Платонов шёл за Евой Лазаревой по коридору в полушаге позади, не глядя по сторонам. Мягкий ворс ковра глушил шаги и только редкие кристаллы виднелись в нишах, отбрасывая на стены блики. Ева открыла дверь и первой вошла внутрь.

Кабинет оказался меньше, чем представлял себе Платонов.

Тёмные стены, обитые мягкой тканью, глушили звуки. Справа — высокий шкаф с книгами. Слева — низкий столик с графином тёмного вина, двумя бокалами и узким резным подносом с прозрачными фужерами и бутылью светлой настойки.

У окна находился массивный письменный стол из чёрного дерева, заваленный ровно отсортированными бумагами. Сама рама окна выходила на внутренний двор: отсюда был виден тренировочный плац, несколько аккуратных клумб и тонкая полоска стены дальше.

Ева дошла до стола, опустилась в кресло так, будто садилась на трон, и указала Платонову на стул напротив:

— Присаживайтесь, Георгий.

Он остался стоять.

— Благодарю, госпожа, — вежливо склонил голову. — Но предпочёл бы перейти сразу к делу, если вы не возражаете.

Ева чуть заметно приподняла бровь, а затем потянулась к столику с напитками.

— Вино? — мягко спросила она. — Или что‑то покрепче? Могу предложить лекарский дистиллят, насколько я понимаю, для вас он сродни воде.

— Я воздержусь, — всё так же ровно ответил Платонов. — Слишком много событий на сегодня, хотелось бы сохранить голову ясной.

— Напрасно, — усмехнулась она. — Иногда, чтобы яснее видеть, нужно немного смягчить углы.

Она всё же налила себе в бокал красного вина, не настаивая. Сделала маленький глоток, поставила бокал рядом с бумагами и снова указала на стул:

— Садитесь, Георгий. Это не просьба.

Он выдержал паузу. Внутри коротко кольнуло раздражение, но наружу не вышло ничего. Платонов спокойно подошёл и опустился на стул. Сел прямо, не разваливаясь, ладони сложил на коленях.

— Слушаю вас, госпожа.

Ева какое‑то время молча изучала его лицо, будто примеряясь, с какой стороны начать. Затем склонила голову чуть вбок:

— С вашей позиции в клане… всё любопытно, — сказала она наконец. — Вы много лет держитесь на плаву. Торговля, связи, собственный род. Но с нынешними темпами развития событий клан лекарей рискует остаться за бортом.

Он молчал, ожидая продолжения.

— Император теряет к вам доверие, — небрежно бросила она. — Примерно с той же скоростью, с какой когда‑то относился к алхимикам, когда те допустили одну «непоправимую» ошибку.

— У лекарей были свои причины поступать так или иначе, — Платонов пожал плечами, не меняя выражения лица. — Со сменой власти естественно, что Император ищет виноватых за смерть отца. Кто‑то же обязан быть виноватым в том, что его не спасли.

Он говорил спокойно, почти устало.

— А со всем остальным… сложно не согласиться. Лекарей стало больше. Гораздо больше, чем раньше. А вот общий уровень уже далеко не тот, что был когда‑то. К сожалению, Сергей не может контролировать всё и всех. Так что это скорее закономерный итог, чем случайность.

— М‑да, — в голосе Евы промелькнуло довольство. В карих глазах сверкнул недобрый огонёк. — Ваши слова стерильны и дипломатичны. Как нельзя кстати для человека, являющегося главой целого рода.

— Благодарю, — Георгий слегка кивнул.

— Но это не отменяет того, — продолжила она, — что ваше положение в клане сейчас как нельзя шатко.

Он наклонил голову набок, изображая искреннее недоумение:

— На что вы намекаете, госпожа? Я не думаю, что ситуация на рынке сильно изменится в ближайшее время. Наши услуги востребованы, обороты стабильны, контракты…

— Да и зачем вы нам будете нужны, — мягко перебила она, — если в клан войдёт Бестужев?

Она задумчиво повела пальцем по краю стола, будто чертя невидимую линию.

Внутри у Платонова что‑то холодно щёлкнуло. Он по-прежнему выглядел спокойным.

— Это утверждение, — неторопливо уточнил он, — или пока только мысль, витающая в воздухе? Зачем сотрясать его без причины?

— Причина есть, — Ева медленно поднялась со стула и отошла к окну. Некоторое время она молча смотрела на внутренний двор, на людей внизу, которые казались отсюда крошечными фигурками. — Как положение может быть твёрдым, если под ним нет родственной связи? — негромко произнесла она. — Предать нас для вас всегда будет вопросом цены, а не крови.

— Иногда и кровь ничего не значит, — спокойно заметил он.

Она обернулась, уголок её губ дрогнул.

— Кровь не вода, Георгий, — усмехнулась Ева. — И если выбирать между двумя равными ситуациями — родом, связанным кровью, и родом наёмников‑союзников… никто не выберет вторых.

Он сжал кулаки под столом так, чтобы она не видела. Суставы хрустнули неслышно. Всё равно казалось, что она уже всё поняла по лёгкому напряжению в плечах.

— Это официальное заявление от главы клана? — после короткой паузы спросил он. — Или всего лишь один из возможных исходов будущего?

Ева чуть вскинула подбородок.

— Как знать, — протянула она. — Возможно, всё зависит от вашего ответа. Прямо здесь и сейчас.

Георгий прищурился.

Он уже достаточно ясно видел контуры ловушки. Выход из клана сейчас означал бы признать слабость в самый худший момент. Торговые пути, что вели к людям, враждебным Лазаревым, были перекрыты давно. Остальные автоматически захлопнулись бы, стоило ему показать себя нестабильным партнёром.

Это означало бы смерть. Не быструю и героическую, а медленную, с цепями на руках и забытым именем.

— Это… — он даже не попытался подобрать дипломатичную формулировку. — Это шантаж?

— Всего лишь констатация факта, — лениво махнула рукой Ева, возвращаясь к столу. На её лице появилась лёгкая, почти игривая ухмылка — та самая, которая всегда означала опасность. — От вас буквально смердит его энергией, Георгий.

Она положила ладони на стол, наклонилась вперёд.

— Скажите, как долго он помогает вам?

Он выпрямился ещё чуть больше, скрестил руки на груди.

— Я не совсем понимаю, о ком идёт речь, — ровно произнёс он.

Ева ответила не словами. С тихим шорохом по столу скользнул прямоугольный глянцевый листок и остановился прямо перед ним.

Фотография.

На ней — Алексей, садящийся в машину Платонова. Другой ракурс, который нельзя было назвать случайным.

Недалеко — он сам, наклонившийся к двери, что‑то говорящий.

Георгий молча посмотрел на снимок, затем поднял глаза на Еву.

— И? — спросил он спокойно. — Мои личные дела каким‑то образом касаются вас?

Ева глубоко вдохнула, затем, не спеша, потянулась к бутылке с красным вином. Налила себе ещё немного, сделала маленький глоток, словно наслаждаясь паузой.

— Как будто бы вы правда не понимаете, в чём дело, — усмехнулась она.

— Не совсем, — отозвался он, не моргнув.

— Хорошо, — она поставила бокал, придвинулась чуть ближе, опираясь ладонью о край стола. — Тогда скажу прямо. Разорвите все связи с Алексеем. Для вашего же блага.

Он коротко, безрадостно усмехнулся:

— Для моего? — уточнил. — Или всё‑таки для вашего?

Она не стала отвечать сразу. Вместо этого открыла нижний ящик стола и достала оттуда небольшой предмет.

Положила на стол между ними.

Небольшое вытянутое устройство, длиной с ладонь, с плавными линиями корпуса. Похожее на жезл — без излишеств, матовый металл, по центру — узкая стеклянная вставка с впаянным внутрь кристаллом. На торце — крохотный круглый контакт.

— Думаю, вам не нужно объяснять принцип работы вашего же устройства. — Ева спокойно откинулась на спинку кресла.

Георгий протянул руку и взял прибор.

Холодный корпус идеально лёг в ладонь. Знакомый вес, знакомый баланс. Он сам участвовал в доработке прототипов. Перед ним находилась одна из поздних моделей — улавливатель резонансного отпечатка.

Детектор чужой энергии.

Платонов повертел жезл в пальцах. На корпусе вспыхнули тонкие линии, и устройство распознало владельца.

— Поднесите его к Елене.

— Для чего? — Георгий не сводил глаз с прибора. — После лечения в её каналах наверняка сохранились следы десятков лекарей. Без точной настройки он покажет всё сразу.

— Обычные следы меня не интересуют.

Ева коснулась пальцем тонкой стеклянной вставки.

— Эта модель способна отделить остаточную энергию лечебных техник от отпечатка, вплетённой непосредственно в очаг поражения. Вы сами добавили эту возможность после истории с искусственными проклятиями.

Пальцы Георгия замерли.

Остатки лечения сохранялись в восстановленных каналах и постепенно рассеивались. Энергия, связанная с причиной повреждения, находилась глубже. Она становилась частью самой болезни и продолжала возвращаться вместе с каждым новым приступом.

— Чью подпись вы предлагаете искать? — Его голос прозвучал тише прежнего.

Ева посмотрела на фотографию.

— Вы уже знаете ответ.

Георгий медленно перевёл взгляд на Алексея, садящегося в его машину.

В груди неприятно похолодело.

— Нет.

— Проверьте.

— Он лечит её.

— Именно поэтому его энергия должна находиться в повреждённых каналах, — Ева слегка наклонилась вперёд. — Но никак не в источнике болезни.

Георгий сильнее сжал прибор.

— Вы хотите убедить меня, что Алексей сначала сделал Елену больной, а затем предложил помощь, чтобы приблизиться ко мне?

— Я пока ничего не утверждаю, — уголок губ Евы едва заметно поднялся. — Возможно, он действительно спасает вашу дочь. Возможно, кто-то намеренно оставил его подпись. А возможно, человек, которому вы доверили жизнь Елены, с самого начала использовал её как повод войти в ваш дом.

Она снова взяла бокал.

— Поднесите прибор к очагу поражения. Если он не отреагирует, вы забудете этот разговор.

Георгий посмотрел на мерцающий внутри стеклянной вставки кристалл.

— А если отреагирует?

Ева сделала маленький глоток вина.

— Тогда, полагаю, вы сами захотите оказать мне одну услугу.

* * *

Я уже третий час сидел над азбукой, запоминая каждую букву, каждое их дурацкое сочетание.

Казалось бы: язык я знал, говорить умел, почему бы не научиться читать? Что там сложного — соотнести звук и знак.

Так я думал.

На втором часу я понял, что был неправ. Очень.

— Твою ж… — прошипел я, в очередной раз пытаясь воспроизвести звук, который никак не хотел связываться в голове с написанным сочетанием.

— М‑да, — всё тот же женский голос недовольно отозвался у меня в голове. — С такими темпами нам понадобятся целые ночи напролёт. Ну, давай, прочитай ещё что‑нибудь.

Я, сжав зубы, прошёлся по строчке. Медленно, по слогам, споткнулся на середине, исправился, выдав в итоге что‑то мало похожее на плавное чтение.

— Приемлемо, — вздохнула она. — На троечку. Если он будет у тебя что‑то спрашивать, просто говори медленно, не торопись. Выговаривай буквы. И постарайся, — голос стал строже, — над верхним произношением. Ты сейчас всё в нос уводишь.

Книга перед моим лицом хлопнула сама собой, чуть не прихлопнув мне пальцы, и мягко скользнула в сторону. Поднялась, как по невидимому канату, и встала на полку.

— Ложись в кровать, — распорядилась она. — Когда он зайдёт в комнату, ты уже должен храпеть. Или хотя бы выглядеть так, будто можешь.

Я машинально посмотрел в окно.

Солнце успело подняться: небо за узкими стеклянными створками стало более светлым, но всё ещё блеклым. Лучи пробивались сквозь пыль, плясали в воздухе золотыми крупинками, подсвечивая взвесь так, будто сам воздух здесь был старым.

Я послушно лёг в кровать, натянул одеяло до самой макушки — только нос торчал наружу. Едва успел устроиться, как дверь скрипнула и в комнату вошёл Вердинский.

Он шёл спокойно, но глаза у него были внимательные, чуть прищуренные. Подошёл к кровати, положил тяжёлую ладонь мне на плечо и слегка встряхнул.

— Пора вставать, — сказал он.

Я изобразил сонного, с трудом разлепляющего глаза подростка, шумно зевнул и потянулся:

— Встаю…

— Не переигрывай, — мгновенно шикнул голос в голове.

Я осёкся, ограничившись ещё одной вялой потяжкой, и сел, откидывая одеяло.

— Что‑то у тебя глаза красные… — протянул Владимир, всматриваясь в меня. — Неужели плохо спалось?

Я на мгновение замялся, лихорадочно подбирая подходящее оправдание.

— С непривычки, — выдал я, даже не моргнув. — Много ворочался.

Хотя спал я как убитый. До тех пор, пока в голове не раздалось «просыпайся».

— Ну ладно, — он кивнул, приняв ответ. — Тогда переодевайся и спускайся на кухню.

Вердинский вышел, прикрыв за собой дверь.

Я вскочил с кровати, наскоро умылся ледяной водой, натянул новый комплект одежды, аккуратно сложенный на стуле. Сел как влитой — будто шили по меркам, хотя я почти наверняка знал, что до этого тут никого моего роста не было. Слишком уж хорошо всё подошло.

Выйдя в коридор, я побежал к лестнице — и на бегу взгляд зацепился за открытый проём.

Дверь в кабинет.

Я замедлил шаг, заглянул внутрь. Большая комната, высокий стол, книжные шкафы — и в центре стены, напротив окна, картина, накрытая плотной тканью.

Я только хотел сделать шаг внутрь — и тут дверь громко хлопнула прямо перед моим носом. Сквозняк, взметнувшийся за ней, швырнул в лицо целое облако пыли.

— Не задерживайся, — прозвучало в голове. — А то тебя будут искать.

Я закашлялся, отмахиваясь от пыли.

Я спустился по лестнице на первый этаж, добежал до кухни. Оттуда уже тянуло ароматами — такими, что желудок сам подал голос. Сел за стол, сглотнув слюну в предвкушении.

Когда Владимир вынес тарелку, я увидел… три больших жареных яйца и несколько полосок бекона, поджаренных до хрустящей корочки. Рядом — четвертинка чёрного хлеба. Запах был такой, что ещё чуть‑чуть, и я бы действительно набросился на еду.

К завтраку прилагалась большая миска салата и просто огромная кружка чая.

Я не стал сопротивляться — вгрызся в еду с энтузиазмом. Владимир сел напротив и какое‑то время с явным удовольствием наблюдал, как я набиваю щёки.

Но после того, как он сделал глоток чая, выражение его лица едва заметно изменилось. Улыбка соскользнула, он стал чуть серьёзнее.

— Сегодня я пойду в город, — начал он как бы между делом. — Нужно закончить кое‑какие дела.

Я перестал жевать и посмотрел на него внимательнее.

— Так что останешься один.

Я сглотнул.

Один. В огромном замке, про который по слухам… ну, не только по слухам, учитывая голос в голове, — ходят истории про призраков. Страхом это не отзывалось — если «призрак» и правда был ею, то он максимум ворчливым, но не опасным.

— Хорошо, — кивнул я.

— Можешь ходить где хочешь, — поднялся из‑за стола Вердинский. — Делай что хочешь, только не поранься. И если увидишь чужаков… — он вытащил из кармана небольшую склянку, закупоренную крышкой, и протянул мне. — Используй это.

Жидкость внутри играла всеми цветами, переливалась, меняя оттенки.

Я хмыкнул, забрал флакон и убрал его в карман штанов.

Когда Владимир, с мешком за плечом, покинул замок, я выдохнул.

— Иди в библиотеку, — тут же раздалось у меня в голове. — Думаю, у нас будет достаточно времени, чтобы подтянуть твой средиземный.

— Вот как? — усмехнулся я, оглядев старые ковры, свисающую с углов паутину. — А где у вас здесь кладовка?

— В конце коридора, последняя дверь, — быстро ответил голос. — Но тебе это зачем?

— Увидишь… — вздохнул я.

В кладовке обнаружилось всё, как и положено: несколько вёдер, старые тряпки, швабры. Я взял по одному, захватил кусок мыла. Наполнил ведро водой, вернулся к основному входу, заглянул на кухню, прихватил чистую, только что выстиранную тряпку и натянул её на лицо, чтобы не задохнуться от пыли.

— Ну… — произнёс я, затягивая на поясе фартук. — Приступим.

Я начал уборку.

Сначала — сухой тряпкой сгонял вековую пыль, чтобы хотя бы стало видно, что именно под ней скрывается. Потом проходил всё влажной, втирая мыло в особенно въевшиеся пятна. Лестница за лестницей, пролёт за пролётом. Влажной метлой снял с ковров толстый поверхностный слой серой пыли. По‑хорошему, их надо было вытаскивать и выбивать на дворе, но если учитывать их вес и количество… я бы умер раньше, чем закончил.

Я чихал, кашлял, вытирал лоб рукавом, снова нагибался. Пыль проникала везде. Вода в ведре превращалась в грязное болото за считаные минуты, и мне приходилось носить её на улицу, выливать в канаву и наливать новую.

Я понимал: одному за день я осилю максимум десять процентов замка, но даже это уже было ощутимой разницей.

Под конец, весь ломящийся от усталости, я решил убраться в комнате, которая явно была кабинетом Вердинского.

Протёр стол, выровнял стопки бумаг, прошёлся по полкам. Дерево под тряпкой отозвалось лёгким блеском.

Потом подошёл к картине, накрытой плотной старой тканью.

Аккуратно снял её, сложил в четверо и уже собирался отнести в постирочную, как взгляд зацепился за лицо на полотне.

Глаза цвета глубокого фиолетового аквамарина. Белые длинные волосы, спадающие на плечи мягкими волнами. Задорная, живая улыбка на губах.

Я поймал себя на том, что уставился, не отрываясь. Вздохнул, помотал головой, заставив себя отвести взгляд, и быстрым шагом направился вниз.

Кухня была уже в порядке, ткань отправлена в постирочную, посуда вымыта до скрипа. Оставалась на сегодня только одна комната — столовая.

Голос в голове, на удивление, отказался показать, где она.

Пришлось искать самому.

Я нашёл её по тяжёлой, почти не поддающейся двери. Замок был наполовину сломан, но одно нехитрое движение — и он поддался. Я толкнул дверь плечом.

За ней оказалась не просто столовая — огромный зал.

Там, где должен был быть длинный стол для трапез, стояли обгоревшие, наполовину сломанные стулья, перевёрнутые, валяющиеся в беспорядке. На стенах — следы копоти, будто здесь что‑то взрывалось или горело открытым пламенем.

На возвышении, где, по идее, кто‑то должен был говорить тосты и речи, темнело широкое застарелое пятно. Не ровное, а брызгами, потёками — кровь. Много крови.

Столовая больше напоминала зал, где когда‑то провели некое торжество, а закончили… бойней.

Я осторожно прошёл чуть дальше, к самому краю кровавого пятна, и в этот момент рядом со мной воздух дрогнул.

Из пустоты, как из воды, медленно проявился белый, полупрозрачный силуэт.

— Насмотрелся? — спросила она.

Этот голос был тем же самым, что я слышал в голове.

Она стояла на возвышении, чуть повернувшись боком. Белое платье мягко спадало до пола, внизу складки растворялись в полупрозрачном мареве. Лицо, фигура — те же, что на картине в кабинете. Та самая улыбка, только теперь — без задора. В её глазах, всё того же аквамаринового оттенка, жила такая усталость, что смотреть было почти больно.

— А теперь выйди, — произнесла она так, будто едва сдерживала гнев. Повернулась ко мне спиной и словно осела на пол, плавно опускаясь, как лёгкий платок.

Я ещё пару секунд стоял, глядя на неё, потом молча развернулся и вышел из зала. Не зачем злить призрака или духа — себе дороже, да и она помогла мне.

Я не знал, что здесь произошло и кто она такая на самом деле. Но в её взгляде… Я видел что‑то далёкое, до боли знакомое. То, что не объяснить словами.

Как только дверь за моей спиной захлопнулась, снаружи замка раздался шум.

Кто‑то копошился у ворот, затем громче — голоса, шаги, скрежет. В дверь ударили кулаком.

— Макси‑им! — донёсся знакомый голос Вердинского. — Открывай!

Я подбежал к массивной створке, навалился всем телом, помогая откинуть тяжёлую задвижку. Дверь нехотя поддалась.

Владимир, вместе с каким‑то парнишкой, втащил внутрь взрослого мужчину. Тот прижимал руками жуткую рану на боку. Часть его руки была разодрана так, что висела лоскутами, а в прорехе бока между окровавленным мясом белели рёбра.

— Боже, отец! — почти срывался на визг парень. — Вы же сможете его спасти⁈ Скажите, что сможете!

— Успокойся, — голос Вердинского звучал приглушённо.

Я вначале подумал, что он шепчет, но через миг понял: это не он говорил тише — это в моей голове начался гул, как будто внутри черепа кто‑то ударил в огромный колокол.

От одного вида раны меня чуть не вывернуло. Желудок болезненно сжался, ноги ослабели. Я вцепился в каменную стену, стараясь удержаться на ногах. В глазах потемнело, в висках застучали молотки.

Я дышал урывками, цепляясь сознанием за что угодно, только бы не рухнуть. Вдруг почувствовал сильную, тяжёлую ладонь на своём плече.

— В себя, — твёрдо сказал Вердинский прямо мне в ухо. — Максим, приходи в себя. Мне понадобится твоя помощь. Слышишь?

Я сглотнул, заставил себя посмотреть ему в глаза и кивнул.

Мы поспешно спустились в лабораторию.

С грохотом смахнули со стола всё лишнее — колбы, инструменты, книги; стекло звякнуло, кое‑что разбилось. Мужчину буквально швырнули на холодный каменный стол, и он застонал, прижимая остаток руки к себе.

— Хирургический набор, третий чехол на полке, — скомандовал Владимир, уже обрабатывая свои руки какой‑то жгучей жидкостью.

— Какой ещё набор⁈ — взвыл парень, вцепившись в голову. — Мне сказали, что ты алхимик! Лечи его!

— Я не могу! — слишком резко, почти срываясь, ответил Вердинский. — Я не могу…

На миг его руки дрогнули. В глазах мелькнуло что‑то гораздо хуже страха.

— Максим, набор, — повторил он, не глядя на меня, протягивая руку.

Я сдёрнул с полки третий по счёту чехол, принёс, раскрыл. Хирургические инструменты блеснули холодной сталью: зажимы, пинцеты, скальпели, пилы.

Вердинский хлопнул в ладони — свет в лаборатории вспыхнул ярче, тени отступили. Каждое пятно крови теперь было видно так, будто его подсветили.

— Выйди наверх, — коротко приказал он парню. Тот застыл. — Выйди, — повторил Владимир, — иначе я точно не смогу ему помочь.

Парень выругался, сжал кулаки, но, всё же, бросил на отца последний взгляд и выбежал наверх, громко хлопнув дверью.

Я остался.

Рядом с человеком, который, несмотря на дрожащие руки, принялся за спасение жизни.

— Дай зажим, под номером семь, — бросил он.

Я сунул ему нужный.

Кровь лилась. Запах металла, внутренностей, какой‑то жгучей смеси зелий и спирта стоял такой, что хотелось бежать. Организм всеми силами пытался заставить меня отвернуться, закрыть глаза, выскочить наружу.

— Зажми здесь. Держи. Не смей отпускать, слышишь? — пророкотал голос рядом.

Пальцы свело судорогой, но я сжал зажим ещё крепче.

— Скальпель. Под номером три. — Я подал. — Изолируй эту область, вот так… Молодец. Теперь то зелье, — он кивнул на зелёную склянку. — По краю раны. Не больше половины.

Я дрожащей рукой пролил пару капель. Жидкость зашипела на открытой плоти.

— Руку спасти уже не получится, — коротко, безжалостно констатировал Вердинский. — Слишком поздно. Неси пилу.

То, что осталось от руки, даже с натяжкой сложно было назвать конечностью — мясо, клочья кожи, раздробленная кость.

Я подал пилу. Владимир вдохнул, перехватил её поудобнее.

Дальше всё смешалось: хрип пациента, мерный, почти нечеловеческий голос Вердинского, резкий звук пилы по кости, мои собственные короткие вдохи.

«Держи. Ещё. Всё. Дай иглу. Стягивай. Ещё зелье. Прижми…»

Когда всё закончилось, мир казался каким‑то приглушённым.

Мужчина был жив, но без сознания. Рана перевязана, культя — аккуратно замотана слоями чистой ткани. На лбу у него блестел пот, дыхание было поверхностным, но оно было.

Вердинский молча стянул с себя окровавленные перчатки, бросил их в таз, снял фартук, забрызганный тёмными пятнами, схватил стоявшую на полке флягу, сделал несколько больших глотков.

— Приберёшь здесь, — хрипло сказал он, даже не оборачиваясь. — Он пока слишком слаб, чтобы его трогать.

Я кивнул, хотя он этого не видел.

Двигался словно во сне. На руках, на одежде — чужая кровь. Она липла, подсыхала, оставляла тёмные полосы.

Это чувство… странное. Пугающее. И в то же время до конца непонятное.

Какая‑то тихая гордость за то, что я приложил руку к спасению человеческой жизни… а ещё…

* * *

— Господин, — услышал я голос, и меня словно по щелчку вытянуло из прошлого.

Картинка чёрного замка оборвалась, обрубилась, как лента фильма, которую резанули ножом. Я снова стоял в лаборатории рода Платоновых.

В тот же момент зелье в котле вздрогнуло и едва не взорвалось — огненная вспышка рванула мне в лицо. Я инстинктивно ушёл в сторону, погасив пламя и захлопнув защитную руну.

Огненный язык прошёлся по воздуху там, где секунду назад было моё лицо, и с шипением ударился о каменную плиту, оставив на ней чёрное пятно.

Я выровнял дыхание и только тогда обернулся.

У дверей стоял Виталий.

— Как я вижу, вы здесь не прохлаждаетесь и уже закончили? — он глянул то на котёл, то на искры, медленно догорающие в воздухе.

Я перевёл взгляд на котёл, убедился, что смесь стабилизировалась и тихо бурлит в допустимых пределах, потом — на парня, и кивнул.

— Да, — я аккуратно разлил зелье, закупорил, спрятал в сумку пару флаконов, а рядом положил два шприца. — Если ты не против, — произнёс я, — я бы хотел поговорить с той служанкой.

— Разумеется, — кивнул он. — Она в одиночной.

Мы вышли из лаборатории и направились по коридору к блоку камер. Виталий отпер одну из дверей.

Внутри, на стуле с привязанными к подлокотникам и ножкам руками и ногами, сидела девушка. Глаза её были закрыты, голова чуть склонена набок.

И в тот момент, когда она открыла глаза, я увидел…