После фиаско в Британской Колумбии мы решили посетить блюграсс-фестиваль. Это была затея отнюдь не в нашем привычном духе, но все остальные лишь пожали плечами и согласились, по обыкновению подчиняясь воле Круза, лидера нашей стаи.

Ориентируясь по кустарным жестяным указателям, мы съехали на проселочный тракт и оказались на замусоренном поле, где уже и без нас скопилось около тысячи автомобилей и старых автобусов. Масштаб мероприятия искренне поражал: палатки, просторная сцена, прожекторы. Немного поодаль горел большой костер, и вокруг него тусовались фанаты – этакие язычники, теряющие себя в тенях, промеж блеска тлеющих углей. Воздух был свеж, но плотно пропитан запахами марихуаны, гвоздики, электричества и интимной близости.

Громкие звуки гавайской гитары, усиленные до предела, вызвали у меня головную боль. Вокруг было слишком много людей, хаотично двигавшихся, и слишком много света, сменяющегося непроглядной тьмой. Пиво, видимо, ударило в голову, потому что мое лицо онемело, как после анестезии. К моему собственному удивлению, я оказался в компании темноглазой девушки с дредами, одетой в футболку с надписью «БИДОНЫ». Она была, пожалуй, посимпатичнее той, что пустила коту под хвост мой брак, – но сходство в чертах было пугающим. Какова вероятность такой встречи? Я даже не пытался рассчитать. Пьяный парень и незнакомка под полной луной – переменные в весьма рискованном уравнении.

– Ищешь кого-то или просто шею разминаешь? – Ей пришлось кричать, заглушая этот дикий хай-фай-грохот джаг-бэнда. В ее дыхании сплелись ароматы виски и мяты.

– Да вот друзей своих что-то не могу найти! – выкрикнул я в ответ, оглядывая море голов незнакомцев под ночным небом. Мы приехали вшестером на двух машинах, а теперь я остался один, как Последний из Могикан.

Девушка усмехнулась и похлопала меня по щеке.

– Какие у тебя могут быть друзья, Рэй-Бо?

Я хотел дознаться у нее, что она имела в виду, но в этот момент она вдруг обернулась и ткнула пальцем куда-то мне за спину:

– Господи, ты только взгляни на эти звезды!

И правда, звезды раскинулись по небу во всей красе, рассылая холодное, недоброе сияние из невообразимой дали. Меня же куда больше привлекали байкеры, толпившиеся у сцены и стойки с пивом. Угрюмые, готовые к драке ребята, явно ищущие проблем. Круз и Харт, наверное, уже уловили эту атмосферу и рыщут где-то поблизости.

– Чем по жизни занимаешься? – спросила девушка.

– Я актер, – сказал я. – Правда, сейчас с ролями непруха. Видала меня где-нибудь?

– Не-а, не думаю.

– Ну а ты кем работаешь? – в свою очередь, поинтересовался я, но ответа не разобрал. Может, «этнолог», а может, и «энтомолог». Может, ни то, ни другое – поди разбери. Но вид у нее был такой потешно-сосредоточенный, что я попросил повторить.

– …прямиком через кору головного мозга. Эдак на манер сифона.

– Чего-чего? – не уловил я.

– Полагаю, это такой деликатес. Заверяют, не очень больно, но я говорю – черта с два…

– Деликатес?

Она скривила губы.

– Кто куда, а я – за пивом. Тебе принести?

– Спасибо, но не стоит. – Я и так едва держался на ногах. Девушка улыбнулась мне – словно маленький мечтательный бес – и подарила короткий целомудренный поцелуйчик. Затем она растворилась в толпе, и я больше ее не видел.

Вскоре я добрался-таки до машины и без сил рухнул на сиденье. Попытался позвонить Сильвии, чтобы сообщить, что со мной все в порядке, но мобильная связь тут отсутствовала как класс. Не удалось дозвониться и до моего контакта в Лос-Анджелесе, кореша Роба. Вот уж он сердится, наверное, – я ведь, считай, могу сейчас на необитаемом острове торчать с тем же успехом. Высокие технологии, будь они неладны! Я наблюдал, как запотевшие окна автомобиля переливаются всеми оттенками, от розового до желтого. Монотонный галдеж снаружи погрузил меня в легкий транс, и я сам не заметил, как заснул.

Мне снились осы-гнездостроители и экзотические орхидеи, чьи бутоны раскрывались навстречу пасмурному, грозному с виду небу. Это были даже не цветы, а многосоставный парк органических радиотелескопов, принимающих с небес некий шипящий, недоступный простому уху сигнал.

Прилетел комар и цапнул меня. Я прихлопнул гаденыша, и кровь потекла по пальцу, застывая коркой на ногте.

* * *

Очередь вести машину выпала Крузу.

– Хочу повидать Холмы Маймы, – заявил он.

– А кто такая Майма? – осведомился Харт, потирая шрам на своей тучной шее.

Сквозь бронированное стекло проникал приглушенный лунный свет. Я устроился на переделанном заднем сиденье, вполне способном вместить нашего пленника – если бы мы взяли его с собой. Я рассматривал решетчатую перегородку, наручники, двери без ручек. Пол был испачкан застывшими черными потеками. Неизвестный потрудился нацарапать там «Рейган + Горбачев» внутри силуэта причудливо искривленного полового члена. Что ж, колымага у нас была допотопная; в салоне у нее густо витали ароматы курева и прокисшего пива, а также полный набор телесной вони.

Мое мнение никого не интересовало. Я для всех был как невидимка.

Еще в Канаде, на фестивале, эти безбашенные набрались наркотиков и так улетели, что потеряли связь с реальностью. Харт сбросил сумку со шприцами и прочим хламом с моста, не доезжая до границы. Там же мы попрощались с остальными парнями – Леоном, Руфусом и Донни. Донни в Данки-Крик задело случайным выстрелом – ну, будет теперь что рассказать детям. Эти трое были сущие джерсийские дьяволы, и им, на счастье, вдруг приспичило домой. Попутного хрена в паруса, как говорится; не забудьте заскочить на родео в Монтане.

Над горизонтом, у далеких гор, проступила бледная полоса заката. Мы мчались по безлюдной местности, с грохотом преодолевая ветхие деревянные мосты – может статься, проложенные еще в пору Гражданской войны. По обеим сторонам разбитого двухполосного шоссе простирались давно запущенные пашни и холмы, поросшие кленами и тополями. Тонкие стебли густого шотландского ракитника задиристо качали своими огненно-желтыми головками. Этот ракитник был ответом штата Вашингтон на засилье кудзу [18] – он натурально рос тут повсюду, черпая неизвестные силы из трещин в сухой земле.

Мимо проносились дорожные знаки, редкость в этих краях: с выцветшими надписями, изрешеченные пулями, выцветшие под воздействием оседающей на них едкой пыльцы. Как я замечал, иногда от шоссе ответвлялись грунтовки, уводящие сквозь стены высокой травы к фермерским домам. Встречные машины попадались очень редко, почти все украшенные местными номерами – панелевозы камуфляжной окраски с лебедками и прицепами, двухместные пикапы, видавшие виды джипы. И ни одного номера из другого штата. Грешным делом я начал подозревать, что мы пропустили поворот. Не то чтобы я собирался поднимать этот вопрос. К тому времени я научился держать язык за зубами и особо не отсвечивать.

– Ты хоть в курсе, где их искать? – уточнил Харт. Его негодование по поводу недавнего инцидента у пристани не утихало, к тому же он опасался, что законники-скупердяи могут воспользоваться случаем, чтобы урезать нам денежное вознаграждение за поимку Пирса. Я полностью разделял эту его тревогу. Судя по тому, что я видел и знал, ситуация развивалась именно в этом направлении.

– Холмы Маймы?

– Ага.

– Нет.

– Ну дела.

Круз опустил стекло и харкнул струйкой коричневой слюны, добавив очередной мазок на кузов. Он покрутил ручку приемника и умудрился поймать Джонни Кэша; тот пел о том, как «убил парня в Рино, чтоб посмотреть, как тот умрет» [19].

– А настоящий мужик не пошел бы на поводу у такой блажи, – заметил Харт. – Ему б у Джози Уэйлса [20] поучиться…

Мой телефон зазвонил, и я не услышал ответа Круза. Это была Карли, дочка. Она узнала о происшествии из новостей, забеспокоилась и попыталась связаться со мной. В репортаже говорилось о выстрелах и раненом, и я подтвердил: да, одному из наших попали в лодыжку, но с ним все в порядке, со мной, в общем-то, тоже, и теперь все позади. Злодея мы поймали, мир незыблем. Я пообещал вернуться через пару дней и попросил передать привет маме. Потом сеть перестала ловить.

Я, конечно, не стал говорить, что канадцы могли бы нас самих упечь в тюрягу за все наши проступки, несть им числа, и устроенную потасовку. У Сильвии и так подскочило давление из-за этой моей, как она выразилась, «авантюры среднего возраста». Ей трудно предъявить претензии: мои незрелые «авантюры» как раз-таки и разрушили наш и без того полный изъянов брак.

Однако Сильвия не знала, да и не могла знать (на нынешней стадии нашей разлуки я уже разучился изливать перед ней душу), что в ходе одного из вялотекущих товарищеских обедов Харт показал мне кое-какие фотографии. Рассчитывал склонить меня с их помощью к решению. Это были снимки улыбающихся девушек-подростков – таких, что вполне могли учиться вместе с моей Карли. Харт во всех красках расписал, что мерзавец учинил над теми девчонками. И тогда из разряда «авантюра» затея переросла в своего рода крестовый поход. Пятнадцать лет я уклонялся от отцовских обязанностей, и вот появился шанс поиграть в Ланселота.

Круз заявил, что голоден настолько, что готов съесть хоть носорога, начиная с хвоста. Харт предложил остановиться и подкрепиться в придорожном заведении, нарисовавшемся невесть как слева от трассы. Мы свернули и припарковались у проржавевшего «понтиака», чьи колеса подпирали стопоры из кирпичей. На этот раз Харт вспомнил-таки, что следует открыть дверь с моей стороны, чтоб я вышел. Одного взгляда на грязные окна закусочной и кучки собачьих экскрементов на грунтовой стоянке оказалось достаточно, чтобы понять: их кухню мне пробовать не хочется. Но пришлось.

Заведение источало атмосферу пятидесятых годов: длинная стойка, ряды оснащенных крутящимися сиденьями черных табуретов, тесные кабинки у окон, облупленный пластик столешниц и телевизор с выпуклым экраном, втиснутый в нишу под потолком. На экране мелькали зернистые черно-белые кадры незнакомого ток-шоу – реплик я почти не слышал из-за выкрученного на минимум звука. К счастью, в рекламе я себя не увидел.

Сгорбившись у стойки, я ждал, когда официантка меня заметит. Ждать выпало долго: она активно заигрывала с Хартом и Крузом, занявшими-таки одну из кабинок. Разумеется, эти двое времени попусту не теряли – тут же принялись живописно распространяться о том, какие они крутые и не ведающие страха охотники за головами; у таких ребят – на неделе по семь подвигов! Теперь все это звучало как отработанная бравада, как привычка. Оба были бледны как полотно и держались лишь на остатках адреналина и дури. Перспектива того, что могло начаться в ближайшие сутки-другие, меня не на шутку пугала.

Их версия событий была приукрашена – для пущего героизма. Но я-то видел все в несколько другом свете.

В итоге мы настигли desperado [21] и его лучшую девчонку в Краю Кленовых Листьев. После короткой, как выразился Харт, «потасовки-проштамповки» мы передали поганцев – более-менее невредимых – канадцам. И канадская сторона охотно приняла эту парочку под белы рученьки.

Преступника звали Рассел Пирс. Ранее судимый насильник и похититель, он оставил за собой кровавый след по всему Северо-Западу США и Британской Колумбии. Его протеже оказалась некая Пенни Элдон – сирота, постоянно в бегах; сведения о ней были несколько противоречивыми. Она не играла значимой роли, даже не водила машину; если верить отчетам, она спуталась с ним «да просто так, забавы ради». Они спрятались в городке у реки и прогуливались у пристани, наслаждаясь рыбной соломкой из корзинки, прикупленной у одного из сонма вьетнамских торгашей, когда на них набросилась наша команда.

Пирс проявил себя почти как бойскаут – всегда готов. Он выхватил пистолет и открыл огонь, но «один против шестерых» работает только в кино. Град ударов сломил его. В ход у нас пошли и кулаки, и шокеры. Я же отвечал за камеру и снял все это действо на видео.

Видео.

Оно все не шло у меня из головы, прокрадываясь прямиком в подсознание, как ночной охотник. Во время схватки был момент, когда вспышка света исказила картину, или я был близок к обмороку, или кто знает. Люди на тротуаре огрызались и рычали, подобно гиенам, сбивающим с ног раненого льва. Пена попала в объектив. Я покачнулся, почти упал в этом эпицентре насилия. И Пирс посмотрел прямо на меня. Ухмыльнулся мне. Крупный чувак, даже крупнее, чем цеплявшиеся за него троглодиты; он держал Круза за голову, был готов крушить кости, терзать плоть, пировать. Настоящий зверь, с длинными сальными волосами, сильными руками, покрытыми тюремными татуировками, с золотыми зубами. Он никак не мог быть человеком. Но и львом, конечно, тоже не являлся. Я не знал, к какому царству его отнести.

Потом Пирсу прилетело в голову, чуть повыше уха, и он брякнулся без чувств, став похожим на манекен, опрокинутый в магазинной давке в Черную Пятницу.

Суета, еще немного суеты – и вот мир вернулся в привычное русло. Единственное, что осталось на память от стычки, – ломота в костях и несколько часов острой паранойи. Это чувство не покидало меня даже здесь, в этой глуши, в забытой богом забегаловке, пока мои спутники блистали перед своей скромной публикой. Круз и Харт участвовали в шоу «Копы» и «Их разыскивают в Америке» – они были экспертами-селебрити. Но уж больно это были шумливые ребята – знай себе хохотали и горлопанили, в особенности мой экс-шурин. Харт напоминал мне, пожалуй, кабана, нарядившегося в грязную рубаху, обувшегося в ботинки с железными носами и вставшего на задние лапы. Постоянное опьянение только усугубляло его норов. Сильвия пыталась предостеречь меня; она хорошо понимала, чего ожидать от братца – еще с тех времен, когда они детьми шлялись по злачным местам Де-Мойна. А я ее не слушал. «Сильви, ну что ты, это же целая история. Боевик в реальной жизни – ну круто же. Может, я даже книгу напишу». Харт вращался в весьма сомнительной, но прибыльной сфере. У него имелся знакомый, друг одного друга, располагающий некими наводками на то, где может скрываться Чокнутый Рассел Пирс… Да это же легкие деньжата. Увидимся через пару недель, жди моего звонка.

– Что угодно, дорогуша?

Рослая дама с бейджиком, представлявшим ее как «Викторию», налила мутный кофе в чашку, чей внешний вид намекал на проблемы с посудомоечной машиной. Как и все опытные официантки, она держала меня на прицеле своих глаз.

– Я вас знаю?

Вежливо улыбнувшись, я потянулся за сахаром, а она нахмурилась – и плотно за меня взялась. Я буквально слышал скрип шестеренок в ее голове.

– Вы же знаменитость, верно? Актер?

Сдавшись, я пожал плечами.

– Да, есть такое. Снимался в паре сериалов. Небольшие роли. Давно это было.

Ее суровое лицо преобразилось – она ожила, как сказочное говорящее дерево.

– Ох! Да вы же точно снимались в той комедии, там еще был слепой человек и собака-поводырь. Только на самом деле он оказался мошенником, и слепым был лишь на словах, а собака у него была какая-то инопланетная или роботизированная, точно уже не помню. Да, я вас запомнила. Что случилось с этим сериалом?

– Закрыли.

Я с тоской взглянул на наш потрепанный «шеви», видневшийся сквозь сетку двери.

– Рэй сейчас снимается в рекламе шампуня, – вклинился Харт. Затем он что-то сказал Крузу, и оба залились хохотом.

– Молочко магнезии – укрепляет и питает корни! – воскликнул Круз. – Но всем нужно слышать его коронное: «Проблемы с потенцией? Не приговор»! – Он неплохо спародировал мой рекламный голос, стоило признать. Хотя раньше получалось лучше. Нынче он просто охрип.

Позолота с меня, конечно, посыпалась, но Виктория все равно потребовала автограф – так, на всякий случай, если я снова окажусь на телевидении или уйду из жизни с громким скандалом и мой каракуль обретет ценность. Она даже приволокла повара по имени Свен, чтобы мы обменялись рукопожатиями, и тот подчинился с покорностью зомби, следующего приказам госпожи-некромантки, а потом потопал готовить омлет и тушеное мясо для моих попутчиков.

Кофе вонял отбеливателем.

Ток-шоу завершилось. Новая программа началась со статичного кадра луга, покрытого мшистыми бугорками и кустами ежевики. Монохромное изображение сбило меня с толку. Поначалу я не узнал автомобиль, торчавший посреди этих кочек. Это был наш угловатый «шевроле»: дверца водителя слегка приоткрыта, номера вымазаны в грязи, стоп-сигналы транслируют «SOS» своим перемигиванием.

Изнутри салона высунулась серая ладонь – и захлопнула дверь. Ладонь? Или нечто, лишь напоминающее ее? Фальшивка-пугалка из низкопробного фильма ужасов? Слишком уж размытое изображение, и события развиваются чересчур стремительно.

Виктория переключила на «Все мои дети» [22].

* * *

Теперь рулить взялся Харт. Круз взял на себя обязанности навигатора – уткнулся в карту дорог, пытаясь сличить маршруты и отметки. Виктория снабдила нас довольно-таки путанными инструкциями насчет того, как доехать до Холмов Маймы – своего рода местной достопримечательности. Нам оставалось что-то около тридцати километров. Держать путь предстояло через Поджер-Рок, затем – на запад. Ничего сложного, если знаешь, где можно срезать и все такое. Вполне разумный крюк; шоссе I-5 проходило неподалеку от кое-каких примечательных раскопок – на них мы могли бы прикинуться туристами, а потом вдобавок успеть запечатлеть ночной Портленд. Так рассуждал Круз. Забавно, правда. Я подивился внезапной зацикленности этого типа на геологических явлениях. Он ведь был из той породы мужчин, что тащится по автогонкам «NASCAR» и журналу «Солдат удачи». Харт тоже подходил под это описание, если уж на то пошло. Проклятый мир переворачивался с ног на голову прямо у меня на глазах.

Становилось жарко. Трещины в лобовом стекле разбрасывали слепящие брызги света. Ребята обсуждали увечья крупного рогатого скота и неоспоримое соучастие федерального правительства в «Сером вопросе», и то, что высадка на Луну – сплошное фуфло и подстава, и «помнишь, в семидесятых была киношка „Козерог-1“, и чтоб мне пусто было, если среди астронавтов не мелькал О. Джей Симпсон». Оборжаться.

Я распаковал камеру, нажал кнопку воспроизведения – и вновь пережил заварушку на Данки-Крик. Пенни Элдон сказала мне: «Хищнецы`, или клопы-редувии, – семейство клопов из отряда полужесткокрылых, питающихся кровью хищных насекомых и, в определенных случаях, млекопитающих. Специалисты-аграрии находят их чрезвычайно полезными». Ее голос звучал как бренчание на жестяном ведре – и не соответствовал движениям губ, как при плохом дубляже. Она стояла в стороне от потасовки, перебирая костлявыми пальцами тонкую ткань голубого сарафана и загадочно улыбаясь. «Показатели эмоционального порога приматов указывают на то, что процесс [клац-клац] является для них травматичным. Вместе с тем ноль целых две десятых процента позвоночных популяций отвечают несвязанным с [клац-клац] целям. Как носитель икс-гаплотипа, ты – превосходный источник [клац-клац]. Как же тебе повезло».

– Господи! – вырвалось у меня, и камера шлепнулась на сиденье. «Это ты мне? Ты со мной говоришь?» Я долго – слишком долго – пялился на летящие мимо деревья, а в глубине черепа на низких тонах гудел голос Роберта Де Ниро, с этим его фирменным монологом из «Таксиста». В отличие от Де Ниро, у меня никогда не водилось ствола. Парни даже шокер мне не выдали.

– Ты чего? – По выражению лица Круза было ясно: я его здорово напряг. Он сверлил меня взглядом из-за перегородки, оливковое лицо выцвело до пепельного. С его полных щек катились, блестя, исполинские капли пота. Его голову окружало сияние, и с этим нимбом он напоминал какого-то прогневавшегося святого. Синдром отмены – ужасная штука, решил я.

Я покачал головой. Подождал, пока его пламенные, полные недовольства очи вернутся к дорожной карте. Когда стало безопасно, я нажал кнопку воспроизведения. Та же сцена на панели просмотра. На этот раз, когда Пенни появилась в кадре, она указала прямо на меня – и изрекла с мощным славянским акцентом: «Суперархиэкстраультрамегаграндиозный [23] – так можно перевести имя божества смерти в одной из самых древних культур Средиземноморья, погубленной оползнями, вызванными аномальными сейсмическими условиями. Если произнести этот титул вслух как можно громче…»

Я отключил камеру. В животе клокотало от дрянного кофе. Меня начало мутить уже от одного осознания, что я нахожусь в движущемся автомобиле, – дорожный аналог морской болезни крепко взялся за меня.

Третий раз – алмаз, верно? Я запустил запись заново. Но она стерлась полностью. Космическая тьма с серебристыми всполохами по краям – и ничего больше. На середине кадр промелькнул так стремительно, что пришлось приостановить, чтобы разглядеть: Пирс безвольно уткнулся носом в ухо Круза, а тот и сам выглядел вялым, как покойник. И на долю секунды его черты обратились в лицо Харта – будто голограмма, где образ видоизменяется в зависимости от угла обзора. Затем снова пустота да странный шум на фоне, звучащий то громче, то тише, точно грегорианский хорал, пропетый задом наперед.

Ну что ж… Впору призадуматься.

Я просматривал запись сразу после съемки, еще в Канаде. Ничего странного на ней я тогда не увидел. Сколько-то часов мы просидели в участке под аккомпанемент вежливых, но весьма настойчивых расспросов. Я все ждал, что камеры у нас отнимут, но инспектор лишь проверил технику, и этот осмотр завизировали двое парней из правового отдела. После проверки он все вернул – убедительно советуя нам перестать заниматься частным отловом опасных бандитов; этим пусть занимаются власти, аминь.

Может, копы подкорректировали видео? Я не монтажер, умею только навести и снять, а при мигании индикатора – сменить батарейку. Так что да, друг Горацио, возможно, кто-то намеренно испортил запись. Но каковы шансы?.. Нулевые – если только они и над теликом в забегаловке не поколдовали. Скорее уж мои кореша подмешали мне в кофе галлюциноген. Хотя этим жлобам подобное не свойственно: дурь стоила приличных денег, и все мы хорошо осознавали, что едва ли когда-нибудь на нас прольются дожди из долларов.

Остальные объяснения пугали еще больше.

В кармане рубашки противно завибрировал телефон. Звонил Роб Фрайс, прямиком с террасы в Гардине. Роб – здоровенный детина, мускулистый; башка бритая, как у младенца. Одевался он в духе 80-х, как коп из сериала «Полиция Майами». К тому же он мнил себя моим менеджером, хотя я от его услуг отказался десять лет назад – он доконал меня контрактами на съемки в рекламе слабительного. Услышав его голос сквозь треск помех, я чуть не прослезился.

– Дружище, как же я рад! – выдавил я, поймав очередной косой взгляд от Круза.

– Привет, компадре. Вы там такой тарарам устроили, братцы, – глянь на шестнадцатую полосу. Заголовок: «Американские громилы жгут!». Из какой-то газеты в Калгари. Жаль, пташки-то смазали лыжи. Поджарили бы их – так сенсация была б погуще. У канадцев, ясное дело, казни запрещены, но суть ты уловил, да? А у нас уже попахивает киношным хитом. Я чую запах деньжищ, Рэй, братан!

– Смазали лыжи? Ты о чем?

– Не в курсе? Пирса с девчонкой отпустили. Черт, они ж город-то и покинули вроде? Уже небось откатили куда-нибудь подальше вас самих!

– Расскажи-ка подробнее.

Желудок принялся жечь пищевод изнутри.

– Короче, косяк вышел. Какой-то придурок сверху их случайно выпустил. То ли бумаги напутали, то ли фигня какая. Начальство в ярости. С ума сойти, да?

– Понятно, – буркнул я с актерским пафосом. Так я отмазывался, когда мозги тупили, а этикет требовал просто кивнуть. Круз с Хартом спорили о своем, не уловив ни слова. И я не спешил делиться – клянусь, они бы сразу завели базар: а не вернуться ли в Канаду? Из конторы могли вот-вот позвонить с той же новостью – наверное, уже часами пытаются. Харт терпеть не мог мобилы и свою предпочитал держать в бардачке.

В трубке зашуршало.

– …перезвоню. Чéкай автоответчик. Не поверишь, я обедал с телкой, что секретарила у Джонни Карсона. А ее подружка трахается с одним воротилой – так вот, тот тип без ума от твоей роли в «Клэнси идет на дело». Он тупо в восторге! Я ее уговорил пробросить про твою охоту за головами – авось прокатит.

– Угу, спасибо, Роб. А как именно зовут того «воротилу», не подскажешь?

– Дай-ка вспомню… А, Гарри Бофорд. Знаешь? Крутил делишки для «Альфа Тим» и прочих. Крутой тип. И твой фанат!

– Гарри Бофорд? Это тот, что выглядит как Человек-слон, только постарше и потолще, всюду ходит в розовых костюмах и полжизни проводит в Мексике, охотясь за тамошними малолетками? Тот, что написал потешную книгу-разоблачение про Голливуд, став персоной нон грата? Его ты имеешь в виду?

– Ага. Но он все еще чутко ловит ветерок. И еще он твой…

– Фанат, ага. Ясно. Передай своей секретарше, что как-нибудь соберемся на обед всей компанией, или что-то в этом роде.

– А в целом, как ты там с этими гориллами?

– Э-э, супер. Планируем завернуть к Холмам Маймы.

– Чего-чего? Вы что, в натуристы подались?

– Это Круз так захотел.

– Холмы Маймы. Ого. Никогда не слыхал. Могилы какие-то?

– Похоже, древние земляные холмы. Похожие разбросаны по всему миру – в Норвегии, Южной Америке, на востоке Вашингтона, и не знаю, где еще. Буклет, уж извини, потерял.

– Класс. – На миг воцарилась пауза. – И твои кореша хотят разглядеть эти… как их…

– Ледниковые нагромождения.

– То есть вместо стрип-баров они рвутся таращить зенки на какие-то валуны? Ты точно надо мной не прикалываешься?

– Точно. Все всерьез.

Я тут же увидел, как Роб разваливается в патио, закинув ноги на столик, уставившись на свои тапочки и ковыряя лед в роме с колой, переваривая мои слова.

– Ладно, оторвитесь там на полную катушку.

– Не мог бы ты мне помочь с одной штукой?

– Конечно, бро. Говори.

– Залезь в инет и погугли «икс-гаплотип». Прямо сейчас, если не занят.

– Икс-как?

Я произнес по слогам и добавил:

– Перезвони потом, окей? Если не возьму, оставь сообщение на голосовухе.

– С радостью. – Он притих, и только ручка скрипела по бумаге. – Это что, новая дурь какая-то или типа того?..

– Скорее всего.

– Понял. Ладно, рад, что канадцы не вручили тебе гражданство. Жду подробностей от тебя самого.

– Расскажу все. Связь пропадает, отбой.

Он успел бросить: «Не парься, братан», – и линия оборвалась.

Не париться я все равно не мог.

* * *

Подтверждая, что у моих запарок есть какое-то основание, чуть позже у Харта вдруг зазвонил телефон, заставив того разразиться потоком однообразной брани и пару раз бахнуть по приборной панели кулаком. Он все еще кипятился, когда мы заехали в Поджер-Рок – залить бензин и спросить дорогу. Круз же отреагировал на весть о «раннем освобождении» Рассела Пирса с редкой для него дзенской невозмутимостью.

– Плевать. Давайте лучше выпьем. – Вот и весь его лаконичный вердикт.

Поджер-Рок ютился в долине в пятнадцати милях к югу от Олимпии, столицы штата. Ничего примечательного: горсть обветшалых обшарпанных домишек вдоль речушки, везде таблички «Стрельба строго запрещена». Все вокруг отслаивалось, покрывалось ржавчиной и рушилось, проваливаясь в землю. Лишь здание начальной школы выделялось: идеальная кирпичная постройка с черепичной крышей, чуть в стороне от всего прочего, с яркой краской на стенах, проглядывающих сквозь кусты ольхи и кизила. Оно вполне могло быть построено инопланетянами – до того выбивалось из окружения.

Круз заправился на семейной станции с древними колонками, заливавшими горючее с черепашьей скоростью. Я прикупил вяленой говядины и пачку молока от производителя, не попадавшегося мне на прилавках, по-моему, целую вечность, – чтобы урчащий желудок хоть немного унялся. За кассой сидела дама с выцветшими волосами и бейджиком, где красовалась размытая фотка младенца в слюнявчике. Она нервно тыкала в кнопки, пуская клубы сигаретного дыма и кривя губы в натянутой улыбке. Хвала небесам, хоть эта меня не узнала.

Колокольчик над дверью звякнул – это ввалился Круз. Взгляд его шарил по сторонам, рубашка липла к телу, будто его окатили водой. Он протолкнулся мимо, источая аромат пота и дешевого лосьона, буркнул что-то кассирше и сунул кредитку.

На улице нещадно палило солнце. Харт опирался на капот.

– Заскочим в бар, пропустим по пиву.

Он закашлялся хрипло, как заядлый курильщик, и сплюнул в щебень, прямо поверх кем-то тут оставленной разбитой банки с вареньем. По липким осколкам ползали муравьи.

– А как же Холмы Маймы?

– Они никуда не сбегут. И вообще, рано еще.

– Рано?

Харт сощурился – глазки розовые, как у хорька, – и усмехнулся еле заметно. Докурил сигарету, запалил от окурка новую.

– Так Круз сказал.

– И что это значит – «рано»?

– Хрен знает, Рэй-Бо. Ноль сведений. Спроси у Круза.

– Ладно. – Я хлебнул теплого молока, размышляя, во что выльется эта вылазка – самая безумная в моей жизни. – Как сам-то?

– Нормально.

– Выглядишь паршиво. – Без Круза я с ним еще ладил. А потом я соврал: – Сильвия беспокоится.

– О чем?

Я пожал плечами, сменил тему. По его роже, по припухшим глазам ничего не поймешь. Честно, я его не узнавал – эту обдолбанную глыбу, нависшую над тачкой, с мордой, как у средневековой горгульи.

Харт многозначительно кивнул, будто разгадал тайну мироздания. Улыбка вернулась.

Я оглянулся – за стеклом магазинчика маячила тень Круза.

– Братан, что мы тут торчим? К трем часам были бы уже в Портленде.

На деле это значило: запрыгиваем в тачку и валим в Калифорнию. Пусть Круз торчит на заправке со своим дерьмом и грозит нам расплатой на всю жизнь – наплевать.

– Хочешь начать работу над своей книжицей?

– Книги, может, и не будет, писатель я так себе. Даже сомневаюсь, что из этой каши выйдет кино.

– И актер ты никакой. – Он заржал и хлопнул меня по плечу своей железной лапищей, давая понять, что это шутка. – Слышь, ты в курсе, что Круз штудировал геологию, учась в Калифорнийском? Факт, этот головорез ходил в студентишках. На ледниках, породах и всей подобной ерундистике собаку съел. Мечтал вкалывать в нефтянке на Аляске, рубить бабки по-крупному. Но жизнь – штука такая, Рэй-Бо, сам знаешь.

– Он реально окончил Калифорнийский?

Я пытался скрыть удивление. Сам я учился в Вашингтоне. Медицина там на уровне, но экзаменаторы решили, что не мое. Перешел на политологию и театр.

– По спортивной стипендии за футбольные заслуги. Он напористый, злой, как оса. В гетто таких, как он, пруд пруди.

Это многое разъясняло. На душе полегчало.

Вынырнул Круз, на ходу разрезая ножом брикет жевательного табака.

– Поехали, Харт. Умираю от жажды.

Словно ковбой, вскакивающий на лошадь – хотя ему нужно всего лишь перейти улицу, – он завел двигатель. Проехав до «Таверны Муни», Круз ловко вписал машину по диагонали между припаркованными: с одной стороны – груженый сеном трактор с прицепом, с другой – универсал, украшенный наклейками с лозунгами против демократов и за всеобщее вооружение.

Харт позвал с собой, я сказал – ладно, только позже, сперва разомну ноги. Залезть в эту духоту, нажраться с местными алкашами и моими дружками – от одной мысли желудок взвыл.

Схватив из багажника кейс-атташе, я потопал по улице. Прошел мимо покореженных почтовых ящиков с торчащими ржавыми флажками; мимо сервиса для лодочных моторов с запыленной полицейской машиной неподалеку; мимо заброшенного с виду здания некой «Ассоциации аграриев Поджер-Рока» – окна забиты досками, а у тех, что не защищены, все стекла высажены; на стенах сплошь сатанинские граффити – здешняя молодежь, видать, развлекается, а может, настоящие живые сатанисты. Далее по курсу был «Алкомаркет Боба» – жестяной сарай с решетками на окошках; прачечная, забитая уставшими тетками в огромных парусиновых футболках и чумазыми спиногрызами, носящимися у стиралок под голос Раша Лимбо [24], несущийся из радиоприемника; трейлер с гнилыми дровами, сваленными под объявлением «Весь запас – за 75 долларов». Наконец, я уселся на шаткую лавку под деревьями у светофора – так близко к нему она стояла, что слышно было, как щелкают его электрические внутренности.

Я вынул из кейса плотный картонный конверт, разложил на лавке полицейские отчеты и снимки. Подул ветер, пришлось придавить все это добро камнями. Рассел Пирс застыл на уйме снимков в разных ракурсах – в основном, конечно, стандартные «анфас и профиль» из полицейских архивов, хотя попадались и снимки из лучших периодов его жизни. На одном он позировал с младшим братом у подножия Космической Иглы [25]. Другие показывали его последнюю девушку – Пенни Элдон из Аллентауна. Хрупкая особа, с прыщами, в брекетах. Типичная хиппи с весьма подходящей образу рассеянной улыбочкой на лице.

Я копался в этом хаотичном наборе данных, в собранной наспех коллекции снимков, и в душе у меня шевельнулось что-то стылое, отталкивающее. Тут сквозил какой-то заговор – атмосфера нездоровой тайны льнула к коже, подобно росистой паутине. Я ощущал ее, но не мог ухватить, в чем суть, не мог сформулировать принцип. Мой пульс скакнул. Я отвел глаза и переключился на мысли о Карли: забыл позвонить, поздравить с семилетием, торчал с приятелями в Испании на шоу липиццанеров [26]. Только на самом деле я не забыл, а был на измене после дорожки колумбийского кокса, и от одной необходимости набирать длинный международный номер у меня мозги коротило.

Ну, что было, то прошло. Роскошная жизнь и амбиции были достоянием человека, более не существовавшего. И я охотно оставлю их ему.

В ожидании прибытия машин, с намерением впоследствии произвести их перепись в уме, я вдруг прозрел. Мне открылась истина: все эти ветхие строения были сооружены из картона, а люди, появлявшиеся словно по волшебству, когда это было необходимо, – из макаронных изделий и клейстера. Небесный свод оказался выполнен из тускловатой синей бумаги, а облака – сваляны из ваты. И даже я сам оказался не тем, кем себя представлял, – всего лишь муравей, брошенный сородичами во время вылазки на пикник, организованный людьми. Теперь я пребывал в ожидании, пока какой-нибудь своенравный бог-младенец не решит положить конец моему ничтожному существованию в этой декорации, опустив на меня ногу в ботинке.

Звонок мобильника – и в груди треснул лед.

– Эй, Рэй, а у тебя индейские корни есть? – спросил Роб.

Я призадумался. На светофоре как раз тормознул новехонький дорогой «кадиллак». Двое яппи-туристов лениво спорили о маршруте; за рулем сидел парень в модных темных очках и поло, дама рядом с ним – в широкополой шляпе от бренда «Queen Mum». Они меня проигнорировали. Дама ткнула направо, и авто плавно свернуло за холм.

– Есть, от команчей, – буркнул я. За «кадиллаком» явился блестящий зеленый минивэн с азиатскими студентами, с логотипом Эвергрин-Стейт [27] на двери. Он тоже свернул направо, как и следующий за ним неприметный автомобиль. – Какая-то совсем малая доля крови – ну, скажем, одна тридцать вторая. Компенсацию ждать? Или казино в наследство?

– Откуда команчи-то взялись?

– По линии прапрабабушки. Жесткая она была старуха, изрядно меня недолюбливала. Подарила мне на Рождество, только подумай, опасную бритву. Мне было девять …

Роб хохотнул.

– Жесть какая. Ну ладно, я тут погуглил, нашел генетическое исследование. Погодь… – Я услышал шорох бумаг и покашливание. – Итак. Гаплогруппа «икс» имеет некую связь с митохондриальной ДНК – с передаваемыми по материнской линии генами. Она – такой вот особый кластер, тестовый блок. Университетские бездельники пытаются по женской линии отследить перемещения племен и все такое прочее. К икс-группе относятся что-то около трех процентов индейцев, европейцев и басков. Ну, по крайней мере, так пишут в статьях, что выглядят более-менее доверительно. Опять же, везде отмечено – насчет значения этих групп ведутся споры. Обычная академическая чепуха. Чего ты добивался, спрашивая меня про такое?

– Да ничего особенного. Спасибо.

– Ты как, бро? Голос хреновый.

– Блин, Роб. Сижу несколько недель с двумя реднеками-психами в тачке. Нервы ни к черту.

– Сорри. Сильвия звонила, начала про тебя расспра…

– Скажи ей, что у меня все пучком.

– Ладно, бро. Так ей и передам.

Тон Роба намекал, что ни хрена тут не «ладно», но давить на меня он не станет. Думаю, все занудные вопросы он прибережет до дня моего возвращения.

У Круза ведь батя – баск? А Харт – чистый, без примесей, немец, предки всего пару поколений назад переехали.

Дайте знать, если уже слышали этот анекдот: испанец, немец и команч заходят как-то в бар…

После того как мы с Робом попрощались, я набрал номер своей бывшей – и угодил на ее автоответчик; спохватившись, повесил трубку, когда замурлыкал сигнал, после которого надлежало оставить сообщение. Тут до меня вдруг дошло, в чем заключался заговор, – и я тупо уставился на потрескавшиеся снимки Пенни и Пирса, в их лица, усеянные точечками света, пробивавшегося сквозь густую листву.

Уставился – и горько рассмеялся.

Как, во имя всего святого, им удалось одурачить нас, заставив думать, что они вообще являются людьми? В таком-то фарсе не хватало только ниточек, уходящих куда-то вверх, к пальцам кукловода, застежек-молний и микрофонов.

Я сложил фотографии и отчеты в саквояж и встал в траве у края асфальта. Кровь все еще пульсировала в жилах. Между зданиями, деревьями и низко плывущими кучевыми облаками поползли глубокие синие тени. «Таверна Лунатика» ждала меня там, в золотой пыли, а «Шевроле» Круза стоял перед ней, неподвижный, как гроб на алтаре.

Что-то происходило, не так ли? То, что происходило, уже происходит – но может ли это последовать за мной домой, если я сорвусь с места и убегу? Последует ли это за мной к Сильвии и Карли? Ни в чем нельзя быть уверенным, ничего нельзя сказать наверняка; вполне возможно, я просто слетел с катушек – может, жара запекла мне мозги, а может, так проявил себя давно назревавший нервный срыв. Может быть, черт возьми. Зловещие очертания мира вокруг меня сжались, засверкали, как круглый край огромной банки, полной керосина, где топят колорадских жуков. Я услышал, как поверх бесконечных ультрафиолетовых лучей до одури плотно завинчивается крышка – и как гудят обреченные насекомые.

Я повернул направо и поднялся на холм.

* * *

Примерно через пару часов около меня приостановился потрепанный грузовичок. Он уже два раза проносился мимо, и вот – снова. Я заколебался: кто по своей воле тормозит, видя голосующего на дороге человека – если только это не симпатичная девчонка в тесных джинсовых шортиках?

В памяти всплыли Пирс и Пенни, их лица на видео – как они поглощали нас своими улыбающимися ртами, как метили нас. И если это правда, если нас взвесили, оценили и заклеймили, то что дальше? Пирс и Пенни – лишь двое из целого роя. Сезон начался?

Водила уставился так пристально, что мурашки побежали, глазки-бусины прятались за толстыми стеклами в черной оправе. Он поманил рукой.

Ноги гудели от усталости, шея обгорела. Какая разница? Если бы у меня были серьезные замыслы, я давно бы рванул в Олимпию, сел на автобус и укатил на юг. Я забрался в кабину.

Водитель представился Джорджем, отставным инженером-строителем. Видок у него был, в принципе, подходящий: коротко стриженая башка, лицо как угловатый утес, простого кроя рубаха, из нагрудного кармана торчат авторучки, галстук закинут на плечо, льняные брюки все в пятнах пота. Из приемника тихонечко тарахтело «Национальное общественное радио». Мосластые ладони крепко держали баранку. В нем сквозило что-то до боли родное – типаж инженеров и ученых из поколения моего деда. Да, впрочем, он легко мог оказаться моим дедом.

Джордж поинтересовался маршрутом. Я буркнул что-то про Лос-Анджелес, он метнул выразительный взгляд: это ж в другую сторону! Я добавил, что хочу заглянуть в заповедник Холмы Маймы, раз уж он неподалеку.

Повисла тяжелая пауза. В кабине нарастало напряжение – огромное, безысходное. Наконец Джордж выдавил:

– А что, это недалеко, пару миль. Что-нибудь слыхали о нем?

Я сознался в незнании, он кивнул: неудивительно, мол. Объяснил, что в шестидесятых его сделали заповедником; ученые до сих пор гадают, строят теории – в основном мимо кассы. Надеялся, что я не огорчусь: там пустяки по сравнению с Ниагарой, Гранд-Каньоном, секвойями Калифорнии. Площадь – около пятисот акров, сущая малютка. Но в старину эти самые «холмы» тянулись миля за милей. В 1890-х, с разрастанием ферм, от них сохранился сущий обрезок в окружении неухоженных полей, пастбищ и коровьих задниц. Этакие руины фермерской эры.

Я заверил, что разочарованью не бывать.

Джордж свернул у выцветшей белой стрелки. Узкая асфальтовая дорожка милю вилась по мокрому лесу и вывела на стоянку со школьными автобусами и парой тачек. За воротами и забором маячила опушка. Через каждые несколько шагов здесь были развешаны щиты, запрещавшие въезд с собаками, алкоголем и огнестрелом.

– Уверены, что хотите остаться?

– Да, не волнуйтесь.

Зашелестела одежда – словно Джордж сбрасывал хитиновую оболочку.

– Нужное место отмечено знаком «икс».

Я не смотрел на него. Моя рука лежала на дверной ручке; было страшно, что дверца не откроется. Время замедлилось – меня будто накрыло смолой, той, что через миллионы лет окаменеет и превратится в янтарь.

– А я в курсе про одну уловку, Джордж.

– Про какую еще уловку? – произнес Джордж. Его голос прозвучал в опасной близости – будто он придвинулся ко мне вплотную.

Волосы у меня на затылке зашевелились. Я сглотнул, зажмурился.

– Я очень хорошо запомнил одну картинку из учебника биологии… Там было такое насекомое, всем своим видом напоминающее щепку или бугорок на древесной коре. Так вот, оно слегка так касалось другого жучка, чуть более приметного, своим ротовым придатком. Это был клоп, называемый энтомологами грязный хищнец. И он того второго жучка сосал досуха. Он проткнул его этой своей острой хреновиной по типу клюва, как ее там…

– Вы имеете в виду хоботок.

– Верно. Хоботок. Через него хищнец впрыснул едкий пищеварительный фермент. Тот растворил его жертву изнутри, и потом клоп вытянул ее разжиженные внутренности.

– Чудесно, – сказал Джордж.

– Ни драки, ни погони – сидит пара жучков на веточке, и с виду все тихо-мирно. Ну, я глядел на эту иллюстрацию – и размышлял: как же та, вторая букашка, попалась? Да просто клюнула на эту старую, как мир, маскировку. Мол, перед ней щепка, бугорок на коре, а вовсе не клоп-хищнец. И тут меня будто осенило: так поступают многие хищники среди насекомых. Они маскируются, подбираются к невнимательным жертвам… и наносят удар.

– Такова уж природа мироздания, верно?

– А я прикинул: вдруг эта уловка работает не только на букашках?

– И к чему вы пришли?

– Думаю, она подходит ко всему сущему.

Джордж молчал. Будто бы даже не дышал.

– Бывайте, Джордж. Спасибо за подвоз.

Я посильней навалился на дверцу, спрыгнул наземь и зашагал прочь, не осмеливаясь оборачиваться. Коленки у меня тряслись. Уже за воротами, на повороте тропинки, я наконец переселил себя и посмотрел на парковку. Грузовика Джорджа и след простыл.

Я побрел дальше, еле держась на ногах.

Деревья поредели, и вот оно – то самое холмистое поле из телевизионного репортажа. Рядом бетонный павильончик, похожий на сплющенный грибок, информационный пункт и смотровая вышка. Стены украшали газетные вырезки и графики, убранные под оргстекло. Вокруг кишели азиатские студенты – хохотали над выцветшими газетами, делали снимки на дорогие фотоаппараты, болтали без умолку. Мужчина в растрепанном вязаном свитере – явно университетский препод – страстно рассказывал о чем-то двум дамам с загорелыми выносливыми лицами, приверженкам марафонов. Они внимали зачарованно.

Я взобрался по ступеням на платформу, осмотрелся. Как говорил Джордж, зрелище не ахти. Холмики высотой в пять-шесть футов, заросшие ежевикой, – будто торчащие из чащи посадочные платформы для каких-нибудь летающих тарелок. С высоты виднелся старый трейлерный парк, кажущийся с моей точки обзора игрушечным. Асфальтированная тропка, вихляя, убегала незнамо куда.

Над парком зажужжал квадрокоптер. Его моторчики назойливо тикали. Сколько я ни щурился, так и не увидел, кто им управляет: солнце било прямо по глазам. Голову пронзила боль. Прижав кейс к груди, я сполз на пол, прильнул щекой к холодному бетону и задремал. По платформе шаркали шаги, доносились чьи-то голоса. Мной никто не интересовался. И не стоило – кто посмеет мешать фауне в заповеднике?

В полусне поле плыло передо мной в призрачном негативe: бугры, скрывающая их вид зелень, шепот – Вашингтон, Южная Америка, Норвегия. Пусть ученые спорят о геологии до скончания веков. Я точно знал: эти места – не творение природы. Они как те мегалиты, вырубленные древними руками и разбросанные по пустыням, словно кости домино. Гнезда? Кормушки? Храмы? Или нечто иное, непостижимое, манящее меня, пожирающее мысли об отступлении и спасении?

Звонок Харта выдернул меня из транса. Он был навеселе.

– Ты куда свалил, Рэй-Бо? Мы тебя найти не можем. Круз рвет и мечет.

Сигнал еле ловил – как с обратной стороны Плутона. Батарейка садилась.

– Вы где? – Я протер слипавшиеся веки и поднялся на ноги.

– На Холмах Маймы, мать твою. Ты сам-то где?

В отдалении блеснуло что-то металлическое. «Шеви» катил по дороге к трейлерному парку. Я улыбнулся: Круз и не думал меня искать. Он просто нарезал бессмысленные круги, раздраженный тем, что подкатил к заповеднику не с той стороны. Автомобиль замедлил ход и остановился на середине пути.

– Я тоже здесь.

Телефон защелкал, словно дозиметр близ уранового месторождения, и сквозь треск пробилась какая-то скрипичная мелодия.

Машина дернулась – водитель резко ударил по газам, – и съехала в кювет. Потом стала набирать скорость, подпрыгивая на кочках, и по ломаной дуге покатилась в моем направлении. На мгновение меня охватил ужас: они заметили меня на смотровой площадке и теперь едут за мной, чтобы в наказание учинить какой-нибудь беспредел. Но нет, на таком расстоянии я был всего лишь точкой – если вообще был виден. Вскоре «Шевроле» нырнул за склон и больше уже не показывался.

– Харт, ты меня слышишь?

Щелканье усилилось, затем оборвалось, уступив место монотонному, бесконечному шуму помех. Словно выходя из-под толщи вод, в трубку стали пробиваться пронзительные щебечущие звуки. Жужжание пчел, хор кастратов, записанный на очень старую виниловую пластинку, хихиканье. Кто-то – быть может, Круз – шепотом читал молитву на латыни. Когда мобильный недовольно пикнул и отключился, я испытал облегчение. Я выбросил его через ограждение. Студенты исчезли. Преподаватель и его спутницы – тоже. Я бы последовал за ними, если бы не заметил грузовик Джорджа, видневшийся сквозь деревья. Других машин на парковке не было. Сидел ли кто-нибудь за рулем? Я не разглядел.

Тучное солнце низко висело в небе, наливаясь закатным багрянцем. Прохладный ветер взъерошил мне волосы, высушил пот и оставил легкий озноб. Я ждал, не заревет ли «шеви», увязший в грязи или севший на кочку; или, быть может, они уже бросили машину. Я ожидал, что из зарослей ежевики и ракитника, захвативших все вокруг, донесутся вдруг голоса моих спутников.

Тишина.

Я спустился и зашагал по тропинке. Передвигался, словно в тумане, мышцы задубели от страха. Первобытный инстинкт призывал бежать к шоссе, забиться в нору. У него были предчувствия относительно того, что ждало меня за холмом, – вероятно, драму эту он знал не понаслышке. Я принялся насвистывать что-то заунывное сквозь стиснутые зубы, и холмы сомкнулись за моей спиной.

Впереди глухо хлопнула дверца автомобиля.

Машина застыла у подножия крутого склона, зарывшись капотом в густой кустарник. Темные окна, заляпанные ошметками зелени, напоминали стенки мутного аквариума.

В нескольких ярдах от «шеви» я замер: машина раскачивалась на рессорах, несмотря на неработающий двигатель, от какой-то бурной возни в салоне. Эти ритмичные движения сопровождались громким скрипом металла. Мигали стоп-сигналы.

С пассажирской стороны появилось бледное, похожее на раздутую экзотическую рыбу лицо Харта. Оно с размаху ткнулось в стекло и сразу исчезло. Удар оставил напоминающую звезду трещину. Чья-то ладонь шмякнула по заднему стеклу и замерла, шевеля пальцами.

Я принял решение об отступлении. Точнее, побежал. Вероятно, я орал. Где-то по дороге распахнулся кейс, посыпалось его содержимое – документы, носки, подаренные на День отца, туалетные принадлежности. Ветер подхватил фотографии. Одуревший от паники, я пробежал немного, споткнулся и упал. Небо стремительно чернело, и со всех сторон посыпались надломлено-визгливые завывания. Естественный свет выгорел; я не видел даже кустарника, царапавшего шею, когда пытался найти укрытие. Не мог разглядеть собственной руки.

Вой стих, оставив на прощание странное эхо: возникло абсурдное ощущение, будто я оказался посреди затемненного кинопавильона. Появилось ощущение чьего-то присутствия рядом с моим укрытием, пусть шагов и не было слышно. Я задрожал, еще глубже вмял лицо в сырую землю. По обшлагам моих брюк поползли муравьи.

Круз выкрикнул мое имя из жерла какого-то далекого тоннеля. Я знал, что это не он, и потому не ответил. Он выругался и захихикал – то же неприятное хихиканье, что слышалось в телефонной трубке. Харт тоже пытался меня выманить, но его имитация была еще хуже. Они перепробовали все, и мне, вопреки всему, захотелось ответить, когда я услышал плач Карли, ее всхлипывания с просьбой о помощи – «папа!» – детским голосом. Но так она не звучала вот уже много лет. Я зажал рот кулаком и не отпускал его, пока припев разносился туда-сюда, и в конце концов он растворился в жужжании и стрекотании полевой живности.

Солнце зажглось, и мир постепенно восстанавливался – по одному корню, по одному пню, по одному холму за раз. У меня закружилась голова; это напомнило мне о пробуждении после наркоза. Сгущались сумерки, когда я выбрался из кустарника и принюхался к воздуху, прислушиваясь, нет ли хищников. «Шевроле» стоял на старом месте, блестя в тусклом свете, – ныне неподвижный.

Я мог бы вечно сидеть в своем укрытии, как загнанный заяц, с безумным взором, в рваной рубашке и промоченных брюках. Но становилось холодно, и мне дико хотелось пить, поэтому я прокрался через парк по диагонали, выведшей меня к дороге возле трейлерной площадки. Я пошел, оглядываясь через плечо в поисках погони – так и не появившейся.

* * *

Пожилой мужчина, наслаждавшийся чаем со льдом в садовом кресле, выслушал мою историю об аварии. Он любезно разрешил мне воспользоваться его телефоном и вызвать такси. Если старик и заметил, как Круз направился в охраняемую зону, он не придал этому значения. Полиция так и не появилась за все время ожидания – что, впрочем, было вполне предсказуемо.

Прибывший таксист, спокойный уроженец Самоа, казалось, совершенно не обращал внимания ни на мой жалкий вид, ни на мои попытки завязать разговор. Он мчался с такой скоростью, что в обычных обстоятельствах я бы начал волноваться, и вскоре мы оказались на автовокзале в центре Олимпии.

Протиснувшись мимо колоритной группы цыган, извечно толпившихся в подобных местах, я принялся искать нужное направление. Кассирша, едва завидя меня, кисло поджала губы. По ее выражению лица было ясно, что меня причислили к общему сброду.

Я выбрал Сиэтл наугад и приобрел билет. Вместе с ним мне дали ключ от туалетной комнаты. Там я умыл ободранное лицо и тщательно вычесал репейник из волос. Теперь я выглядел почти как человек. Почти. Люминесцентная лампа затрещала и зашипела, грозясь погрузить туалетную каморку во тьму. В этом диско-мерцании собственный изможденный лик казался мне чужим.

Автобус прибыл через час, переполненный людьми. Я сел рядом с женщиной средних лет, закутанной в шаль и увешанной бижутерией. Ее грубая, цвета слоновой кости кожа пахла хлоркой. Очевидно, мое соседство ее тяготило – судя по тому, как напрягались крылья ее носа, и по кривой обильно накрашенной помадой улыбке.

Вскоре автобус, пыхтя, выехал на ночную пустошь, и огни гасли один за другим, по мере того как пассажиры погружались в сон – все, кроме какого-то парня в передней части, оставившего включенным верхний свет, чтобы почитать, и меня. Я был слишком измучен, чтобы закрыть глаза.

Я сам удивился своим слезам.

И женщина тоже удивила меня, пробормотав:

– Ну, тише, тише, мой хороший. Тише, тише.

Она погладила мое дрожащее плечо – и ее рука на какое-то время задержалась на нем.