все мои друзья были суровыми пацанами. У нас была своя банда, и хлопот мы доставляли немерено. Люди от нас натурально страдали.

Уоллес знал о досье Дилэни, о его криминальном прошлом, о тюрьмах, где он побывал. Знал все это в общих чертах, но никогда не лез в прошлое Дилэни, не докапывался до конкретных деталей. На таких ребят лучше не давить. Но теперешняя откровенность его не удивила. Это было вполне в натуре Дилэни, и во многом поэтому Уоллес нанял его, когда инвестиционные деньги начали привлекать много нежелательного внимания. Дилэни точно знал, как управляться с людьми, доставлявшими Уоллесу неприятности.

Дилэни сел на табурет, скрестив руки. Он уставился на черное окно, отражавшее лишь искаженные очертания комнаты и ее изможденных обитателей.

– Большинство наших сели или умерли. Кто-то пил по-черному, кто-то кололся. У всех были стволы. Меня впервые подстрелили, когда мне было шестнадцать. Мы наехали на бильярдную в южной части – я, Лонни Чавес и Руби-Фараон. Какой-то тип выскочил, как чертик из табакерки, и всадил мне в грудь две пули тридцать второго калибра. В больницу нельзя было, так что Руби и Чавес загрузили меня в «кадиллак» и отвезли в поле. Папаша Чавеса был армейским санитаром; Чавес спер у старика кое-какие лекарства, сделал мне операцию прямо там. – Невысокий, но крепкий мужчина покачал головой и позволил себе кривую усмешку. – Совсем как в старых ковбойских киношках. Их вечно крутили по субботам в моем детстве. Чавес прокалил нож на зажигалке «Зиппо», Руби плеснул мне на грудь кентуккийского бурбона. Боль, скажу я вам, Босс, была адская. Чавес прятал меня в курятнике, пока все не утихло. Я был очень слаб, он меня кормил. Перевязки делал, носил комиксы и сигареты. У меня никогда не было брата.

– У меня тоже, – сказал Уоллес. – Мой был слишком мал, и я уехал из дома, когда он еще из пеленок не вылез. Но, если честно, я всегда думал о тебе как о сыне.

– Нет, мистер Смит, вы мне не отец. Вы слишком богатый, чтобы быть моим папашей. Но одно у вас с ним общее – любовь к молоденьким. Мой тоже этим страдал, и вечно из-за этого огребал неприятности.

– Тот коп сегодня заезжал…

– Ага.

– Комок нервов, а не парень. Вроде как встревожен.

– Ну да.

– Ди, когда ты вошел в сарай, ты видел что-нибудь… ну, странное? – Уоллес замялся. – Кроме очевидного, я имею в виду. Эти ожоги у меня на спине – я все в толк не возьму, как я их получил. И куда делась лошадь?

Дилэни пожал плечами.

– В чем дело, мистер Смит? Коп вас тоже напугал?

– Чтобы перепугаться, мне нынче никакие копы не нужны. – Уоллес поставил стакан в раковину. – Куда делась лошадь, Ди?

– Я разнес ей башку, Босс. – Дилэни прикурил сигарету, передал Уоллесу, зажег еще одну и закурил сам, зажав ее между средним и безымянным пальцами, чуть прикрыв рот ладонью. В эпоху Бет в доме курить запрещалось. Теперь было уже все равно.

– Завтра вызови сюда мастеров, устанавливающих видеонаблюдение. Помнишь, как нам Сэвидж с этим надоедал – мол, камеры нужны? Сообщи ему, что я прозрел и созрел.

– Камеры, значит…

– Послушай, Дилэни. Я тут видел кого-то, кто шастает по ночам. Я подозревал, что это галлюцинации, и, может, так оно и есть. Но, может, кто-то из Чоутов ошивается рядом.

– Собаки б ему яйца оторвали.

– Я хочу поставить камеры. И точка.

– Ладно. Где?

– Ну… у ворот, само собой. У парадной двери. У бассейна. На заднем дворе. Сарай для инструментов мы не используем. Сэвидж может все оттуда настроить. Наверное, надо будет нанять охрану…

– Пару человек.

– Пару человек, верно. Сэвидж и этим может заняться.

– Это займет время. Несколько дней, как минимум.

– Да? Ну, чем раньше он начнет…

– Ладно. Это все?

Уоллес кивнул.

– Пока да. Я еще не решил. Спокойной ночи, Ди.

– Спокойной, Босс.

7

Билл Сэвидж из «Сэвидж и сыновья» явился до полудня следующего дня и поговорил с Дилэни о последних требованиях Уоллеса к безопасности. У Сэвиджа были серебристые, зачесанные назад волосы, загар гольфиста и безупречная улыбка, обнажавшая идеальные зубные протезы. Уоллес наблюдал из окна своего кабинета, как Сэвидж и Дилэни обходят территорию. Сэвидж делал пометки в наладонном компьютере, а Дилэни показывал на что-то пальцем. Это заняло около часа. Сэвидж уехал и вернулся после обеда с тремя фургонами, гружеными людьми и оборудованием. Дилэни зашел в кабинет к боссу и доложил Уоллесу обстановку. Ребята будут торчать здесь два-три дня, если все пойдет по плану. Билл Сэвидж снабдил его списком надежных кандидатов в охранники. Уоллес мутно кивнул. К тому часу он уже изрядно принял на грудь «Столичной» с синей этикеткой. Он сказал Дилэни, что полагается на его суждение.

– Нанимай кого хочешь, Ди. Скажи Сесилу, пускай оставит Хелен в покое на время. Меня уже тошнит от этих воплей.

– Она спит, Босс. Ей вчера вкололи успокоительное, она с тех пор без задних ног.

– А. – Уоллес потер глаза, и снова наступила ночь. Он сидел, развалившись в кожаном пилотском кресле, и смотрел на жестокие звезды и тени деревьев. – Ты должен что-то сделать, Уолли, старина. Должен. – Он торжественно кивнул сам себе, сделал еще глоток. Нашарил в темноте телефон и наконец умудрился нажать нужную кнопку быстрого набора большим пальцем. Лэнс Прайд из печально известного агентства «Прайд» говорил так, как будто и сам только что повстречался с бутылкой. Но довольно быстро протрезвел, когда понял, кто звонит ему в такой невообразимый час.

– Уоллес! Что стряслось?

– Я насчет того случая.

– Ага. Я так и думал. – И после почти тридцати секунд молчания Прайд сказал: – А что именно тебе нужно? Может, встретимся лично…

– Нет-нет, ничего такого, – сказал Уоллес. – Напиши мне биографию Чоутов. Вызнай о них все, вдоль и поперек.

Прайд мрачно рассмеялся и ответил, что это будет малоприятное чтиво на ночь; но он, конечно же, всегда готов.

– Мы нацелены на… кхм, возмездие? – Он навещал его в больнице, присылал цветы и все такое. В старые добрые времена, когда Уоллес развелся и еще не женился снова, ну а Прайд только начинал бизнес, они вместе посещали одни и те же сомнительные заведения и опустошили не один бар. Разумеется, если Уоллес хочет сатисфакции за то, что случилось с Хелен, нужно только свистнуть Прайду. Льготы для друзей, и все такое. Детектив не был специалистом по силовым методам как таковым, но имел репутацию человека усердного и умеющего приноравливаться. Еще до появления Дилэни Уоллес нанимал его, чтобы нарыть компромат далеко не на одного строптивого землевладельца и припугнуть парочку тех, кто чересчур оборзел. Прайд не церемонился с методами – и это качество делало его натурально незаменимым. «Я освежую твою кошку, не сомневайся» – таков был его рабочий девиз.

Уоллес поблагодарил его и повесил трубку.

Он уставился в темноту, чутко прислушиваясь к странным, прерывистым крикам из комнаты жены.

8

Неделя выдалась хлопотная. Во вторник заехал доктор Грин, посветил ему фонариком в глаза, пощупал пульс, задал кучу прямых вопросов и выписал два рецепта – на снотворное и валиум. Также доктор Грин погрозил ему пальцем и настоятельно рекомендовал вернуться к физиотерапии – Гессе, этот массажный монстр из клиники Дровера, наябедничал о том, что Уоллес ходит туда через пень-колоду. В среду больница прислала частную скорую за Хелен и увезла ее на ежемесячное неврологическое обследование. Домой она вернулась во второй половине дня с кардиомонитором на груди. Кейт сказала Уоллесу, что это все чистая формальность, просто хотят собрать побольше данных. Она улыбалась насквозь фальшивой улыбкой, говоря это, но он был благодарен ей уже за попытку приободрить.

Он сидел с Хелен по паре часов во второй половине дня, пока Кейт стирала, заправляла постель и заполняла кипы бумаг, нужных для документального оформления медицинского ухода за Хелен. Хелен теряла вес. Под ее пустыми глазами залегли круги, и от нее пахло болезнью – как от животного, перестающего есть, чьи внутренности потихоньку начинают отказывать. И еще эта трещина на ее лице… Первоначальный небольшой раскол удлинился, превратившись в увлажненную расселину. Уоллес с тошнотой пополам с зачарованностью смотрел на розовую, покрытую коркой вмятину, начинавшуюся у линии волос, заползавшую на правый глаз и уродовавшую скулу. У врачей не имелось объяснения этой ране или ее неуклонному распространению. Они взяли еще крови, провели еще сканирования, сменили одни лекарства и увеличили дозировку других, намекая в своей элегантной манере людей, привыкших сообщать плохие новости, что все это – чистой воды лотерея.

Тем временем люди в комбинезонах сновали по всей территории, монтируя камеры и сигнализирующие датчики, покуда Дилэни проводил собеседования с оравой кандидатов в охранники из агентства, рекомендованного Билли Сэвиджем.

Уоллес наблюдал за всем со стороны, прижав ухо к телефону, пока его подчиненные в Сиэтле и за границей докладывали ему о состоянии всех его разнообразных приобретений и инвестиций. Его команда справлялась вполне прилично, и он ловил себя на том, что мысли его ускользают к делам более насущным – защитить свое имущество от посягательств этой жуткой фигуры и докопаться до сути тайны Чоутов.

Инстинкты Прайда ничуть не уступали таковым у первоклассной легавой, так что он не обманул ожиданий Уоллеса. Детективу потребовалось всего-то три дня, чтобы разыскать очевидца истории – некоего Курта Брюнига из клана Брюнигов с Оттер-Крик.

– Чоуты – те еще фрукты, это точно. – Курт Брюниг вытер усы, отхлебнул ледяного чая. Это был кряжистый мужик с грубыми пальцами. Его имя было вышито на грудине замасленного комбинезона с правой стороны. Рабочий эвакуатор Брюнига был припаркован снаружи, прямо у окна их кабинки в кафе-мороженом «Ведерко счастья» в центре Олимпии. – Нечистоплотные людишки, если хотите знать. А, кстати, почему вы хотите знать, мистер Смит?

Череп Уоллеса гудел как футбольный мяч после долгого матча. Он содрал с коробочки аспирина пленку, размешал шипучку в дешевом пластиковом стакане. Проглотил лекарство, запил остатком содовой и вцепился в стол покрепче, пока внутренности не подкатили к горлу.

– Что-то не так?

– Как вам заведение?

– Нормально.

– Хорошо. А как вам чек, припрятанный у вас в кармане? Слушайте, я заплачу вам еще больше – но попрошу одного: мои дела – это мои дела. – Уоллес перехватил взгляд Дилэни у стойки – и Дилэни снова уставился на экран, где «Доджерс» громили «Ред Сокс».

– Ха, без проблем. – Брюниг добродушно пожал плечами. Водители эвакуаторов – это люди, имеющие дело с психами каждый день. – Чоуты… наше хозяйство было следующим, прямо у Оттер-Крик.

– Красивые там места, – сказал Уоллес. Он поставил на стол маленький диктофон и отрегулировал громкость. – Прошу, говорите погромче, мистер Брюниг. Не возражаете?

– Э-э, нет. Конечно. Так вот, они появились раньше нас, где-то примерно в 1895-м. Мой прадед разбил свой лагерь в 1910-м. Эти парни с самого начала были как кошки с собаками. Чоуты были евреями – ну, сами себя так представляли. Были у них там кое-какие странные обычаи, что не очень-то нравилось моим родственникам, учитывая, что мои были баптисты, и все такое. Не то чтобы мой прадед был кристально честным человеком, прошу заметить – насколько я знаю, свою землю он получил чистым жульничеством. И если еще пройтись по моему генеалогическому древу – думаю, наскребется немало пройдох. Родом мы из Оклахомы и Техаса. Те, кто остался, озолотились на скоте и нефти. А те из нас, кто подался на запад – ну, вы видите, как устроились. – Он кивнул на эвакуатор, вытер пальцы салфеткой. – Мой отец и его братья пытались заняться здесь фермерством. Тыквы, капуста. Несколько лет держали елочную ферму. Ничего путного из этого не вышло. Моя сестра унаследовала землю, когда отец умер. Она решила, что невелика ценность, и продала ее какому-то типу с Восточного побережья. Тому самому, что купил и участок Чоутов. Но эти Чоуты собрали манатки первыми. Еще в 83-м – сразу после того, как их дом сгорел. Ходили слухи, что кто-то из них напился и опрокинул керосиновую лампу. Уцелел только сарай. Как и у нас, к концу у них осталось негусто. Морган, он был там за старшего. Его дети, Хэнк и Шарлотта – они были уже средних лет, сейчас померли. Я их нечасто видел. Потом были эти еще, как их там… Джош и Тайлер. Я с этими двоими в школу ходил. Здоровенные парни. Играли в линии нападения в паре школьных команд, брали чемпионат штата.

– Насколько здоровенные, вы бы сказали? – спросил Уоллес.

– Ох, трудно сказать. Джош, он был постарше, самый здоровый. Под семь футов росту. И в ширину такой же. Телосложение кабана. Помню, столкнулся с Джошем на заправке – наверное, года через четыре после школы. Он был просто монстр. Я видел, как он грузил пятидесятипятигаллонную бочку в свой пикап – обхватил ее, прижал к груди и опустил на борт – как пушинку. Он переехал на Средний Запад, куда-то туда. Потерял работу, когда пивоварня накрылась. Тайлер, тот сейчас мотает срок в тюряге. Он был помощником шерифа в округе Терстон. Попался за соучастие в убийстве и порнографию. Помните эту шумиху про сатанинский культ, якобы орудовавший по всей Олимпии и Сентрейлии? Ну так вот, говорят, четверть департамента была в этом дельце замешана, хотя большую часть замолчали по приказу сверху. Его записали в тех неудачников, на кого повесили вообще все.

Уоллес не особо следил за тем скандалом. В те дни его внимание занимали две вещи – собственная строительная империя и дрязги развода.

– Что вы имели в виду под словами «нечистоплотные людишки»? – уточнил он.

– Я имел в виду, они натурально нечистоплотные. Не из разряда тех парней, у кого под ногтями вечно чернота от земли, потому что они берут свое упорным сельским трудом. Нет, от Чоутов всегда несло кровью, мочой и старой прелой грязью. Джош и Тайлер ходили в школу наполовину провонявшие мертвечиной – как будто все выходные забивали свиней, а потом даже не потрудились переодеться. Никто не хотел брать их грязные деньги, когда они расплачивались в магазине кормов. А что до дьяволопоклонничества – может, и правда, может, и нет. Обвинение в сатанизме было вроде как вишенка на торте, если можно так сказать. Глава семьи, Калеб Чоут, был ученым, окончил университет в Европе. В 1890-х это было большое дело, и местные относились к нему с подозрением уже из-за этого. Еврей и ученый? Это уж чересчур. Он работал с Теслой – ну, с тем электрическим парнем. Если я правильно помню, Тесла привез его в Америку работать в своей лаборатории, но они не сошлись характерами и рассорились, но я не знаю подробностей. Еще один странный факт, понимаете? Вскоре поползли слухи, что старик Чоут разграбляет захоронения на кладбище «Оддфеллоуз» и проводит противоестественные эксперименты на фермерских животных и китайцах. У нас тут была целая община этих китайцев, и они были не в почете, так что никто особо не бесился, если кто-то из них пропадал без вести или что-то в этом роде. И немало их пропало. Власти утверждали, что они перебрались в Сиэтл и Такому, где были крупные китайские общины, или что они уплыли обратно в Китай и просто забыли о том сообщить, или что они сбежали и погибли, бродя где не надо. Тем не менее – слухи ходили, и к тому времени, как приехал мой прадед, ферма Калеба Чоута считалась местом, куда лучше даже не соваться, если ты добропорядочный христианин. Конечно, этим не ограничилось. Кому-то взбрело в голову, что Чоут – волшебник или колдун, что он из длинного рода чернокнижников. Были такие, как Тиги с Уоддел-Крик и Баккеры с восточных Ноб-Хиллз, что божились, будто он мог гипнотизировать человека, просто посмотрев ему в глаза, что он умел летать, что он скармливал тех китайцев демонам в обмен на… ну, тут все как-то разваливается. У Чоутов ничего не было, кроме земли. Когда я был пацаном, они были жуть как бедны – до состояния убогости, в полном упадке. Если Старый Ник [44] и заключил с ними сделку, то, судя по всему, конкретно их продинамил. А вот насчет полетов – тут интересно, потому что моя сестра и ее парень, Вули Кларк, клялись, что видели, как Джош левитировал, прямо как эти йоги с Дальнего Востока. Клялись Иисусом, что видели это своими глазами в лесу за школой, когда они там миловались. Но, черт, не знаю. Моя сестра, она немножечко с придурью – так что непонятно, что она видела, а что нет… Меж нами, Брюнигами, и этими Чоутами, неприязнь тлела годами – Калеб еще в сороковых дуба дал, но семьи продолжали драться. В основном из-за земли. Их свиньи доставляли проблемы, не раз забредали на нашу территорию и вытаптывали бабушкин огород. Дети с обеих сторон любили ввязываться в драки, мутузили друг друга при каждом удобном случае. Думаю, взрослые тоже подобного не гнушались. Мои дядья подрались с какими-то Чоутами в «Счастливом барсуке»; им всем потом сказали, что у них пожизненный запрет туда заходить. А дядя Клевер отмотал месяц в окружной тюряге за то, что огрел одного парня стулом по башке.

– Так вы замечали что-нибудь необычное? – спросил Уоллес.

– В смысле, было ли дело с Тайлером единичным случаем, или старые слухи сплошь правдивы? Может, у нас по соседству была самая настоящая ведьмовская шайка? – Брюниг покачал головой. – Ну, кое-какие странности случались, не спорю. Только все сложнее, чем просто ведьмы.

– Сложнее?

– Именно так. Посмотрите на историю – заметите, что среди Чоутов водились вполне себе умные люди. Странное ведь дело – блистать умом и притом всю жизнь торчать на ферме, правда? Кучка чертовых монахов-затворников с золотыми мозгами – ну, верится с трудом, если честно. Вот хотя бы сын Калеба, Морган, он владел землей, пока они ее не продали – он точно был затворником, никто его никогда не видел, но я слышал, что он был астрономом, написал книгу или что-то в этом роде. Потом еще Пол Чоут – Доктор Жуть, дети его так звали; он преподавал физику в Эвергрине в семидесятых и проводил какие-то исследования по заказу НАСА. Но он даже не был самым умным из выводка. Мы знали по меньшей мере еще троих из этих ребят… черт, тот же Джош в школе слыл гением. Он просто терпеть не мог уроки. Скучно ему было. Я вот всегда думал, что с ними контакт установили пришельцы. Поэтому они все такие странные были.

– Да ладно, – произнес Уоллес.

– Нет, сэр. Вы что, сядете тут и будете мне говорить, что не верите в НЛО? Двадцать первый век на дворе, приятель. Вам бы Карла Сагана почитать.

– Вы читали Карла Сагана?

– А что, если я вожу эвакуатор, так я сразу тупой? Почитайте Сагана. Во вселенной до фига всего странного творится.

– Ладно, ладно, – сказал Уоллес. – Расскажите мне про пришельцев.

– Как я уже сказал, дело уходит корнями в самое начало, если присмотреться. В первые десять лет после приезда Калеба Чоута люди начали сообщать о всяких чудесах. Например, люди-козлы в районе Уоддел-Крик, двухголовые телята, огни над Капитолийским лесом – и самолетами это тогда не объяснишь, их тогда просто не было. Люди видели НЛО, парящие над полями Чоутов, месяц за месяцем в 1915-м и 1916-м годах, как раз когда в Европе пахло жареным. Кое-что есть в газетах, кое-что записано в полицейских бумагах, и у частных лиц, в библиотеке. Это как головоломка. Находишь кусочек там, кусочек сям, и довольно быстро вырисовывается картина. Короче, все это продолжалось и в пятидесятые, и в шестидесятые, но к тому времени всю страну уже трясло от летающих тарелок, так что власти списывали все на массовую истерию. Пропажи тоже продолжались, только теперь это были не китайцы – китайцы к концу сороковых смотались в места получше. Не-а, теперь это были в основном обычные богобоязненные горожане. Не поймите меня превратно – речь тут идет не о целых автобусах, набитых экскурсантами. Трое-четверо детей, парочка жен, лесничий, парень из федеральной службы государственной статистики – из тех, что ведут перепись населения. Ну и несколько приезжих, да. Бесследно исчезнувших бомжей у нас тоже гораздо больше положенного, но вы же понимаете, до этих бедолаг никому нет дела. Эти исчезновения – все редкие, все разбросаны по времени. Как будто кто-то чертовски осторожничал, когда всех этих людей похищал – чтобы местные ненароком не всполошились. Конечно, в детстве меня жутко интересовала всякая чертовщина, я постоянно доставал отца вопросами. Кое-что я из него вытянул; остальное добыл сам, как один из братцев Харди [45]. Скажу я вам, мой отец, если мог, вообще не говорил о Чоутах; он плевался, когда кто-то их упоминал. Мы с сестрой набрались нахальства и залезли прямо в их грязное белье. Мы даже шпионили за ними. До смешного часто к ним наведывались гости из города. Богатые люди. Даже важные шишки из Капитолия за каким-то хреном наведывались туда. Очень странно, если вспомнить, что на Чоутов всегда смотрели сверху вниз как на белую рвань – пусть даже с доморощенными умниками. Вот это меня и насторожило. Это – и то, что я видел, как Морган и его сыновья по ночам копают у себя в полях.

– Братские могилы? – сухо осведомился Уоллес.

Брюниг прокашлялся.

– Ну, гм… Будьте уверены, и такая мысль приходила мне в голову! Я рассказал обо всем папаше, и у него глаза сразу посуровели. Похоже, мой дед видел, как они делали то же самое в его время. Насколько мы могли судить, они прокладывали трубы или кабель, по всему своему участку. У них было в распоряжении около трех тысяч акров, так что где-то там лежат целые мили этих коммуникаций, для чего бы те ни служили. А еще эти столбы…

– Столбы? Где вы их видели? – Внимание Уоллеса обострилось.

– В самом сердце их участка. Давным-давно там была дорога – сейчас она заросла, но когда она еще была чистая, отовсюду торчали эти камни, маячили вдалеке. Что-то вроде Стоунхенджа, только не так кучно – один-другой столб на одно поле. Джесси, моя сестрица, насчитала двадцать штук, разбросанных по округе. Она сказала, что они похожи на члены – и, должен признать, сходство действительно имелось.

– Понятия не имеете, кто их сделал?

– Нет. Я про них как-то рассказал одному молодому геологу, парнишке, работавшему на Комитет по управлению земельными ресурсами. Он заинтересовался, сказал, что хочет переговорить с Чоутами – проверить, не построили ли они это на индейских землях. Но я о нем больше не слышал. Он все равно не туда копал. Эти столбы огромные; каждый минимум две тонны весит. Легко бы было индейцам перемещать такой груз? Да еще и по кочковатой округе Оттер-Крик… не поверю ни в жизнь. К тому же я никогда не видел материал для тех столбов в здешних краях. У нас тут обсидиана нет. Нет, эти штуки древние, и пришельцы их откуда-то привезли. Скорее всего, метки – вроде пирамид или кругов на полях. А потом появились Чоуты и стали использовать их для связи с пришельцами. Помогать им калечить скот и людей похищать. Не спрашивайте меня, зачем пришельцам сообщники. Нам никогда не понять, что там у этих Серых в голове.

Уоллес выключил диктофон, сунул его в карман.

– Это все, мистер Брюниг? Еще что-то хотите добавить интересное или полезное?

– Ну, сэр, я, пожалуй, и не знаю, что это могло бы быть. Мой вам совет – держитесь подальше от участка Чоутов, если вдруг надумаете туда соваться. Не найдете вы у них там ни наконечников стрел, ни сувениров… ничего такого, что стоило бы вашего времени. Не то чтобы я верил в проклятия, но над той землей висит тень. Я туда свой нос точно не сую.

9

Больше всего Уоллесу нравилась мертвая женщина в кресле-качалке.

Бет ее ненавидела. Говорила, что скульптор, местная знаменитость по имени Миранда Карсон, переборщила с воском. Скульптура и правда получилась тяжелой – понадобилось два крепких грузчика, чтобы установить ее в галерее. Уоллесу было все равно, он испытывал мрачное удовольствие, разглядывая млечно-белые глаза и путанные пряди самых настоящих волос, налепленных статуе на голову – их художница повыдирала с собственных расчесок. В полумраке эта восковая фигура оживала, превращаясь в молодую женщину, поджавшую колени к подбородку и созерцающую лес за домом, павлинов и прочих тварей, что таились там. Однажды Уоллес одолжил эту работу, гордо озаглавленную «Вспоминая», библиотеке Вашингтонского университета; забрал домой после того, как землетрясение раздробило ей руку и повредило торс. Карсон даже специально приехала к нему и наспех отреставрировала ее. Трещины все равно остались видны, как шрамы. Жутко и красиво.

В галерее обитало еще много скульптур – зверинец, осиротевший после ухода Бет, не особо-то интересовавший Уоллеса. Он бродил среди них, крепко прижав мобильник к уху и отстраненно воспринимая жужжащий баритон Скипа. Уоллесу показалось, что трещина на теле мертвой девушки стала глубже. Более рваной.

– …так что мы с Рэнди сегодня съездим. Если, конечно, не хочешь присоединиться. Может, это как раз то, что тебе нужно.

– Повтори? – Уоллес позволил вытянуть себя обратно в реальность. До него дошло, что он совершил серьезную тактическую ошибку, рассказав Скипу про встречу с Брюнигом. Они обсуждали легенду о Чоутах за выпивкой прошлым вечером, и Уоллес ожидал, что друг посмеется, покачает убеленной сединами головой и обзовет его дурачком, гоняющимся за собственным хвостом. Вместо этого Скип лишь отмалчивался и сидел, поглаживая бороду с мрачным, задумчивым видом. А теперь, после ночи сна, история выносилась и вылупилась в довольно сомнительный план – вырвать тревоги Уоллеса с корнем.

– Мы с Рэнди собираемся сегодня днем разведать тот участок. Он хочет посмотреть на то гнездо… ты еще про него в больнице рассказывал. Говорит, звучит странно. Я-то ему сказал, что оно, наверное, уже высохло. Он, само собой, слушать не хочет.

– Погоди-погоди. – Уоллес потер висок. – Вы собираетесь поехать в тот сарай?

– Угу, верно.

– Зачем? Посмотреть на гнездо?

– Я об этом и толкую. Думаю, около часа, может, в час. Мы поужинаем в «Устричном домике». Сегодня лобстеры.

– Лобстеры, да. Скип?

– Что?

– Забудь про гнездо. Ты прав, его там не будет, они мигрируют, наверное. А сарай этот – рухлядь. И там опасно. Там шастают всякие страшные люди – может, наркоманы, не знаю. Плохие типы. – Рука Уоллеса стала скользкой. Он боялся уронить телефон.

– Ах вот как? А как тебе вот такой факт: я звонил Лайлу Фергюсону – твоему старому приятелю Лайлу, помнишь же его? Он выиграл тендер и говорит, что они планируют начать сносить сарай и все такое в понедельник или вторник. Так что время не ждет, как говорится.

– Скип…

– Эй, Уолли. Я за рулем. Не хочешь с нами? – Голос Скипа трещал в трубке.

– Нет. Э-э, передавай привет Ферги, если увидишь.

– Ладно, приятель. Я за рулем, мне надо ехать. Позвоню завтра. – Щелчок.

– Угу. – Уоллес уставился на бюст на постаменте. Это была наполовину законченная голова женщины с ярко накрашенными губами. По гипсовому лицу ползла трещина.

Он попросил Прайда проверить историю Брюнига о геологе из Комитета и о столбах. Геолога звали Чак Дулиттл, и шесть лет назад он внезапно уволился, бросил все и уехал из штата Вашингтон, хотя в конторе никто понятия не имел, куда именно он мог навострить лыжи. Что до «индейских столбов» – в Комитете отрицали всякую осведомленность об этих структурах, и хотя бывшая собственность Чоутов действительно частично перекрывалась с индейскими землями, она давным-давно была законно передана округу. Никакой загадки.

Единственная загвоздка, насколько мог судить Прайд, крылась в том, что ряд бумаг, касавшихся фермы Чоутов, исчез из канцелярии окружного клерка. Согласно урезанному файловому индексу, папка Чоутов когда-то содержала целую серию снимков неопознанных геологических образований – или, возможно, неких рукотворных сооружений неизвестного происхождения. Первые фото были сделаны в 1927-м году, последние – аж в 1971-м. Прайд разыскал восемь черно-белых фотографий, сделанных в период с 1954 по 1959 год; на них были изображены какие-то валуны и курганы, похожие на Холмы Маймы. К сожалению, остальная часть серии, около девяноста восьми снимков, пропала после пожара в старом здании суда в 79-м.

Уоллес зашел в комнату Хелен и замер у двери, глядя, как Сесил массирует сведенные судорогой мышцы ее бедра. Кейт пришла пораньше. Коренастая медсестра промокала лоб Хелен влажной салфеткой и бормотала слова ободрения. Рыбьи черные глаза Хелен слепо и напугано вращались в орбитах. В них не горело ни проблеска понимания, ни рассудка, а расселина на лбу и щеке багровела, как гангренозное клеймо. Хелен все выла и выла – без интонаций, монотонно, как заведенный механизм; когда разум берет тебя в плен подобным образом, тебе только и остается, что глухо, невыразительно мычать.

Уоллес, прихрамывая, поднялся наверх, в свой кабинет, сделал радио погромче. Тазобедренный сустав бешено пульсировал – как будто одна хворь сочувствовала другой. Рука чесалась под заживающими коростами. Что случилось с ним той ночью в переулке за «Марлином»? Что происходит сейчас? Он нашел в ящике несколько обезболивающих, запил их приличной порцией «Джека Дэниелса» и уронил голову на руки – как детсадовец.

10

Уоллес стоял в столовой Скипа, чувствуя, что обе его ноги превратились в болванки из свинца.

– Зачем вы их отпустили? – спросил Дилэни. Он лениво прислонился к шкафу и курил сигарету.

Блеклый свет размывал детали. Протез Рэнди поблескивал на столе – его пластиковые пальцы распустились на манер свежего букета в вазе. Двухдюймовая трещина рассекала вычурный плиточный потолок. Внутри нее что-то шевелилось. Копошилось.

Скип вышагивал по кухне, погружал огромные ручищи в миску с желтой лапшой. Он вытаскивал ком, дряблый, дымящийся и мокрый, шлепал себе на голову – на манер парика – и скалился дурацкой ухмылкой пятилетки, обдолбанного в хлам микстурой от кашля.

– Зачем ты это делаешь? – Уоллес пытался умерить голос – хриплый, предательски пронзительный.

Скип пускал слюни и кривлялся, тряс кулаками с лапшой, как помпонами.

– Где Рэнди? – спросил Уоллес. – Скип, Рэнди здесь?

– Не-а.

– Где он?

– С богом сара-ара-рая – сарай сарай сарай сарай!

– Скип, где Рэнди?

– В сарае с Ва-алом, с Ва-алом, играет в игру. – Скип, все напевая песенку своей лапше, искоса бросил на Уоллеса взгляд, полный бесконечного лукавства. – Зелибоба обжает вот такие вот спагетти. Никакого соуса! Я притворяюсь, что это черви. Черви порой вырастают ба-аль-шими, Уоллес! Ты не поверишь, какие большие бывают черви. Черви заползают тебе в кишки и рожают там детей. Они забиваются тебе в нос, в уши, в рот. Если кто-то перемелет тебя в мелкие-мелкие кусочки, и червяк съест тебя, он будет знать все, что ты натворил. – Он понизил голос. – Они могут залезть тебе в задницу и заставить плясать танго и лопотать, как Маргарет Тэтчер под кайфом!

– Где Рэнди?

– Играет в куклы из носков. – Скип начал запихивать лапшу себе в глотку. – Он теперь Лягушонок Кермит.

– Надо было остановить их, Босс. Теперь они разворошили осиное гнездо. Вам хана. – Дилэни затушил сигарету и прошел сквозь стену.

* * *

Уоллес пробудился во мраке, охваченный страхом и полнейшей растерянностью. В туманном провале памяти он, будучи навеселе, добрался до спальни и с головой ушел под одеяла. Перед его мысленным взором все еще стояли фантомные образы: протяженные, узкие галереи, кровавые дымки, заляпавшие свинцово-серые стекла, кирлианские [46] фигуры на стенах – костистые останки скребущих кистей и раскрытых пастей.

– Уоллес, – обратилась к нему Хелен. Она была здесь, с ним в комнате – втиснулась высоко в угол там, где стены сходились с потолком. Она светилась белым, как кость, а ее глаза, рот и трещина на лице были черными, подобно пустотам между звезд. – Есть такая дыра, какую тебе не под силу заткнуть, – сообщила она.

Уоллес издал придушенный, жалкий вопль. Облака проплыли мимо луны, меняя тени на стене, и Хелен больше не висела там со своими черными-черными глазами. Ее рот более не был жадно раззявлен, и адский червь не присасывался к ее лицу изнутри, нося его, точно маску. Остались лишь лунные отсветы и тени ветвей, похожие на ободранные пальцы, на штукатурке.

Уоллес лежал, дрожа. В конце концов он уснул, накрывшись одеялом с головой. Он вздрагивал от хора ночных звуков, от каждого стука за дверью.

11

– Скип. Ты ешь? Где ты был?

– Нигде, Уоллес. Я устал.

– Скип, уже три часа. Я звоню несколько часов. Почему бы тебе не заехать?

– А-а, нет, спасибо. Я посплю немного. Я устал.

– Скип…

– А?

– Где Рэнди? Он не отвечает на звонки.

– Не знаю. Попробуй звякнуть ему в офис. Этот засранец вечно работает допоздна.

– Я звонил ему в офис, Скип.

– Ладно. Точно. Он уехал из города. По делам.

– По делам? По каким еще делам?

– Не знаю. По делам.

– Куда именно он уехал? Скип? Скип, ты еще здесь?

– Не знаю. Думаю, его теперь долго не будет. Дел много.

– Скип!

– Уоллес, мне сейчас правда надо поспать. Поговорим позже. Я очень устал.

12

Уоллес сидел на ступеньках, положив новую трость на колени.

Бруно и Тор, сторожевые собаки, застыли по бокам, словно ожившие изваяния. Солнце истекало кровью, золотом и красным. Деревья того и гляди выпустят зеленые почки. Он слушал, как птицы чирикают в ветвях. Охранник ночной смены, седой, меланхоличный малый по имени Том, заканчивал дежурство. Он подошел перекурить и представиться новому боссу. Он был говорлив, этот мрачный, тощий Том. Раньше якобы водил школьные автобусы, пока спина не сдала: поясница – та еще убийца, да, сэр. Он был эксперт по безопасности. Двадцать четыре года на поприще; всякого насмотрелся. Двое других, Чарли и Данте, по словам Тома, были просто детьми. Он пообещал приглядывать за ними для Уоллеса, проследить, чтобы соответствовали стандартам. Уоллес поблагодарил, попросил Тома принести ему ночную запись с камер наблюдения. Охранник уточнил, все ли четыре, и Уоллес на минуту задумался, прежде чем решить: нет, только видео с камеры в саду. Том принес диск из сторожки и вручил его безо всяких комментариев. Выражение его лица было вполне красноречивым – он думал, что работает на сумасшедшего.

Уоллес сунул диск в проигрыватель своего плазменного телевизора размером с экран кинотеатра в кабинете. Позвонил Рэнди домой и говорил с Дженис, пока на экране мерцали безмолвные, зернистые ночные кадры. Дженис сказала, что Рэнди оставил на автоответчике какое-то загадочное сообщение, и с тех пор – ни слуху ни духу. Он нес какую-то чушь про путешествие и закончил криком: «Галлюцигения! Hallucigenia sparsa [47]! Это – часть чего-то большего – гора-а-а-а-а-аздо большего, милая!» Дженис была расстроена. Рэнди и раньше выкидывал безумные номера. В студенческие годы он каким-то чудом избегал длительных сроков в федеральных тюрьмах, и все эти годы он прожил под ее чутким присмотром. Она ждала, что телефон зазвонит в любую минуту и окажется, что он в тюрьме или в больнице. Что, если он снова попытается пробраться на Кубу? Что, если оторвет себе вторую руку? Кто тогда будет подтирать ему очко? Уоллес заверил ее, что ничего подобного не случится, и взял обещание позвонить, если она что-то узнает.

Лэнс Прайд заглянул без предупреждения, чтобы доложиться о прогрессе. Прайд был долговязым – в свое время, в семидесятых, даже посидел на скамейке запасных в НБА. Он одевался в несвежий твид и излучал ощутимую ауру подавляемой жестокости. Глаза у него были дикие и мелкие. Он скользнул взглядом по видео на телевизоре и ничего не сказал.

Прайд признался, что Джошуа Чоут – похоже, тупик. Последним известным местом его жительства был трейлерный парк в западной части Олимпии, и он съехал оттуда где-то три года назад. Бывший реднек и кандидат наук, Чоут не подавал заявлений на получение водительских прав и кредитных карт, не устраивался на работу и вообще никак себя не проявлял. Может, он живет на улице где-то, может, свалил из страны, может, мертв. Никто не видел его в последнее время, в этом Прайд был уверен.

Прайд разбросал по журнальному столику пачку газетных вырезок – все, что удалось раскопать касательно Пола, Тайлера и Джошуа. Вот заметки о повышении Тайлера Чоута, а вот – архивное фото молодого помощника шерифа, скалящегося во весь рот, возвышаясь над полицейской машиной округа Терстон; и еще один снимок – где он уже в наручниках, в окружении охранников, после того, как его разоблачили как главу секты; кадр с Джошуа, когда его выбрали в студенческую сборную – его широкое, дряблое лицо было почти идентично лицу брата; статьи из середины шестидесятых о приеме Пола Чоута на работу в только что основанный колледж Эвергрин и о его кратком, почти не освещенном сотрудничестве с НАСА в области космического микроволнового фонового излучения. Тут были школьные табели Тайлера и Джоша – круглые отличники и выдающиеся футболисты. Крупные университеты заманивали их всевозможными стипендиями. Тайлер отучился в университете штата Вашингтон, специализировался на психологии: идеальные оценки, но уже без спортивных успехов. Он пошел в офис шерифа. Джош тем временем получил степень по физике в Северо-Западном университете; ученые степени в области теоретической физики в Калтехе и Массачусетском технологическом. Потом он исчез с радаров навсегда. Тайлер в конце концов оказался замешанным в так и не получившем полного объяснения скандале с сатанизмом и изнасилованиями – и угодил в глубокую темную задницу. Если еще и были любопытные детали относительно младших братьев – то лишь одна: им обоим был запрещен вход во все казино в радиусе двухсот миль от Олимпии. Ни одно заведение не поймало их на жульничестве, но они были непобедимы в блэкджеке, и игорные дома пришли к убеждению, что, хоть прямых доказательств и нет, но дело все же нечисто.

Едва ли из всего этого можно было извлечь хоть какую-то пользу, и Уоллес просмотрел материалы по диагонали, прежде чем признать поражение и отодвинуть всю кучу в сторону. Прайд лишь сухо усмехнулся и сказал, что попробует подойти с другой стороны: у него есть наводка на кое-какую компанию, продавшую в шестидесятых и семидесятых не одну тонну металлоконструкций Чоутам. Увы, компания обанкротилась, но Прайд уже наводит справки о бывших сотрудниках. Он велел Уоллесу оставить вырезки у себя и ушел, пообещав скоро объявиться.

Уоллес маялся по дому, смешивая водку с большим количеством апельсинового сока – жалкое коленопреклонение перед трезвостью. Он взял газетный снимок Джоша Чоута – семнадцати лет, в профиль, с надетыми наплечниками. На лице застыла легкая улыбка, но пикселизированный взгляд был непроницаем. Я копаю ямы, я открываю двери. Я здесь, чтобы впустить тьму.

День был яркий и жаркий – как оно часто бывает весной в Западном Вашингтоне. Сад наполнил телевизор статичным мраком. Наверху Хелен начала кричать. У Уоллеса как раз закончился апельсиновый сок.

Он позвонил Лайлу Фергюсону. Подрядчик был сама любезность. Он с самого утра перебрасывает бригады в жилой комплекс Оттер-Крик, он же бывшее поместье Чоутов. Да, Скип Арден звонил ему, конечно же; спрашивал, можно ли ему пошнырять по участку. Без проблем, сказал Фергюсон, только пусть не споткнется и ничего себе не сломает. Столбы? А, да, они находили там, на участке, какие-то камни. Ничего такого, с чем бульдозер бы не справился…

13

На следующий день Уоллесу надоело ждать, и он велел Дилэни отвезти его в местный офис Департамента рыболовства и дикой природы. Визит вышел коротким. Начальница Рэнди Фримена сообщила Уоллесу, что у Рэнди накопилось целых два месяца отпуска. Леди предположила, что, возможно, он уехал в Канаду. Тогда Уоллес набрал номер, данный ему детективом Адамсом – и попал на автоответчик. Он позвонил в приемную участка, и там ему сказали, что запрашиваемый им детектив сейчас на больничном – может, передать ему сообщение, или пригласить к телефону другого офицера?

Уоллес сидел на заднем сиденье «бентли», прижавшись лбом к стеклу, пока они стояли в пробке рядом с парком Сильвестр. Две худые, высушенные солнцем цыганки мыли друг другу голову в общественном питьевом фонтанчике. Неподалеку двое патрульных с лицами цвета сырого стейка нависали над раздетым по пояс мужиком, распластавшимся на траве. Мужик хохотал и показывал копам средний палец, а собачонка-мопс заливисто тявкала, привязанная за поводок к его поясу.

Дилэни жевал зубочистку. Наконец он спросил:

– Босс, а что мы вообще делаем?

Уоллес пожал плечами, вытер лицо и шею. У него сейчас не было ни одной четко оформленной мысли в голове – только какие-то острые, больно ранящие осколки.

– Ну, я не думаю, что это хорошая идея, – добавил Дилэни.

– Надо было продолжать пичкать меня таблетками. Тогда бы мы тут не сидели.

– Вам нужно сходить к психотерапевту. И пережить, наконец, эту утрату.

– Думаешь, я на стадии отрицания?

– Я не знаю, как это называется. Но вам нехорошо. Вы все бегаете по кругу. – Машина снова тронулась. Дилэни вел с опущенным стеклом, положив локоть на раму. – Ваша жена уже не поправится. Это дерьмово и больно, я понимаю. Но она не очухается, мистер Смит. Она никогда не станет девушкой, которую вы взяли в жены. И вам нужно принять этот ужасный факт. Посмотреть ему прямо в глаза. Потому что, пока вы так не поступите, все винтики, что разболтались у вас в голове, так и будут дребезжать. – Он взглянул на Уоллеса. – Вы уж простите, что говорю так жестко. Мне правда жаль.

– Не извиняйся. – Уоллес улыбнулся, тонко и печально. – Просто будь со мной, если можешь. Я поговорю с тем шведским психиатром… мне его Грин, вроде бы, рекомендовал. Шутка ли, я бегаю от визита к этому типу с самой выписки из больницы. Я схожу… но есть кое-что еще. Я должен узнать, что Чоуты делали на том участке.

– Переходим в режим питбуля, да, Босс? – В голосе Дилэни прозвучало восхищение, смешанное с меланхолией.

– Брюниг сказал, что тот мужик уехал из штата. Но он ошибается. Чоут где-то здесь. Может, живет тут, может, наведывается, прячется под мостом. Неважно. Я видел его следы в сарае, и я думаю, он шастал по саду. Я тебе говорил. – Видел его в переулке тоже, правда, Уолли? Он содрогнулся при воспоминании о той пульсирующей пасти, смыкавшейся на его руке.

– Ага, вы видели следы. Почти год назад… если это вообще были его следы.

– Поверь мне, его. Прайд ищет его по базам, хотя у меня такое чувство, что этот парень не из тех, кого легко найти. Поэтому я попросил Прайда выйти на тех, кто продал Чоутам материалы для их проектов на дальних полях. Может, сможешь попросить ребят Маркони, или Кортеса… вдруг они накопают имен. Мне нужно все узнать.

– Может, лучше как раз-таки не знать.

– Ди… тут что-то не так. Люди гибнут.

Дилэни посмотрел на него в зеркало заднего вида.

– Можешь не сомневаться, – сказал Уоллес. – Хватит изображать мою няньку, черт возьми.

Дилэни уставился прямо перед собой.

– Ладно, – сказал он.

– Спасибо, – сказал Уоллес, слегка устыдившись. Он закурил, чтобы отвлечься.

Они подъехали к дому Скипа, замерли у ворот. Дилэни высунулся и жал на кнопку домофона, пока наконец не появился дворецкий с извинениями от хозяина дома. Слуга, чопорный, словно аршин проглотивший, несомненно импортированный прямо из лучшей школы дворецких в Хэмптоне, потребовал, чтобы они немедленно покинули территорию. Уоллес подождал, пока дворецкий скроется внутри. Он вылез из машины и швырнул флягу с бренди, подаренную ему Скипом на день рождения, с мрачным удовольствием наблюдая, как она пробивает дыру в оконном стекле гостиной. Дилэни изумленно рассмеялся, после чего запихнул Уоллеса обратно в машину и рванул с места, оставив на ветру сизый дым от покрышек.

14

Уоллес и Дилэни сидели в кабинете, перекидывались в карты и ужинали бутербродами с тунцом, запивая «Гиннессом», когда позвонил Лайл Фергюсон и сказал, что сарай снесли. Фергюсон выразил надежду, что Хелен теперь будет немного спокойнее. Повисло неловкое молчание, затем мужчины обменялись бестолковыми любезностями и повесили трубки.

– Готово, – сказал Уоллес. Он допил остатки пива и поставил свою пустую бутылку к остальным. Дилэни затянулся сигаретой и бросил карты на стол. Он сказал:

– Дело в том, что сколько ни режь, рак все равно возвращается.

Уоллес предпочел пропустить это мимо ушей.

– На следующей неделе я поищу остальные столбы – те, что в лесу, – и раздолбаю их отбойным молотком. Если понадобится – заложу под них динамит.

– Не большой вы любитель культурных ценностей, да?

– У меня смутное подозрение, что для нас же лучше, чтобы породившая их культура умерла и схоронилась в земле.

Уоллесу не хватало младшего брата. Тот был голова; он бы сразу понял, что к чему в рассказе Брюнига, в том безумном алтаре в сарае, в каменных постройках.

– Я видел Дженис вчера. Она с катушек съезжает. Рэнди должен был везти ее и детей в Йеллоустоун на весенние каникулы. Она вызвала копов.

– Я получил от него целых две открытки. – Чего Уоллес ему не сказал, так это того, что с открытками было что-то не так. Во-первых, они были без марок. И еще они казались какими-то слишком старыми. Отпечатанные на них живописные виды на гору Рейнир и на Холмы Маймы пожелтели по краям, словно картонки пролежали на прилавке сувенирного магазина не один десяток лет. Впрочем, по ходу, именно так оно и было. Уоллес проверил копирайты фотографий и увидел даты: 1958 и 1971.

– Да ну? – Дилэни бросил бычок в пустую бутылку, достал еще одну сигарету из-за уха и прикурил. Глаза у него были красные. – Ненавижу признавать… но в тот день я был немного под кайфом. Когда все случилось. Не то чтобы сильно – я был вменяем, я имею в виду.

– Эй, это неважно. Я не собираюсь тебя пилить за такую ерунду.

– Нет. Это важно. Я был не в полном отрубе, но и своим воспоминаниям не до конца доверяю. Не до конца.

– О чем ты?

– Я сначала вытащил из сарая вас. Потом побежал за миссис Смит. Нельзя двигать пострадавших. Знаете, почему я ее сдвинул?

Уоллес почувствовал, что у него рот набит песком. Он покачал головой.

– Потому что эта штука на потолке забрала лошадь, мистер Смит. Лошадь уже висела в воздухе… спеленатая, как муха в паутине. Я до сих пор вижу, как ее копыта дергаются. Я не стал близко смотреть. Подумал, что у меня не хватит духу залезть под это и вытащить вашу жену. – Уголки губ Дилэни поползли вниз. – В том осином гнезде… было чье-то лицо, – сказал он и отвернулся. – Лицо какого-то старика.

– Ди…

– Рэнди был нормальным чуваком. Он заслуживает погребального костра. Вы будете сдавать, или как?

15

Ночь сочилась с неба. Пошел дождь. Электричество то включалось, то выключалось, пульсировало в проводах. Уоллес подхватил трубку на втором гудке. Определитель номера высветил: ИМЯ НЕИЗВЕСТНО-НОМЕР НЕИЗВЕСТЕН.

– Привет, Уолли. Твой друг прав. – Рот на том конце провода был слишком близко к трубке, полный, чувственный и злобный.

Лицо Уоллеса застыло.

– Джошуа?

– Рак всегда возвращается, потому что время – это кольцо. А кольцо… ну, это просто кусок металла вокруг дыры. – Волна помех затопила связь.

– Джошуа! – Никакого ответа; только низкий, сердитый шум статики.

На дисплее загорелось:

ЕСТЬТАКАЯДЫРАКАКУЮНИКОМУНЕПОДСИЛУЗАТКНУТЬ

ЕСТЬТАКАЯДЫРАКАКУЮНИКОМУНЕПОДСИЛУЗАТКНУТЬ

ЕСТЬТАКАЯДЫРАКАКУЮНИКОМУНЕПОДСИЛУЗАТКНУТЬ

А потом все пропало.

16

В пятницу утром Чарли, охранник дневной смены, принес Уоллесу плотный сверток от Лэнса Прайда. Обратный адрес был из маленького городка в Восточном Вашингтоне под названием Драммонд, и написан он был тонким, падающим влево почерком – совершенно Уоллесу незнакомым.

Уоллес вскрыл посылку и обнаружил аудиокассету и потрепанную обувную коробку, набитую неприятно пахнущими бумагами – судя по всему, личной перепиской. Эта посылка от Прайда его встревожила. Почему бы не передать лично? Почему он хотя бы не позвонил? Мурашки покрыли его руки.

Уоллес укрылся в кабинете. Приготовил выпивку и сел за стол у окна, выходящего на ухоженный газон, спящий сад и далекий лес. Он допил стакан, не чувствуя вкуса, налил еще и мигом осушил до дна. Наполнил снова, на этот раз не добавляя льда – не нужно этих церемоний, – вставил кассету в магнитофон и нажал кнопку проигрыша. Стена над столом окрасилась бордовым, холодный сквозняк колыхнул шторы. Послеполуденный свет стекал за край Земли.

После первых секунд шипения и приглушенной брани Прайд глухо откашлялся и стал говорить.

– Уоллес, привет. Сейчас среда, вечер… и где я? Э-э, я в мотеле «Одинокое дерево» за Драммондом, на трассе 32, и я только что закончил беседовать с Тайлером Чоутом. Сейчас около двух ночи, и я не спал с… не знаю, так что не обессудь, если начну буксовать. Охрана отобрала диктофон при входе, но Тайлер дал мне блокнот, чтобы я мог записать потом. Он хотел быть уверен, что ты получишь свои деньги не зря… Я постараюсь изложить основные моменты как можно лучше. Потерпи…

Итак, я искал производителя, продававшего Чоутам алюминиевые трубы, или что-то в этом роде. Обзвонил кое-кого, покопался и нашел имя – Элайджа Солтер. Солтер был морпехом, ветеран Корейской войны; служил в кавалерии наводчиком и инженером-специалистом. Пережил операцию «Мышеловка» и получил за это Бронзовую Звезду с личной подтверждающей подписью Эйзенхауэра. Он вернулся домой после войны, завел славную семью и пошел учиться. Там до него донесли, что у него есть все задатки чертовски умелого инженера-механика. Окончив учебу, он подписал выгоднейший контракт с заводом металлоконструкций в Пулсбо. «Калабан Индастриз». Этот завод делает всякие интересные штуки, в основном для аэрокосмических компаний и одного колледжа на востоке, где одни интересные парни захотели соорудить двадцатимильный ускоритель частиц… но об этом я еще поговорю позже. В общем, старый сержант Солтер поднялся по карьерной лестнице до управляющего заводом, получил ключи от туалета для начальства, путевки на все курорты, бесплатную стоматологию. Ему предоставили полную свободу. Он ухватился за нее, открыв побочный бизнес со своими особыми клиентами – Чоутов тоже можно внести в список этой клиентуры. Меня это немного напрягло: начальник высокотехнологичной компании держит в своей черной книжке деревенщин, и я решил докопаться до сути. Выследить Солтера было нетрудно, он вышел на пенсию в 84-м, отреставрировал виллу где-то здесь. Не шучу, самую настоящую испанскую виллу, где, наверное, отдыхала знать имперских времен. Я не мог поверить, что бывший морпех может позволить себе такую роскошь – пальмы, мраморные фонтаны, вообще все, что душе угодно. Ты бы обзавидовался. Скажу я тебе: его побочный бизнес, должно быть, был прибыльным. Разбогател мужик, разбогател по-крупному, и после того, как Солтер пришел в себя от шока, увидев меня в своей гостиной с револьвером, дулом смотрящим ему в пузо, он предложил мне виски с содовой… и стал петь дифирамбы Чоуту. Калебу Чоуту, имею в виду. Утверждал, что не знает никого из остальных живых членов клана. Ну, в какой-то мере он их знал – переписывался с Полом Чоутом, например, – но они никогда не встречались лично. Ничего подобного. Я сначала не понял: Калеб, типа, в могиле с сорок седьмого года. Но – черт с ним.

Сержант одряхлел так, как дряхлеет лев в клетке – у него в глазах все еще горел тот кровавый огонек, когда он обводил рукой дом и говорил, что его покровители «заботятся о своих». Да, так он и сказал – «покровители». И мне это слово очень не понравилось. И оно само, и то, как он осклабился, произнося его. Еще, когда он хвастался всеми волшебными одолжениями и подарками от этих «покровителей», я заметил картину, висящую на стенке над пианино. Она была такая темная, почти черная, поэтому я не сразу разглядел, что это не обычный портрет, а изображение демона. Или что-то типа того. Мужик в костюме, какие носили важные шишки в «ревущие двадцатые», но голова у него была как бы… ну, думаю, если скажу «деформированная» – не погрешу против истины. Но, как я сказал, картина была такой темной, что я долго не мог точно понять, что вижу. Как будто человеку на голову нахлобучили улей. И руки у этого человека были отвратительно длинные. Я сразу вспомнил бабушкины австралийские страшилки из детства, она меня ими пичкала в пору Депрессии. У аборигенов есть легенда о духах пустыни – мими. Мими такие тонкие, что могут запросто повернуться боком и проскользнуть в щель в стене. Хватают противных детей, утаскивают под землю. Не знаю, почему я вспомнил про это. Может, из-за этих длинных, змеиных рук. Бабушка своими рассказами у костра до усрачки нас, детей, пугала.

Потом я стал разглядывать убранство Солтера повнимательнее и, да, у него повсюду была разная жуткая готическая хрень. Солтер говорит: да, мол, конечно, мы проложили на участке Чоутов алюминиевые кабели; установили кое-какие другие прибамбасы – но все эти проекты были просто усовершенствованием систем, уже существовавших там десятилетия. Я спросил его, для чего те кабели были нужны, и он забормотал что-то про «мухоловки» и «замочные скважины». Калеб Чоут исследовал альтернативные формы энергии, поэтому он и закопал повсюду трубы и провода; он строил сверхпроводник, хотя и не самый обычный. Его прибамбас был по-настоящему прорывным, потому что сохранял сверхпроводимость при очень высоких температурах. Он использовал его, чтобы разработать кучу всяких других штучек. Солтер использовал слово «русский», чтобы описать эту приблуду… я, конечно, не сразу догнал, что это просто аббревиатура. Правильно – Р-У-С-К-И, без краткого «и» на конце. Сейчас, скажу, как это расшифровывается, я записал. Ага. Радиоинтерференционный узконаправленный сверхпроводящий квантовый инклинатор. Язык сломать можно. Да, что насчет тех странных каменных колонн, виденных вами… Эти столбы, разбросанные по всей округе, стоят там тысячи лет. Древнее племя установило их, чтобы создать доисторическую версию машины Калеба. Что-то по типу египетских пирамид. Эти камни радиоактивны, но Солтер сказал, что излучение неизвестного происхождения – наши современные ученые его даже не классифицировали. Сказал, что если я хочу знать грязные подробности, мне стоит поговорить с братьями Чоутами. Мне этот ответ не очень понравился, так что я его еще немного отоварил. Он начал лопотать на иностранном языке – не знаю, на каком, на корейском, быть может, но у меня от одного звука кожа зачесалась по всему телу. Представьте только, этот старый дикарь лежит на животе у бассейна, скалится, лопочет, и из носа у него течет. Потом Солтер вдруг замолк и посмотрел на меня так, будто я букашка. Я его, значит, держу на прицеле, всеми действиями даю понять, что не боюсь сделать ему больно – если нужно, очень больно… но он просто качает головой спокойно и говорит, что мне лучше будет «как можно дольше прожить, чтобы засвидетельствовать все и присоединиться к величайшему веселью». Говорит, моя шкура будет развеваться на флагштоке. И никакие удары и выстрелы не заставят его сказать что-то еще – по-английски, во всяком случае. Я обыскал весь его дом, нашел обувную коробку с письмами и открытками от П., М. и Т. Чоутов к Солтеру. Даты – с 1967-го по 2002-й год, и там были какие-то чертежи того, что строили Чоуты, светокопии. О, и еще я спер «ролодекс» с кучей интересных имен. У этого жуткого ублюдка имелся домашний телефон вице-губернатора, не шучу. Чертовски неразборчивый почерк, но все-таки я нашел запись на Тайлера Чоута, бывшего помощника шерифа. Я решил, что Солтер прав – лучше всего поболтать с Тайлером, получить информацию из первых рук. Никакого другого контакта я все равно не имел. Согласно записям, Тайлер и Джош были последними из рода, не считая темных боковых ветвей, незаконнорожденных детей и так далее. Раз уж с Джошем у меня ничего не выходило, а Тайлер мотает от двадцати лет до пожизненного в государственной тюрьме, я пошел по легкому пути. Итак, я выяснил, что нынче его держат на севере страны, в учреждении очень строгого режима – в местечке с названием «Станция 3», между Линдом и Маренго, на Змеиной равнине. Чоут меня, признаться, очень удивил – он оказался дружелюбным парнем. Чертовски, я бы сказал, дружелюбным. Он говорил со странным акцентом – но отчетливо, будто порядочный джентльмен, а не зэк, пойманный на всяких мерзостях. У меня даже сложилось впечатление, что он ждал моего визита. Скучал. Ему было все равно, что мне нужно. Я, конечно, наплел ему с три короба, но мог и не стараться. Я прямо-таки слышал, как этот сукин сын потирает ручки на другом конце провода.

Итак, мы договорились о встрече. Дорога вышла долгая и противная: как перевалишь за горы – ничего кругом, кроме пшеничных полей, пустыни и летящей пыли. Эта «Станция 3» находилась на окраине Хэнфордского ядерного заповедника [48]. В конце грунтовой дороги, посреди прерии. Земля там жутко черная из-за соляных отложений. Вокруг разбросаны огромные черные валуны и сосны. Живут там в основном койоты, зайцы и гремучие змеи.

Я проезжал через индейскую резервацию; слышал, там есть приличное казино, но я не стал заезжать. Сама станция имела удручающий вид – куча дрянных бетонных домиков за оградой из сетки-рабицы, с ржавыми мотками колючей проволоки сверху. На остановках стояло несколько автобусов, выкрашенных в серый и черный, с сеткой на окнах, большими буквами было написано «ИСПРАВИТЕЛЬНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ ОКРУГА ФРАНКЛИН». Ну и все это местечко походило на забракованную военную базу, в общем. Далеко-далеко в поле мужики мотыжили ряды в строго библейских традициях; похоже, вся тамошняя тюремная промышленность, какая ни есть, вертелась вокруг продажи картошки и моркови местному племени. Дюжина зэков в робах слонялись по двору, пололи сорняки, долбили асфальт, чтобы освободить место для новой парковки. Не знаю, зачем им она – надзиратели и члены администрации парковались в гараже, а перед входом стояло, может, три машины, включая мою.

После того как я передал удостоверение охранникам в проходной, они пустили меня через турникет на короткую, открытую всем ветрам аллею. Крепкая сетка формировала там коридор, ведущий к главному комплексу. По дороге я заметил граффити на бетонных стенах. Кое-где их забелили, но только кое-где. Я увидел: «ШАЙТАН ПОВЕЛИТЕЛЬ» и «СЛАВА ВЕЛИАЛУ», «ПОКЛОНИТЕСЬ ЧЕМОШУ, ЧЕРВИ», «ДРЕВНИЙ ГРЯДЕТ». Честно говоря, меня это все пробрало. Я сказал себе, что они просто еще не добрались до этих участков. Пропустили местечко-другое. Ага.

Мало-помалу я начал жалеть о своей импульсивности. Не то чтобы это все мне было в новинку, я ведь и сам разок отсидел немного, за мелкое нарушение. Но не только граффити действовали мне на нервы. Охранники казались какими-то… не в себе. Все они были вялые, как шершни, насосавшиеся сидра. Клянусь богом, парень, дежуривший на вышке, дрочил – его винтовка так и подпрыгивала на ремне.

Надзиратель Лавлейс, этакий тощий очкастый крючкотвор, ни разу не моргнул, пока мы болтали. Вещал прямо как один из моих университетских профессоров английской литературы, гнусавил. Не помню его списка правил и предписаний, но не могу забыть, как у него слюна капала на воротник. Он все промокал ее шикарным платком. Я старался не пялиться, но, черт побери… Он сказал, что рад моему визиту. «Полагал, вы передумаете», вот как он выразился. Пошутил, что пришлось бы «послать ребят», чтобы привезли меня, если бы я не явился. В общем, Тайлер Чоут уже ждал меня, можно топать к нему прямо вот сейчас. И, скажу тебе, я не развернулся тогда и не ушел лишь потому, что несколько парней в опасной близости от меня держали карабины наизготовку и таращились такими глазами, какие обычно бывают у зомби в фильмах. У них, сдается мне, тоже слюни текли. Смотри-ка, я мог бы поклясться, что Лавлейс сказал «Мастер» вместо «Тайлер». Хотя акустика там была та еще.

Лавлейс повел меня на экскурсию по тюрьме. Место, наверное, не ремонтировали с сороковых годов: голые трубы и лампочки без абажуров. Сыро и мерзко, как в деревенском сортире, плесень лезет из всех щелей. Чертовски темно; казалось, большинство ламп там перегорело, и их так и не заменили. Еще одна странная деталь – три четверти камер были пусты. Мы одна из лидирующих по числу зэков стран, а это местечко пустует!

Мы спустились на лифте на нижние этажи в стальной клетке, как в шахтерском забое. Вниз, глубоко вниз. Клетка грохотала и стонала, и я никогда раньше не осознавал, что могу страдать клаустрофобией. Ладно, со мной случилось кое-что странное. Стены сдвинулись, и воротник стал тесным. Я… начал видеть всякое. Без звука, только образы, но четкие, как дневной свет, будто мой разум был кинотеатром, показывающим фильмы ужасов. Что же я увидел? Ну… тот чертов сарай. Своих родителей, тонущих в котловане с червями. И Хелен, скалящуюся на меня. Медуз… терпеть не могу этих тварей. Меня как-то раз ужалила одна в Вирджинии, когда я гостил у двоюродного брата. Я чуть не утонул. Чертова дрянь. Я видел и многое другое… такое, что вспоминать не хочется. И все это было таким реальным, что у меня голова пошла кругом. Казалось, пол вот-вот уйдет из-под ног. Может, у меня была не клаустрофобия. Может, это как-то иначе называется. Стресс, психоз. Мой отец воротился с войны с контузией. Временами у него крыша ехала, он избивал собутыльников в баре. Или мог сидеть, бывало, в кресле-качалке до утра, чистить винчестер и смотреть в стену с лицом бледным, как фарфоровая тарелка. Он говорил, что видит, как идут «гуки», что их слишком много, патронов на всех не хватит, да и штык уже затупился до состояния столового ножа – стольких он заколол. Мой старик пил древесный спирт через воронку; перед смертью от него воняло, как от нефтеперерабатывающего завода.

Спускаясь в том лифте, готов спорить, я был похож на своего батю в период такой вот его борьбы с призраками. Я принял хладнокровный вид, стиснул зубы и думал о звездном составе «Ред Сокс», о том, как трахал ту девчонку, что захаживала по четвергам в «Топкую Хижину» с сестрой, о любой счастливой херне, какую только мог быстро припомнить. Тогда головокружение и видения отступили, и мы как раз достигли самого нижнего этажа. Цепь разомкнулась. Я прошел несколько шагов, и уже почти поверил в то, что весь этот эпизод – простой заскок, кратковременное рандеву с розовыми слониками. У меня, знаешь ли, бывала белая горячка. Я давно пытаюсь завязать со спиртным, но, сам знаешь, как бывает… У меня руки плясали польку Паркинсона.

Лавлейс назвал тот нижний этаж изолятором. Потом велел мне идти по светящимся указателям до блока «Н»; сказал, что подождет меня. «Можно не торопиться, – добавил он, – Чоут не каждый день принимает гостей».

Ну, я и пошел. И снова – граффити. В тысячу раз больше. Цифры, знаки, тарабарщина. Они покрывали стены тоннеля, потолок, тюремные прутья. Наверное, и стены внутри камер тоже, но те были черны, как задница землекопа. И самое смешное, что я видел одного из парней, ответственных за художества – тощий мужик в грязной робе делал свое дело. Ему, должно быть, было лет восемьдесят; ребра торчат, глаза мутные. Слепой, как удильщик. Он таскал ведра с черной и белой краской и возил кистью по бетону. Наляпав кучу мазни, он брал другую кисть и начинал превращать бесформенные кляксы в буквы и все остальное. Причем с хирургической точностью. Забавно – если не считать того, что писал он отборную дичь. Например, я смог прочесть следующие перлы: «ЧЕРВИВЫЕ ПАСТИ ПРИСОСУТСЯ К ТВОЕЙ ПЕЧЕНКЕ» и «НЕВЕРНЫЕ БУДУТ ДАВИТЬСЯ ДЕРЬМОМ ВЛАСТИТЕЛЯ».

Я дошел до поста охраны и решетки. Пока решетка со скрипом отъезжала, я услышал впереди музыку, искаженную эхом лязгающего металла и биением моего сердца. Думал, у меня прямо там случится сердечный приступ. Кровавое сияние сочилось из проема камеры. Это был единственный свет после хилой люминесцентной лампы в будке охраны.

Тайлер Чоут устроил себе уютное гнездышко там, в недрах «Станции 3». Они даже дверь сняли; она валялась дальше по коридору, будто ее сорвали с петель, да так и бросили – авось придет мусорщик, подберет… Китайские бумажные фонарики были там повсюду, парили в темноте. Это они давали красное свечение. Койки выдрали, вместо них поставили гамак и несколько стульев. Бамбуковые. Восточные ковры, огромная ваза с засохшим папоротником. Большие деревянные шкафы, забитые безделушками, побрякушками и выпивкой. Господи Иисусе, старый хрен любит выпить. Позже выяснилось, что большинство этих штучек были из Китая, с Полинезийских островов. Из экзотических местечек, чьи названия я выговорить не смогу. Кто бы мог подумать, что этот деревенщина, помощник провинциального шерифа – такой заядлый путешественник, а?

Музыка доносилась из старинного патефона с раструбом и ручкой. Французская дива пела блюз, а Тайлер Чоут впитывал каждый звук, развалившись в большом плетеном кресле. Ноги задрал, глаза закрыл. У него были длинные волосы – маслянисто-черные, собранные в хвост, обмотанный вокруг шеи. Выглядел он как сатанинский Будда – тощий в коленках, но раздутый в области брюха.

Тут мой взгляд упал на коллекцию обуви. Десятки туфель и ботинок, выстроенных аккуратненько вдоль стены – череда, уходящая в темноту соседней камеры, куда красный свет не доставал. Ни одна пара не подошла бы Чоуту по размеру – его тапки были огромны; размером со снегоступы, если не больше, наверняка пошитые на заказ.

Тут он говорит мне: «Добро пожаловать в Мандариновый люкс, мистер Прайд. Вам лучше снять обувь». Он шепелявил этак манерно, но… это был не дефект речи. Что-то еще, что-то другое. Он звучал… забавно. Самодовольно.

Поездка в лифте меня, конечно, вымотала, да, но не настолько, чтобы объяснить тот ужас, что навалился на меня, когда я стоял в этом подземелье и пялился на него. Меня снова замутило, как в лифте, даже хуже. Клянусь, он мог транслировать ужасные образы прямо мне в голову. Я все время видел лицо Рэнди Фримена, все размозженное и зарытое в грязь. Зачем бы мне думать о таком, Уолли? Незачем.

Когда Чоут встал, чтобы пожать мне руку, я чуть не обделался. Я знал из файлов, что братья Чоуты высокие, но, клянусь, он был под восемь футов ростом, да и в плечах – косая сажень. На нем красовалась белая шелковая рубаха с пятнами под мышками. От него разило. Разлагающейся мертвечиной, ведром рыбьих потрохов, полным опарышей. Муха села ему на запястье, заползла в рукав. Брюниг не врал насчет того, что эти парни нечистоплотны.

Моя рука исчезла в лапе Чоута, и я понял, что реально, по-настоящему влип. Как будто сунул руку в трещину в земле и смотрю, как та смыкается. Только он не раздавил мне кости, не притянул к себе – ничего такого. Он сказал, что рад познакомиться с настоящим живым частным детективом, усадил меня в лучшее кресло и налил «Джонни Уокер Блэк» в жирные рюмки. Выпил за мое здоровье. Все очень любезно и цивильно. Он спросил, встречался ли я с его братом, и я сказал, что нет, но Джош ошивается вокруг твоего дома, и это должно прекратиться. Он согласился, что Джош ведет себя неправильно – сказал, мол, он всегда был слегка диковат. Чоут спросил, что ты думаешь о сарае, понял ли ты уже. Я сказал нет, и он рассмеялся, сказал, раз ты покамест не застрелился, значит, не знаешь всей правды – что, на мой взгляд, означало, что нас ждет еще больше всякой чертовщины. Я не ошибся. Знаю ли я что-нибудь о теории струн? Он подумал, что я похож на парня, между слежкой за неверными мужьями и разбиванием черепушек способного и физикой побаловаться. Я ему сказал, что больше тащусь по Йейтсу, чем по всей этой муре, и он ответил, что поэзия – это низшая форма выражения Истинного Искусства. А молекулярная биология? Неужели мне не интересно понять, как мы, обезьяны, воспряли из первичного бульона? Нет? А как же суперсимметрия? «Боже, нет», – говорю я, а он усмехнулся и наполнил мой стакан.

Похоже, в болтовне Брюнига содержалась доля правды. Чоуты были учеными, всегда интересовались звездами и природой, путешествиями во времени и всякой эзотерической херней. В основном они изучали, как живут животные и насекомые, как, дай вспомнить… как биологические организмы адаптируются и эволюционируют в глубоком квантовом слое времени. Сама природа времени и пространства их интересовала. Чоут сказал, что пращуры его занимались этой отраслью научных исследований еще до Темных веков. В чем же был интерес Калеба? Тайлер сказал мне так: «Гипермутация и прерывистое равновесие» [49]. Начал втолковывать мне про тот же РУСКИ, что и Солтер. Калеб захотел ускорить собственную генетическую эволюцию. Он вживил себе в мозг этот самодельный РУСКИ, и это запустило процесс. Могу себе представить эту операцию. Бррр. Он выжил, не стал овощем, и уже одно только это могло сойти за оглушительный успех. Имплант невероятно повысил его умственные способности, что привело к новым изобретениям – да таким, что сам Тесла не мог о подобном помыслить… да и не осмелился бы. Господи Иисусе… надо было видеть лицо Тайлера Чоута, когда он все это говорил. Он плотоядно уставился на меня, как будто собирался сделать своим лучшим другом.

«Какие устройства, спросите вы. Видите ли, дедушка придумал способ настраивать электромагнитные импульсы так, чтобы создавать с их помощью черную дыру или своего рода управляемый разрыв в субатомной материи. Слышал, что какие-то парни из мозгового центра в Бостоне пытались сделать то же самое пару лет назад, так что, между нами, может, старый хрыч был не совсем чокнутый – но, в любом случае. Калеб хотел использовать эту черную дыру, чтобы получить доступ к особой радиоактивной энергии». Они обнаружили ее следы в каменных столбах, как и говорил Солтер, и Тайлер подтвердил: этого излучения нет нигде в известном спектре. «Откуда же оно тогда?» – спрашиваю я, понимая: тут или пан, или пропал. «Оттуда, извне, – сформулировал Тайлер, – из Великой Тьмы». Вообрази-ка – этот гребаный психованный деревенщина нависает надо мной, его лицо в свете лампы кроваво-красное, он скалится, вещая о каких-то там тайнах Вселенной, поигрывает своими чудовищными ручищами, будто готовится удушить верблюда. Он скалится и говорит, что дедушка Калеб просверлил дыру в пространстве и пролез внутрь. Тайлер совершеннейшую дичь начал нести. Какую-то причудливую мумбу-юмбу об огромном разломе, космической версии Марианской впадины. Он сказал, что очень старые и поистине кошмарные создания дрейфуют во тьме – и нам, обезьянам, чертовски повезло, что эти огромные слепые монстры до сих пор не обратили внимания на планету Земля.

Тайлер сказал, что Калеб стал Дверью и Мостом. Устами бездны. И если этого мало, Тайлер и Джош торчат здесь потому, что остальные наследники Калеба были взяты к Нему на грудь, воссоединились с паствой. Тайлера и Джоша оставили с нами, цыплятами, чтобы, не знаю, охранять курятник или типа того. Готовить все. Готовить к чему? К возвращению Старцев, конечно. Я не стал его пытать на этот счет.

Еще кое-что… Бонусный эффект электромагнитного приспособления Калеба в том, что он очень удобно глушит двигатели машин, заставляя людей торчать у старой фермы… Я спросил, зачем им удерживать людей возле своей собственности, а он просто посмотрел на меня. Жутко так посмотрел. И сказал: «Зачем? Ну, потому что ему доставляет огромное удовольствие знакомиться с новыми и интересными людьми. Дедушка всегда любил людей. Он их и теперь любит. К несчастью, народ нечасто заглядывает. Так что мы ему составляем компанию как можем. Мы – хорошие ребята».

К этому моменту я был уже почти никакой, и знаю, что он еще говорил и говорил, но большая часть пролетела мимо моих ушей. Одно, что засело, когда я собрался уже уходить оттуда, – как он сгреб меня своей огромной лапой за плечо и сказал с этой своей жуткой улыбкой: «Извне – это понятие относительное, это все ближе, чем вы думаете. Великая тьма так же далеко, как платяной шкаф в темном углу… как зеркальное отражение, меняющееся, когда на него никто не смотрит. Пока-пока, до скорой встречи».

Я рванул наверх. Босиком. Ублюдок оставил себе мою обувь…

Тут голос Прайда дрогнул и сменился стуком на заднем плане. Стул скрипнул. Прайд заговорил откуда-то издалека, возможно, от двери номера.

– Да? О, эй… – Тут его голос рассыпался обрывками неразборчивого разговора. Затем последовала долгая, пустая пауза. За паузой – свист, будто вода стремительно протекает по узкому резиновому шлангу.

Еще одна пауза.

Кто-то кашлянул и хихикнул.

Затем – тишина.

17

Уоллес смотрел на крутящиеся бобины, из динамика шипел воздух. Он вывалил содержимое пыльной обувной коробки на стол, разбирая пожелтевшие бумаги, как человек, тасующий костяшки домино или карты Таро. Налил еще из быстро пустеющей бутылки, вгляделся в мелкие каракули, написанные выцветшими чернилами. Целые абзацы текста были размыты водой и какими-то другими жидкостями. Кое-где бумагу поел жучок-кожеед. Много схем, как и обещал Прайд – таинственные, непостижимые чертежи с пометками на иностранном языке.

В доме было темно, только лампа на столе Уоллеса еще горела. Стены вздрагивали от порывов ветра. Дождь яростно хлестал по стеклам. Половицы тяжело скрипели, и Уоллес напрягал слух, пытаясь уловить другой, ускользающий звук – шорох, шепот, вдох, похожий на тихий, слабый стон. Он вытер лицо и прислушался, но ничего не уловил, кроме свиста в трубах. Он плеснул в стакан еще – и бутылка предательски опустела.

Он перебирал письма, обрызгивая их водкой – руки отчаянно дрожали. Изучил одно, датированное февралем 1971 года. Оно было более-менее читаемым:

Элайджа!

Экспедиция прошла на удивление хорошо благодаря твоей своевременной помощи. Все именно так, как говорит Дед: «Per aspera ad astra! Мы ищем общения и милости от наших древних покровителей». Я буду держать тебя в курсе событий.

Искренне твой, П. Чоут.

А вот – другое, от июня 1971 года:

Дед передал весточку из бездны, ab ovo [50], так сказать. Все как они обещали… и даже больше. Его слова ко мне: «Non sum qualis eram» [51]. Это правда. Он – Дверь, он и Мост, и мы благодарны за это. В день, когда все двери распахнутся, ты будешь помянут и почтен за службу Великому Сословию. Спасибо, дорогой друг.

Искренне твой, П. Чоут.

Он насчитал около трех дюжин других, включая несколько фотографий, в основном испорченных. Задержался на покореженной и выцветшей открытке с полуразвалившимся сараем в поле. Было непонятно, рисунок это или фотография: перспектива показывала юго-восточную сторону сарая и дорогу вдалеке. Он едва мог разобрать «бентли» на обочине и человека, работающего под поднятым капотом. Оборотная сторона открытки – без марки, – была покрыта грязными отпечатками пальцев. Адресовывалась открытка мистеру Уоллесу Смиту, Вайнленд Драйв, 1313. 6 октября 1926 года:

Здравствуй, Уоллес.

Хелен хотела бы, чтобы ты был здесь.

С уважением, К. Чоут.

У Уоллеса внутри все оборвалось. Что это, черт возьми, могло значить?

Дедушка всегда любил людей. Он их и теперь любит.

Дом снова содрогнулся, и Уоллес выронил открытку. Его мутило.

– Мистер Смит? – заорал интерком, и он чуть не обмочился. – Кажется, она… уже не успеем ничего сде… хоти… попрощаться с ней? – Голос Кейт передавался через динамик едва ли разборчиво.

– Что? – Он чуть не разнес пластиковый корпус, вмазав по нему. Переведя дыхание, он сказал чуть более спокойно: – Я буду через минуту.

Настольная лампа мигнула. Я здесь, чтобы впустить тьму.

Уоллес набрал мобильный Прайда – никто не ответил. Он отодвинулся от стола, встал и, как сомнамбула, поплелся в коридор. Сквозняк холодом обдал лодыжки, и, когда он нажал выключатель, лампочки помедлили в патронах, и лишь потом нехотя зажглись тусклым светом. Тени расползлись по полу и раскинулись по стенам.

Уоллес тяжело зашагал вперед и оказался у двери покоев Хелен. Дверь была сделана из толстого дуба и украшена филенками с узорами. Уоллес стоял перед дубовой махиной и дышал ртом, пыхтя, как ломовая лошадь.

Рак всегда возвращается.

Уоллес повернул ручку и шагнул в комнату Хелен. Хлопнул по выключателю – ноль эффекта. Пропорции стали совершенно иными; комната превратилась в подводную пещеру, где раздулся и протух кит. Предметы принимали призрачные очертания в дремотном мраке: стол для терапии с поблескивающими пряжками; сосновый платяной шкаф; несколько стульев; незаправленная кровать с простыней цвета слоновой кости на ней; железная решетка у окна.

Уоллес уловил тихий, вязкий звук – сродни приглушенному хрюканью, будто какой-то первобытный поросенок, уткнувшийся в вымя матери, жадно и слюняво сосал грудь, весь мокрый от околоплодных вод. Повернувшись на звук, он почувствовал, как что-то влажное и тонкое коснулось его шеи. Затем оно ощупало его макушку, левое ухо, щеку. Казалось, его обволакивают какие-то похожие на желе, влажные нити. Эти щупальца плавали повсюду в воздухе – сущий висячий сад из «ангельских волос» [52], мягко колышущихся в перекрестном свете из коридора. Уоллес вскрикнул и замахал руками, отбиваясь от нитей – как персонаж фильма ужасов, остервенело рвущий вокруг себя завесы паутины.

Он уставился в сине-черную темноту под потолком и не осознал загадки болтающихся ступней: одна в туфле, другая в чулке; или ног, тоже в чулках, заканчивающихся подолом юбки. Уоллес не узнал эти манекенные конечности, слабо подрагивающие от импульсов, непостижимым образом гальванизирующих их. Левая туфля, деревянная, квадратная, с тупым носом, шлепнулась на паркет, когда ноги задрожали и скользнули вверх, исчезая до середины бедра под звук выжимаемой губки.

Уоллес был сбит с толку; его разум щебетал полуоформившимися воспоминаниями, обрывочными картинками. Все линии заняты, попробуйте перезвонить позже. Он подумал: «Туфля Кейт. Туфля Кейт на полу. Ноги Кейт. Где остальная ее часть? Где же, где же, о господи». И тут он увидел слоновью массу на потолоке, непристойные каракули дрожащей тапиоки и многосуставчатых конечностей. Кровавая трещина пересекала ее ось и извергала мириады клейких нитей. Левиафан носил злобное лицо старца с заскорузлой эспаньолкой, крючковатым носом и влажными, вытаращенными глазами, что горели углями мертвых звезд. Старец терпеливо всасывал в свой рот медсестру Кейт. Пряди вязкого желтка свисали с уголков его губ и капали на пол. Уоллес с истерическим восторгом подумал: «Да это же угорь-пеликан, угорь-пеликан!» Рыбина, живущая в темных глубинах, тварь с пастью, занимающей половину тела, монстр, глотающий крупную добычу.

Уоллеса качнуло.

Кровавая трещина пульсировала и сочилась; и, проследив за ее конвульсиями, Уоллес обнаружил вторую голову мерзости. Он увидел бледный торс Хелен, ее обвисшие груди и бездумное лицо, барельеф, вылепленный из воска на вершине чудовищной коагуляции ее тела. Трещина почти разделяла ее лицо и череп – и уходила в потолок рваной расселиной, терявшейся далеко за пределами любого света.

Хелен открыла глаза и улыбнулась Уоллесу. Ее улыбка была медоточиво и бесконечно бессмысленна. Ее рот образовал идеальный черный круг, уже начавший фантасмагорически расширяться, и она вытянула свою чересчур длинную шею, словно собираясь поцеловать его. Уоллес закричал и, спотыкаясь, попятился. Он чувствовал себя человеком, увязающим в грязи. Червеобразные щупальца кипели вокруг него, вились в волосах, ниспадали на плечи и скользили за воротник рубашки.

Он все еще кричал, когда, шатаясь, вывалился в коридор и захлопнул дверь. Сделал два шага боком, как краб, и покачнулся. Ноги подкосились, пол и стены покачнулись, и вот он уже лежит ничком, вытянув правую руку перед собой в жуткой имитации гребка.

Волна слабости разлилась по телу, словно доктор вколол ему лошадиную дозу морфия, а следом пришли покалывание, онемение и пустота. Бесчисленные щупальца просочились в дверной проем, в промежутки между петлями, замочную скважину и впились в него так плотно, что он почти не осознавал их настойчивые подергивания и потягивания. Сонмы их впились в тыльную сторону его руки и в предплечье, перекраивая вены и артерии; еще больше нитей угнездилось в спине, шее и черепе, повсюду. Нити осели на его глазах, и вот он уже не может больше моргать. Прозрачная катаракта налилась насыщенным багрянцем – и этот дикий первобытный свет устремился назад к своему источнику, втягиваемый некой непостижимой сосущей силой.

И Уоллес ушел под воду.

18

Потом он, правда, пришел в себя.

Вены на его руке опали, и плоть сделалась бледной и сухой, как у мумии. Возле щеки лежала сандалия, несомненно, принадлежавшая великану. Сандалия была сплошь покрыта коркой грязи и крови.

– Ты спишь, брат Уоллес? – спросил Джош. – Я хочу показать тебе кое-что красивое. – Он открыл дверь. Глаза Уоллеса закатились, когда его неудержимо потащило через порог, в темноту.

– О, милый! – нетерпеливо изрекла Хелен.

19

В то утро Дилэни зашел в дом, сделал себе чашку растворимого кофе, насыпал миску хлопьев и успел покончить с тем и другим, прежде чем осознал: что-то не так.

Огромный дом казался необычно тихим. Какой-то незначительный фоновый шум был, но – не более. Где же ежедневная утренняя какофония? Хелен обычно к этому времени уже начинала орать, и Сесил неизменно ставил кого-то из старых тяжелых классиков – Моцарта или Бетховена – в надежде чуть-чуть успокоить ее. Только не сегодня. Сегодня не шумело ничего, кроме хрипучей вентиляции.

Дилэни закурил сигарету, сделал затяжку и попытался убедить себя, что он просто волнуется на пустом месте. Он поднялся наверх и обнаружил, что спальня Уоллеса пуста. Возле комнаты Хелен он наткнулся на грязный след. Отпечаток обуви выглядел чудовищно большим. Дилэни достал из кармана выкидной нож и с щелчком раскрыл лезвие. Положил ладонь на дверную ручку – и тут его нервы зазвенели набатом, как иногда бывало в старые, лихие деньки: бандитские разборки, ограбления винных магазинов, уходы от полицейских облав. Воздух был наэлектризован, дверная ручка оказалась липкой. Он отступил на шаг и уставился, бесстрастный, как волк перед лицом неизведанного, на свои красные пальцы. Жужжала муха, кружа у его головы.

Он подбросил выкидной нож на ладони и решил: да пошло оно все! Он войдет… и тут женщина хихикнула и прошептала что-то… и часть этого «что-то» касалась Дилэни.

Он узнал этот голос. Прошли месяцы с тех пор, как он слышал его в последний раз.

– Ну на хрен, – сказал он совершенно буднично, развернулся и рысью припустил к лестнице.

* * *

Дилэни постепенно успокоился, только оказавшись на улице. Он быстро прошел по мокрой территории к своей сторожке, где побросал кое-какие необходимые вещи в свой старый морской вещмешок – тот самый, что служил еще его отцу в армии. Он проверил автоматический пистолет и засунул его под рубашку. Завел свой «кадиллак» и подкатил к воротам. Нервы сказались на дыхании; Дилэни наскоро причесался, взял себя в руки и убедился, что внешне выглядит почти нормально. Хотя бы руки трястись перестали. Он нацепил на лицо спокойную, отстраненную улыбку – ту самую, что как бы говорит: «А, офицер, здрасьте! Приятно вас видеть. Ах да, конечно, все в полном порядке».

Охранник Чарли был прыщавым двадцати с чем-то лет парнем с волосами в полном беспорядке, обряженным в плохо подогнанную форму. Он явно мучился от недосыпа и едва взглянул на Дилэни, когда открывал ворота.

– Доброго пути, мистер Ди, – выдавил он сквозь зевок.

– Ну как там, неприятности были в последнее время? Что по камерам видно?

Чарли пожал плечами.

– Да ничего особенного. Ну, э-э, картинка иногда глючила.

– Глючила?

– Нечего волноваться, мистер Ди. Никаких подозрительных лиц мы не видели.

– А твой ночной сменщик?..

– Э-э, Том? Он бы мне сказал, если что. А почему вы спрашиваете?

– Без причины. Примерно так и думал. Береги себя, напарник. – Дилэни поправил черные очки и отсалютовал охраннику двумя сложенными вместе пальцами, указательным и средним. Он бросил быстрый, последний взгляд на дом в зеркало заднего вида, но обзор портила трещина в стекле. Она там раньше была? Надо заменить эту стекляшку, когда прибудет на место. А куда он, собственно, направляется? Подальше отсюда, это точно.

Дилэни нажал на газ и вырулил на подъездную дорожку. Он исчез за поворотом как раз в тот момент, когда Чарли отложил в сторону свой экземпляр «Спортс Иллюстрэйтед», чтобы ответить на телефонный звонок.

– Э-э, да. Доброе утро, мистер Смит. Э-э… Ладно, конечно. Прямо сейчас? Да, сэр! – Чарли повесил трубку с озабоченным видом. На эту работу он ходил всего лишь вторую неделю. Он бодро зашагал к большому дому, открыл дверь и поспешно вошел внутрь.