Суини размазал кровавый отпечаток большого пальца по холодильнику. Долго смотрел на него, изучая. Уставился так, словно обнаружил дорожную карту чужой страны; так, словно она должна была подсказать ему самый быстрый способ овладеть какой-то территорией, о коей он даже не помышлял – во всяком случае, не вслух.
Он уставился на этот отпечаток, свой отпечаток большого пальца, но уже чужой, уже меняющий цвет с красного на черный. Он подумал: «С чего вдруг я помыслил о карте? Это же совершенно другая форма – таракан, бабочка, две трахающиеся бабочки. И, черт возьми, она все еще меняется».
На самом деле несколько сотен тысяч мыслей сталкивались в суперколлайдере его головы; астероиды отскакивали от коры мозга, нагруженной воспоминаниями о блинчиках, тюрьме, преждевременной эякуляции и дрейфе континентов. О том, как вначале у всей этой колышущейся вулканической массы было две головы – Лавразия и Гондвана, а Дж. У. Бута поймали в амбаре [62], и о том, как Андердог и Попай не могли выбраться из бумажного пакета, пока не получили свою дозу. Но именно его собственные телесные изгибы и завитки на барельефе в духе «Роршах vs. Эшер» заставляли синапсы пылать, рассылая тревожные сигналы по экрану внутренних радаров Суини.
Суини отступил слишком быстро, инстинктивно, как человек, застигнутый мчащейся по пешеходному переходу фурой – судорожным рывком, каковой заставляет благочестивую душу остановиться и преклонить колени, прикоснуться губами к распятию или четкам. Это было движение сродни подергиванию усиков насекомого в тени чьей-то огромной руки. Оркестр где-то в глубине живота Суини настраивал свои фальшивые инструменты.
Лишь кровавый отпечаток большого пальца на белом фоне. Только это. Только гудение холодильника и дребезжание стекла – машины все раскатывают по улицам. Он взглянул на часы, наблюдая, как они начинают час. Он собрал свои бумаги с кухонного стола и запихнул их в портфель с бездумной озабоченностью животного, собирающего припасы на зиму. Его сердце успело успокоиться в своей клетке, и он чувствовал себя лучше, но в то же время немного глупо. В последний раз, когда такое случилось, он провел три часа, уставившись на лампочку в ванной, парализованный непоколебимой уверенностью, что она вдруг стала последней угасающей искрой во вселенной застывшего пепла.
Он вышел из квартиры и стал ждать на остановке 76-го автобуса, когда ему пришло в голову задуматься, как же он порезал руку. Он пошевелил пальцами в поисках раны – вот только раны не было, – и подумал, не купится ли начальник его отдела на стигматы.
Портфолио Суини было забрызгано кровью и, вероятно, испорчено, но это не имело значения – машины и тараканы, несомненно, унаследуют все в точности так, как всегда обещал Хокинг. И в любом случае, это был его последний рабочий день.
Утренняя поездка из Университетского района в центр города неизменно проходила в толкучке. Толпы ничего не значили для Суини. Он, ветеран городских похождений, первым шагнул в автобус, уселся на сиденье прямо позади кабины водителя и положил портфель на колени. Устроившись с комфортом, он посмотрел в окно на горизонт, на пестрые постройки, украшенные мигающими огнями. Пыльная дымка клубилась в лучах восходящего солнца. «Космическая Игла» скользила мимо по правому борту. Вполне уместный арт-объект – ибо весь город, по сути, стоял на Западном побережье, в самом сердце Великой Американской Героиновой Сети. Суини не покупал билет на вращающуюся обзорную площадку на верху знаменитой башни уже тридцать лет – и никогда не купит. Каждое утро он почти ожидал увидеть, что она вспыхнет, как фейерверк, и взлетит в космос, наконец оправдав название.
Автобус стоял у остановки еще двадцать минут, и все это время продолжалась давка. На какие жертвы не пойдешь, лишь бы провести целый час в набитом до отказа вонючем автобусе в компании прогрессивных синеволосых панков-юристов новой волны, истекающих кровью из носа и спешащих к врачам людей всех полов и незнакомцев в пестром тряпье, либо в деловых костюмах из полиэстера, либо вообще в мешках для мусора, пахнущих аммиаком и мясом, приготовленным в микроволновке.
Один парень, толстяк в пиджаке и галстуке, с кадыком, нешуточно смахивавшим на яблоко сорта «Голден Делишес», декламировал монолог о перелетных голубях. Никто не мог ни отшатнуться от него, ни избежать его энциклопедической декламации; протиснуться тут было негде. С таким же успехом Суини мог бы оказаться в ловушке на борту почтового поезда, застрявшего на окраине Третьего мира, ожидая, когда столкновение сметет с рельсов все излишки человеческого груза, только здесь не было ни перевозимой домашней птицы, ни солдафонов с пальцами на спусковых крючках, а жара еще не успела стать убийственной. Это еще впереди.
Пожарная машина, взревев сиреной, пронеслась мимо, пробираясь вверх по течению сквозь груды застрявшего в пробке автометалла, и Суини вспомнил, как в далеком детстве мечтал стать пожарным, носить шлем с эмблемой и черно-желтую форму, крушить топором перекрытия в горящих домах.
Суини не согласился бы на эту работу, даже если бы ему платили втрое больше, чем сейчас. Не подался бы он и в полицейские. Или в учителя. Господи, он бы и шагу не ступил в старшую школу – там ведь в наши дни постоянно кто-нибудь устраивает стрельбу.
Автобус прополз через тоннель. Рабочие муравьи высыпали из кубышки и потекли вверх по эскалаторам на улицу. Суини возглавлял шествие, опустив подбородок на грудь. Он шагал мимо стойки с корейским эспрессо, мимо уличных рэперов, зачитывающих что-то без музыкального сопровождения, мимо каких-то тучных мужиков в шляпах. По радио передавали помехи: Джимми Сваггерт [63] орал на полную катушку в сопровождении духовой секции, воплей городских стадионов и тарелочного лязга. Иисус не умер, он просто скрывается, как старый-добрый Вальдо. Они с Норьегой [64] засели в конспиративной квартире в Ватикане.
Свежие граффити полосовали зеленые почтовые ящики. Пес ощерился, когда Суини поравнялся с ним, – он явно мечтал оттяпать кусок его лодыжки, но только и мог, что слюни пускать. Бомж в парке с эмблемой «Сихокс» [65] и в вязаной шапочке с монограммой, скорее всего, умыкнутой из сувенирной лавки, подозвал пса, потрепал его рукой – кожа с нее почти полностью слезла, свисая чешуей с черных от грязи когтей какой-то крупной нелетающей птицы. Суини прибавил шагу. Он шел по делам.
Он думал и зацикливался на граффити: на почтовых ящиках, на кирпичных стенах зданий, повсюду, где они расползались и множились; они – особая городская форма жизни, двумерный кудзу, выведенный в полях коллективного разума, скандирующего лозунги вроде: «СВАБОДУ ВОЛЕ, НИЗАВИСИМОСТЬ» и «РЕВАЛЮЦЫЯ», с такими вот глупыми ошибками, в основном.
Что было зашифровано в глифах современности, где здесь смысл? Несомненно, шифр, как и архаичный жаргон кокни, изобретенный как арго бесправных и недовольных, жаргон воров, забиравшихся в темные дома и евших арахисовое масло, пивших пиво, лапавших своими сальными ручищами вашу дочь, если такая у вас была, и довольно скоро она уже таскалась бы за ними, училась бы выписывать «мертвые петли» на скейте, продела бы в нос, или в пупок, или бог весть куда еще пирсинг… все еще ваша спутница, но уже на затухающей орбите. Могла бы смотаться в Голливуд, закончить художественную школу, оказаться на койке кастинг-директора в надежде стать новой Мэрилин Монро, выпрыгивающей из торта, чтобы усладить рыцарей Камелота, очередной дрессированной тюленихой в бикини, только, само собой, современной и независимой, о чем сообщали бы ее татуировки. Ей бы подобрали звучный псевдоним-шифр, а потом – «простите, мистер и миссис Как-вас-там, вашу дочь нашли в канаве». Именно в канаву уходили все ставки в этой дегенеративной азартной игре. В канаву, коту под хвост.
Суини, поглощенный граффити, вспомнил художников-граффитеров, известных ему. Мастеров этого дела, так сказать. Лучшие из них всегда были вооружены меткой фразой, непостижимой для холеного банкира, катящего в своем внедорожнике, загадкой гетто.
«Если крэка нет, сойдет и рассвет», – говаривал бывший потенциальный сумоист по имени Конфуций, Конфуций Олеандр Трей, или сокращенно «Кот». Приятель по колледжу, собутыльник, тот, что сошел с рельсов, хотя в последнем Суини не был так уж в этом уверен. Кот был самым что ни на есть Микеланджело с баллончиком краски или маркером, и его излюбленными холстами были «храмы богатства и алчности» – по определению из книги К. Далеко он не ушел, в геологическом смысле. Умер в 99-м, застрелен в лицо из дробовика у ночлежки в Пионер-сквер. Закрытый гроб, разомкнутая цепь, и никакая сентенция этого не перекроет, так что разровняйте холмик поскорее, и пойдемте по своим делам. Это карма, братья и сестры, и у нее пасть размером с весь мир.
Суини то тут, то там ловил ухмылку Конфуция – не каждый раз, но с регулярностью, достаточной, чтобы вызвать подозрения, и это была еще одна причина для беспокойства. Конфуций явно что-то знал. Может, и правда – знамения о неминуемой беде уже покрыли стены.
Все становилось слишком сложным. В восемнадцатом веке, когда кокни был в цвету, парней, тащившихся по Бакс-Роу [66], не волновали Большие Взрывы и межконтинентальные баллисти-
ческие ракеты, нацеленные им прямо в спальни, или теории струн, настраивающие струны натянутых теологических скрипок. Им всем было плевать на Стивена Хокинга, или нанотехнологии, обгоняющие человеческую эволюцию на пути к заветному призу, или на наручные часы. Мир в 1788-м году не дышал на ладан, не испускал последний вздох, не был готов рухнуть с небесной крыши в бездну, даже если кучка критиканов думала, что мог бы, или что так ему и надо. Пророчества выкрикивались строчными буквами.
Сегодня, как никогда, граффити несли Суини послание, таившееся на виду с самого начала – в каждом кирпиче и в прослойках раствора, в каждом расчете.
Между изосцелесов [67], эллипсисов и колец Суини прочел: «АД». Он прочел: «ЖРИ ИЛИ БУДЬ ПОЖРАН» и «КОНЕЦ БЛИЗОК». Он прочел: «СУИНИ ПОЗВОНИ ДОМОЙ»; дальше читать не стал. Он пошел своей дорогой, с ошарашенным видом человека, забывшего что-то важное. Человека, роющегося в кармане в поисках ключей от машины, хотя машины у него нет; застывшего у подъезда дома, где он никогда не жил.
Суини уставился в ветви сливовых деревьев, посаженных через равные промежутки вдоль
тротуара. Деревья представляли собой приятное зрелище – смотреть на них было куда безопаснее, чем путешествовать по сельской местности, пол-
ной деревянных домов, где в подполе крысы шуршат. Эти деревья были невинны – крысы жили в них только по ночам. Иногда честно заработанные доллары стоили больше выеденного яйца в мире, где все сыты яйцами по горло. Иногда у кого-то прорезался вкус. Порой кто-то проявлял сдержанность – цветущие сливы, гламурные фонтаны и миллиарды акров травы (наступать запрещено под страхом смерти – частная собственность). Добродетели вроде приличия, порядочности и здравого смысла не имели здесь большой аудитории, на что наглядно указывали «Человек с молотком» [68], грозно нависший над зданием Музея искусств Сиэтла, изваянная из бронзы голая беременная женщина между библиотекой и лютеранским детским садом, или Ленин, хмуро взирающий с постамента во Фримонте, на самопровозглашенном Левацком Берегу, в так называемом Центре Вселенной. Ленина вполне можно оставить во Фримонте, если так уж хочется. Можно и Сталина там же поставить, почему бы и нет? Хватай лопату – дерьмо не всегда бесплатное, оно просто дешевое. Но, по разумению Суини, во всем нужно было знать меру.
Суини, как всегда, пришел рано. Он нырнул в закусочную и занял единственный свободный столик с остатками чьего-то последнего завтрака – тут и окурки, погребенные в застывшей подливке, и скомканные салфетки на полу, и мелочь, забытая под пластиковым стаканчиком. Тут можно почитать проклятия – свежие, с любовью вырезанные на пластике столешницы; а можно и полюбоваться на прилепленный сюда же комок жвачки с кровавыми прожилками. Суини поерзал на задубевшей виниловой сидушке и стал ждать официантку. Когда та подошла-таки, он прочел на ее бейджике: МЭГГИ. У всех были бейджики. У рыбок в ручье и у белого медведя на льдине. Наступил Век Информации. «Знать, что да как» – уже половина успеха.
МЭГГИ спросила, что он будет. Ей для этого даже слова не понадобились – она просто уперла руку в бедро, а на лбу у нее проступили морщинки. Визитный образ как стоиков, так и работников сферы обслуживания любой эпохи. Она видела Суини каждое буднее утро на протяжении нескольких календарей, уже отправленных на свалку истории, но продолжала все равно спрашивать, что он будет. Ибо, возможно, это верх профессиональной вежливости – соблюдение подобных ритуалов.
Он сказал: «Кофе», она налила – и покатила дальше, оценивая другие запросы стада. Она тоже намеревалась далеко пойти. Ицхак Бентов [69], уважаемый, пускай и неформальный, поэт-физик, мог бы заметить, что она уже пришла.
Суини попытался погрузиться в чтение газеты, но буквы расплывались перед глазами, словно искаженные линзой. Он тщетно старался вникнуть в содержание, казавшееся ему запредельно сложным – какой-то провинциальный мелодраматический сюжет, раздутый до невероятных масштабов, опухший и зловещий. Текст, хоть и вызывал легкое недоумение, выглядел столь же нелепо, как пьяный матрос в отпуске, или запечатленный на фотокамеру пьяного матроса образ святого Витта, застывшего в нелепой позе на фреске. Шрифт газеты как будто вступил в сговор с уличными граффити. Смысл же казался поистине вселенским. Суини на мгновение задумался о сути происходящего, совершенно не в силах ухватить даже намек на общую картину, не говоря уже о деталях, после чего сдался. Его взгляд скользнул по картинкам. В них современный человек, казалось, вернулся к истокам – к простейшим образам, высеченным еще нашими далекими предками-гоминидами, сидевшими у костров в известняковых пещерах давным-давно.
Там, за морем, средневековый метрополис погружался в ад. Горели купола. Грозовые тучи клубились над черными столбами. Паника. Хаос. Прямой эфир в одиннадцать вечера. Надпись гласила: «КОРОЛЕВСКИЙ ЗООПАРК ЗАКРЫТ». В газете напечатали зернистое фото смотрителя зоопарка в грязном тюрбане – лицо он спрятал в почерневших руках. Тигр, худой и облезлый, прижимался ребрами к двери клетки – еще чуть-чуть и вывалится наружу через зазоры между прутьями. Шерсть свалялась, как дешевый ковролин, глаза казались сонными. Тигр лизал трещины в бетоне. Бандиты украли горилл, змей и слонов, а вот тигра оставили.
Коалиция [70] никак не могла наладить подачу воды. Электричества не было. Провизии не было. Надежды, однако, имелось в достатке. Ребенок на носилках потерял родителей при обстреле; люди искали их – и, кстати, у него оторвало руки, и их тоже никто не смог найти. Ребенок улыбался. На заднем плане толпа дробила кувалдами статую Диктатора, расчищая площадку под «Макдональдс», пятизвездочный отель, что-то коммерчески утилитарное и невыразимо американское.
Суини перелистнул на спортивную страницу. «Маринерс» [71] отправились на весенние сборы – выигрыш у них уже в кармане. Он поставил пятьдесят долларов в тотализаторе в офисе. Вот простачок Его кофе допит. Суини аккуратно сложил свою газету. Пополам, еще раз пополам, еще раз.
За неделю до своего последнего рабочего дня в офисе Суини посетил врача. Суини страдал от холодного потоотделения, учащенного сердцебиения, приступов тошноты – весь джентльменский набор, в общем. Он, бывало, паниковал, бредил, раздражался, иногда даже впадал в ярость; иногда его переполняла неизбывная скорбь по поводу каких-то событий, что не отложились толком в памяти, и от предчувствия худшего, и всего этого было почти достаточно, чтобы довести взрослого мужчину до слез. Кто-то когда-то где-то ему сказал, что выплакаться – все равно что вдарить ланцетом по нарыву. Если выплакаться, состояние души стабилизируется, все снова будет в порядке.
Суини никогда не плакал, никогда не кричал, никогда не втыкал никому карандаш в глаз, несмотря на зачастую непреодолимое желание убийства, порождаемое современной жизнью; тем не менее дела обстояли далеко не окей. В последнее время, то есть последнее десятилетие, плюс-минус, Суини превратился в эмоциональный осциллятор. Ежеминутно ему хотелось то хлебнуть саке и направить свой «Зеро» [72] на авианосец; то выбить кому-нибудь зубы; то побить свою собаку; то побить шумного соседа; то перерезать себе глотку; то устроить пожар; то пристрелить босса; то уволиться с работы; то подсесть на тяжелые наркотики, желательно пейот, или, может, «маш-аллах», в амстердамском гашиш-баре или в самом настоящем типи из бизоньей шкуры на Великих Равнинах; подсесть – и пройти обряд инициации в шаманы-визионеры. Еще иногда ему хотелось избавиться от рабской сигаретной зависимости, или выслать по почте бомбу в штаб-квартиру табачной компании «Филипп Моррис», или впустить Иисуса в свое сердце, или влиться в ряды секты бомжей; хотелось, бывало, трахнуть кинозвезду, хоть самую страшненькую, или послать всех на хер, или пойти домой и спрятаться под одеялом, пока весь этот кошмар не уляжется…
Проще говоря, Суини тихо слетал с катушек.
Его общение с врачом прошло следующим образом:
– Док, у меня проблемы. Я импотент, и, кажется, я расист.
– А с чего вы взяли, что вы импотент?
– В квартиру напротив меня, чуть дальше по коридору, въехала одна девушка. И она такая горячая штучка, понимаете… Выносит мусор в одних прозрачных шароварах поверх стрингов.
И я, ну, хочу, в общем, э-э, познать ее. В библейском смысле. Боже, я гожусь ей в отцы. Но, гм, проблема не в этом, проблема вот в чем: это влечение такое… разумное, что ли. Как гребаный компьютерный алгоритм. Типа, ты не голоден, но тебе показывают пирожное, и у тебя слюнки текут, и ты знаешь, что нужно его хотеть, потому что пирожных ты не ел с тех самых пор, как Оппенгеймер расщепил атом. Я смотрю на эту милую особу в шароварах и хочу кусочек пирожного, это так, но, э-э, никакого физического отклика от тела нет. Какой-то психотический дзен-кошмар – и я даже не знаю, как, черт подери, ухаживать за этим мотоциклом.[73]
– Это просто стресс, Суини. Это ваша голова мешает работать телу. Я выпишу рецепт на хорошее лекарство. А почему вы думаете, что вы расист?
– Потому что я боюсь иностранцев. Не тех, кто уже давно живет здесь, а приезжих – в тюр-
банах и с чемоданами, ха-ха. Думаю, дело в том, что я… я боюсь других стран.
– Ага. Каких именно?
– Не знаю. Кто сейчас располагает ядерными боезапасами? А у кого они появятся уже совсем скоро? Китай, Россия, Северная Корея, Иран, Индия, Пакистан – это для начала. Но, черт возьми, Франция, Израиль, старые-добрые США – они ничем не лучше. У нас же полно своих отморозков-кокаинистов с пальцами на кнопке. Да, еще я боюсь техасцев, даже тех, кто уже давно живет здесь – их дурацких шляп, их бейсбольных команд и быков брама [74]. Я их ни хрена не понимаю даже тогда, когда они говорят на английском, это какой-то другой английский. Позвоните в справочную как-нибудь, так сразу поймете, о чем я. Наверное, это иррационально. Ну, вот…
– Вы не просто расист, Суини. Вы ксенофоб. Я могу вам помочь. Вот еще один рецепт. Позвольте мне направить вас к одному очень хорошему психиатру. Я всех тяжелых шлю к нему. Вот его визитка.
– Что? Нет, я к нему не пойду, док. Я же читал мелкий шрифт в страховой инструкции. Они покрывают только семьдесят процентов от лежания на кушетке, и то не факт. Может, в следующем году я смогу это себе позволить, а пока с деньгами туговато. Я вот еще что у вас хотел спросить. Скажите, я ведь не шизофреник? Может, параноидальный… Человек ведь может быть просто шизофреником, или одно без другого не бывает?
– Пожалуй, вам лучше рассказать о своих подозрениях подробнее.
– В последнее время я вижу узоры повсюду. Облака с лицами херувимов. Опавшие листья, выкладывающие на земле китайские иероглифы. Облупившаяся краска, похожая на точные очертания континентов. Капля крови, стекающая против часовой стрелки у мертвого голубя из клюва. Автомобильный гудок сбивает меня с толку – приходит мыслишка, а вдруг это архангел Гавриил трубит в свой рог. Всякое такое.
– О, я понимаю, Суини. У меня тоже такое случается. Но на всякий случай выпишу-ка я вам еще пару баночек вот этого…
Бич века: массовость. Массовая истерия, массовый гипноз, массовое производство, массовые убийства, масс-медиа, миграции человеческих масс, массовое вымирание.
Комментаторы по телевизору говорили, что Гитлер и Пол Пот выхолостили термин «геноцид». Холокост истощил накачанные мышцы пафоса и эмпатии, отвязал их от морали, пустил в погоню за каждым кроликом и сделал коллективное сознание черствым. После Теда Банди и Джеффри Дамера вся эта фигня с массовыми убийствами стала той еще скучной обыденностью. Общественное возмущение заперли на карантин и сослали в разрозненные ячейки – подпольные издательства, левые политические организации и благотворительные фонды. Человечество иммунизировали против страдания. Ужас стал просто белым шумом, страдание – пустым звуком, фоновой музыкой в торговом центре. Все были запуганы и при том – абсолютно, самоубийственно бесстрашны.
Возможно, так оно и было. Правда, правда, ничего, кроме правды от «А» до «Я». А потом одним замечательным утром здания на Пионер-сквер покосились [75], и сперва очень немногих, а потом и всех, обдало ушатом ледяной воды из ведерка суровых фактов. Ледники скребли здешние долины; метеориты когда-то проливались огненным дождем на эти земли, выбивали лунки и борозды на подложке океана, расплескивали космическую радиацию. Ну скажите, разве современная цивилизация забыла Везувий и Кракатау? Разве никто не знает, что мать-природа любит иногда поедать своих детей? По новостям твердят: «Никаких серьезных последствий», – но вскоре у граждан империи нервишки начинают по-всякому шалить.
Суини так и не добрался до офиса. Когда он вышел на площадь, где находились рынок фруктов и овощей, Мемориал ветеранам Вьетнамской войны и «Старбакс», вездесущий, как ракитник, его поход потерял смысл. Небо начало открывать свой широкий, беззубый рот, и этот рот истекал фосфоресцирующей слюной, слизью доисторических морских бездн.
Двери закрывались, жалюзи опускались, полицейские патрулировали, из мегафонов неслось отрывистое бормотание авторитарного утешения, а рты отвисли от шока, бившего даже по сияющим голубым сердцам копов. Печальные уборщики в масках выползали из закоулков – убрать рекламные щиты, собрать весь сор в совки на длинных ручках с ртами-крышками, очистить сцену для нового представления. Великий занавес начал опускаться – черный на черное.
Солнце мигало, напоминая продолговатого карлика, и казалось слегка недожаренным, как мягкий яичный желток. Воздух приобрел мрачные оттенки, словно отфильтрованный объективом бесталанного кинооператора – Такаши Фудзимото [76] заплакал бы.
Дрожь прошла сквозь город, сквозь все его балки и остовы, и ушла в скальную породу. А потом пришел звук. Глубокий, глубинный вздох, будто выдохнули огромные легкие. Люди ходили расширяющимися кругами. Люди спотыкались о застывшие машины. Людей рвало, и они хихикали. Люди прижимали к себе младенцев и Библии. Даже атеисты хватались за Библии. Собаки заваливались на бок и скребли лапами, пока из пасти не шла пена, а из глаз – кровь; голуби сбивались с курса и разбивались о витрины, расписывая гранит влажными мозаиками. Светофоры скакали с одного цвета на другой.
Суини пытался понять, что к чему. Его озадачивало, почему фигурки супергероев кувыркались, падая с подоконников высоток; почему рекламные щиты мигали случайными числами; почему в разломах и трещинах асфальта вспыхивали мелкие, голодные огоньки; почему стаи бумажных денег кружились в воронках, пока чайки сыпались вниз снопами; почему всем, казалось, было все равно. Это запись. Все кругом ненастоящее. Орсон Уэллс, вы молодец – поклонитесь и сядьте. Хватит, с нас вашей выдумки достаточно.
Суини уставился в салон красоты на первом этаже отеля – однажды какая-то местная знаменитость чуть не спалила все это здание, заснув с сигаретой после изрядного возлияния водкой. Под куполообразными шлемами-сушилками для волос никто не сидел. Все трутни куда-то делись, ужужукали прочь. Телевизор орал. Суини вцепился взглядом в изображение. Разверзлась бездна, и он в нее посмотрел. Изображение вцепилось в него; бездна ответила на его взгляд. Краткая борьба, а потом все кончилось. Мертвый немец засмеялся.
Суини с трудом дошел домой, проделав опасный пятимильный путь под треснувшими мостами и через разрушенные кварталы. Ни одной машины. Ни одна птица не пела, ни один ребенок не кричал. Ничего, никого; один лишь неровный стук крови в шее да редкие раскаты грома, доносившиеся издалека, хотя на небе – ни облачка. Воздух наливался багровым. Он заполнял колышущееся небо; он разбухал.
Суини не торопился. Он шел ровно, как идется. Он был черепахой и радовался этому. Его «топсайдеры» с цельной подошвой запачкались и расшнуровались. Он споткнулся. Судя по всему, асфальт начал плавиться.
Суини не помнил ничего существенного. Разве что жюль-верновского француза и его желтую субмарину. Разве что разрозненные факты из мира биологии. Хоть и напоминающий медузу, хищный португальский кораблик таковой не являлся. Его тело – колония отдельных организмов-зооидов, развивающихся вместе, всю свою жизнь неразлучных. Его щупальца, тащившиеся следом, как донные тралы, содержали яд, и свою добычу кораблик глушил им, но не убивал, а потом пожирал заживо. Если небо, согласно зловещей алхимической трансмутации или в угоду дьявольскому трюку, вдруг поменяется с матерью-морем, этой колыбелью всего сущего, и если левиафаны поплывут в его шири и зависнут, мягко качаясь, над кишащими жизнью высотками, готовясь к пиршеству – что тогда надеть на выход?
Суини вспотел. Мысли, бессвязные и робкие, текли через его голову. Он решил, что поэты и художники, скульпторы и писатели, чокнутые теологи и их отчужденные родственники, мистики – все они были правы. Реальность – подручный реквизит, комплекс согласованных домыслов, консенсус самоограничивающих параметров и парадигм, ставших приемлемыми благодаря бесконечным спекуляциям, подпитываемым безумием, надеждой и дурманами на любой вкус. Реальность – это растяжимо-резиновое понятие, отскакивающее, как мяч для игры в стикбол [77], от несуществующей стены психотронной тюрьмы.
Солнце? Царапните поверхность – и под ней откроется череп кисти Дали, или глаз Лавкрафта, подглядывающий из глазницы, пока незримые жестокие мертвые губы шепчут: я предупреждал вас; я сотни листов бумаги исписал именно об этом.
Луна? Никакой луны нет, только съемочный павильон в пустыне Аризоны. Звезды – это пулевые отверстия в галактическом холсте. Тот день, когда темная материя дрогнет в стаканчике с пудингом, станет вселенскими сумерками жизни, какой мы ее знаем. Сегодня, собственно говоря.
Суини не заметил ни одного мародера и удивился. Это норма или не норма? «Норма» – она вообще где-то есть, существует ли? А потом он очутился рядом с многоквартирным домом, где жил. Он поднялся сперва по одной лестнице, потом по другой, третьей. Вот он уже в своей пустой комнатке. Такой тесной и неправдоподобной, как киношная декорация.
Свет погас, глухой гром стих, провалившись в колодец тишины. Где-то далеко, под землей, кит продолжал звать свою стаю. Суини задернул шторы и зажег свечи; решив, что его полномочия подошли к концу, электричество отступило по лабиринту проводов прочь. Радио передавало какое-то «щелк-щелк», и в какой-то момент «щелк-щелк» стало таким до одури жутким, что Суини его выключил.
Повинуясь импульсу, достойному поденки [78], древнему биологическому императиву, он дотащил свою тщеславную натуру до двери квартиры, где жила его соседка-нимфетка, та самая горячая штучка в шароварах. Суини, будучи теоретически последним мужчиной на Земле, поклялся не колебаться, как Пруфрок [79], а встретить возможный отказ с нахальной ухмылкой и, если надо, напоказ ковыряться в зубах. Он вооружился бутылкой помутневшего вина, хранимой с незапамятных времен в шкафу на всякий случай. Причесался. Постучал в дверь. Никто не ответил. Он толкнул дверь и увидел не упругую, пышногрудую галлюцинацию, разжигающую тестостерон, а старика с оленьими глазами в очках в роговой оправе, ни дать ни взять – Вуди Аллена, развалившегося в глубоком кресле, опустив ноги по щиколотку в ведро с серой водой. Старик выглядел так же грустно, как и сам Суини. Глядя друг на друга, они извиняющимся тоном пробормотали что-то. Когда Суини ретировался, растеряв крохи достоинства, старик ничего не сказал ему на прощание; на его лицо легла тень, так что остались видны только поблескивающие очки.
Суини растолок таблетки из трех пузырьков в салатнице, подаренной ему матушкой на Рождество. Налил туда же вина до краев.
– Во славу Сократа, Наполеона и Александра, – изрек он и начал хлебать.
Он ждал очередного откровения, нетерпеливо предвкушал незнамо что. Его столовое серебро шипело, как гнездо гадюк, улавливая какие-то глухие вибрации из внешнего мира. Фундамент издал тупой стон. Где-то внизу захлопали двери десятков квартир – как будто кто-то рассыпал костяшки домино. А потом – тишина.
Никакое откровение не посетило его. Собственно, он даже не умер, разве что пару раз широко зевнул. За неимением вдохновения он схватил столовый нож и тщательно нацарапал на стенной штукатурке свои имя и дату рождения, а также сегодняшнюю дату.
Ниже он приписал:
ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ФОНОВЫЙ ТЕНОР
НЕНАВИДЕВШИЙ ОПЕРУ В ЦЕЛОМ
И – в качестве постскриптума:
КИЛРОЙ УМЕР [80]
Суини забрался в кровать и уставился в потолок. Он не мог уснуть, поэтому начал сам себя развлекать театром теней. Он показал себе тигров и слонов, минареты и шпили, и даже самого Полифема, грозящего кулаком богам. Он занимался этим, пока фитилек свечи не погас, утонув в восковой лужице. Темнота утешающе обволокла его, и Суини, улегшись на бок, уснул, безмятежно храпя.