Я ему: нам нужно серьезно поговорить, – он отвечает, что слушает. Я подчеркиваю: как мужик с мужиком, – а он: а как же иначе. Я ему говорю, что Анка мне нравится, что скажешь, а он – что желает нам счастья. Протягивает мне руку, я пожимаю. Крепко и искренне.

Конечно, я принимал во внимание, что Бартек может отреагировать на такую новость несколько менее дружелюбно, но исходил из предположения, что не стоит сразу рисовать мрачные сценарии. Особенно потому, что чудесное майское утро кажется просто созданным для чудесных майских разговоров. Мысль о том, что все это можно честно обсудить, уже некоторое время плотно сидела в моей голове. Однако последний вечер убедил меня, что нет смысла дольше откладывать. Недомолвки, допущения, заискивания – такие вещи могут принести больше вреда, чем самые печальные факты, изложенные напрямую. Уже само решение удалить эту занозу принесло мне облегчение.

Так было в метро. Когда до школы мне было безопасно далеко. Когда мужской разговор с Бартеком происходил только в моей голове, и я мог сочинять реплики обоим персонажам. Чем ближе была премьера, тем менее решительным я становился. «Конечно, лучше прояснить ситуацию, – думал я, пока шел по тротуару к воротам школы, – но так, чтобы сразу все вываливать… без подготовки… прямо в глаза? А если его эта новость сломает? А если он что-то с собой сделает?».

В таких вопросах нужно действовать уверенно, но все-таки гуманно. Уже сама мысль о дипломатичном решении приносила мне облегчение.

– Еще только пара недель и каникулы, да? – сказал я на длинной перемене.

Бартек, Яцек и Ушастый долго и отчетливо вздохнули.

– Жалко, что не завтра, да?

Снова печаль и тоска.

– А вы уже знаете, куда поедете? – Это и есть дипломатия: спрашивать «куда», чтобы понять, «с кем».

Ушастый покрутил ладонью, давая понять, что еще думает, Яцек набрал воздуха, но Бартек его опередил:

– Мы, наверное, в Италию, – небрежно бросил он.

– С предками едешь? – вот и предлог, чтобы уточнить.

Он поморщился, будто я сказал что-то мерзкое.

– Почему с предками?

– Ну ты сказал «мы», – уточнил я.

– Когда у тебя есть девушка, в одиночку не поедешь, – высокомерно объяснил он, а я почувствовал, как у меня подкашиваются ноги.

– Вы поедете одни? – выдавил я.

Бартек сказал, что в лагерь, чем окончательно меня добил. Он добавил, что с какой-то неизвестной компанией, но это его не особо волнует, потому что ему, как он выразился, фиолетово на компанию – у него своя. Бартек сказал это с гордостью, а я усердно сдерживался, чтобы не добавлять ему удовольствия своей болью. «Ну, что поделаешь, – думал я. – Ей хотелось быть со ржущим орангутангом, ее дело. Может, даже хорошо, что они едут вместе. Может, его куда-нибудь на этом параплане сдует, – утешал я себя. С его умом есть большой шанс, что обратно он не долетит».

– А ты вообще летать умеешь? – с сомнением спросил я.

– В смысле летать? – хохотнул Бартек.

Я объяснил ему, что, хотя кого-то это может удивить, в лагере для парапланеристов надо летать на парапланах. Бартек зажмурил глаза, потряс головой, будто пытался отогнать какой-то абсурдный сон:

– Какие парапланы?! – воскликнул он. – Ты с дуба рухнул?

Это был уже перебор. Мало того, что вопреки теории вероятности, логике и справедливости ему попалась такая девушка, так он даже не потрудился хоть что-то узнать о ее интересах и мечтах.

– А твоя девушка разве не летает на параплане? – саркастически спросил я.

Бартек прыснул от смеха.

– Она и парапланы? – он выглядел так, будто ему искренне смешно. – Да ее с пляжа не вытащишь. Солнышко, песочек, лежачок, все дела. Парапланы! Смеешься?

– Но… – пробормотал я и прикусил язык. – Кажется, я что-то перепутал.

Раз Анка не сказала ему о полетах, видимо, не хотела, чтобы он знал. Она не хотела делиться с ним чем-то настолько важным. А со мной хотела. Скажу честно, этот вывод меня очень воодушевил.

Я смотрел на довольную мину Бартека и уже меньше ему завидовал. Я бы вовсе не удивился, если бы эта поездка в Италию существовала только в его мечтах. Не исключено, что они даже об этом разговаривали, но он остановился на каком-то промежуточном этапе и не заметил, что panta rhei[10]. Может, в любой момент, даже сегодня вечером, его ждал холодный душ слов: «Прости, Бартек, знаешь, вот такие дела». Хотя нет, – я улыбнулся своим мыслям, – на этот вечер у Анки другие планы.

Дальше странностей становилось все больше. Ушастый расспрашивал про этот лагерь в Италии и обязательно хотел знать, через какую турфирму они едут – так, будто думал, не составить ли все же Бартеку компанию. Бартек нервно замахал руками и поспешно объяснил:

– А, нет-нет. Это у Анульки в техникуме организуют. Только для учеников и… – он довольно засопел, – их сопровождающих.

Я навострил уши. В голове не укладывалось, что кто-то может называть Анку Анулькой, но удивило меня даже не это. Техникум? Я задумался, это он темнит или… Я замер. Она сказала ему, что учится в техникуме? Зачем? Зачем она все это от него скрывает? Интересы, мечты, школу? Так ли ведут себя с человеком, которому доверяют? С кем-то близким, важным? Я вспомнил, как Ушастый рассказывал о собрании у Драбовского, когда Анка появилась впервые – как Бартек ее заманил, оплел паутиной сладких слов. Она не смогла от него отвязаться и на всякий случай надела маску. Могло быть и так. Чтобы он потом ее не преследовал, не доставал, не торчал у школы. Я в очередной раз мысленно выругался, что меня там не было в тот момент. Может, теперь не пришлось бы выпутываться из этой ситуации с Бартеком.

– А мы будем плавать под парусом! – выпалил Яцек, как всегда бодро.

– Тоже с девушкой? – заржал Бартек, будто это допущение само по себе было абсурдно.

– Нет, с Филипом, – мягко ответил Яцек. – Да, Филип?

Действительно, мы о чем-то таком говорили. Если не считать езды на велосипеде, хождение под парусом было любимым занятием Яцека. С тех пор, как из-за расставания с великом ему пришлось отказаться от поездки в Сантьяго-де-Компостелу (о том, чтобы брать велик напрокат, он и слышать не хотел), весь свой энтузиазм он направил на второй пункт программы – рейс по большим мазурским озерам. Он очень активно уговаривал меня поехать вместе, и, честно говоря, ему почти удалось. Только это было в то время, когда я еще не отличал параплан от парашюта.

– Может быть, – уклончиво пробурчал я.

– В смысле «может быть»? – заволновался Яцек.

Предки, здоровье, учеба, планы, погода, комары – я отчаянно искал хоть какой-нибудь веский аргумент. Бабки!

– Не знаю, как будет с деньгами, – тяжело вздохнул я.

Яцек не ответил, но вернулся к разговору, когда мы ехали из школы. Всю дорогу я чувствовал, как он ходит вокруг да около, боясь обидеть меня каким-нибудь неосторожным вопросом. Поэтому он детально описывал мне технику управления парусной лодкой и разливался соловьем по поводу очарования Мазур.

– Озеро, солнце, ветер в волосах, – жужжал он. – Плеск волн о борт, шепот тростника, мириады звезд на небе…

– Две тысячи с носа… – добавил я, повторяя его тон.

– А что? Тебе не дадут? – недоверчиво спросил он.

Яцек знал моих родителей. Он знал, что они не миллионеры, но на летнюю поездку сына у них деньги есть. Я тяжело вздохнул, проводил взглядом серые здания бывшей фабрики мебели, проплывающие за окном автобуса. Цветные билборды, закрывающие выбитые окна, рекламировали финал Лиги чемпионов. В среду после полуфинала на них появились названия обоих финалистов: «Ливерпуль» и «Бавария» Мюнхен.

– Дать-то, может, и дадут, – пробурчал я. – Но сначала мне нужно полностью расплатиться за билеты на матч.

– Много тебе еще осталось?

Я пожал плечами.

– Зависит от того, что такое «много», – философски ответил я. – Пара сотен. Понятия не имею, где их взять.

К мысли о том, что мне кое-что перепадет за тексты о Полсоне, я старался не привыкать. В первую очередь, я не до конца верил, что вообще будут какие-то деньги. Если они и будут, я бы согласился взять какую-то часть суммы, но предпочитал на это не рассчитывать. Главное же было помочь. Анке.

Яцек с минуту молчал. Он выглядел так, будто что-то обдумывал. Наконец, он выпалил, что одолжит мне эти пару сотен, только бы я поехал с ним на Мазуры. Я знал, что у него немного осталось от продажи того велика и он начал копить на новый.

– Ну что ты, – ответил я. – Но спасибо тебе, Яцек.

Он настаивал. Я снова отказался. Мы договорились, что я подумаю. Конечно, я не собирался думать. Я хотел просто закончить этот разговор. С каждым новым предложением я чувствовал себя все глупее. Мне нравился Святоша. Действительно, еще недавно при мысли о поездке на Мазуры у меня светились глаза. Но разве это моя вина, что иногда на человека с неба сваливается что-то такое, из-за чего всё, прежде бывшее важным, становится таким ничтожным?