— Я хочу стать вашим учеником, — договорил я.

На кухне повисла короткая пауза.

Вердинский на секунду застыл, выдохнул через нос — коротко, но тяжело — и резко посерьёзнел.

— Ты хоть понимаешь, о чём просишь меня, малец? — спросил он непривычно холодно. До этого в его голосе такого льда не было. — Ты знаешь, как называется моё ремесло? — в его глазах сверкнула опасная настороженность.

У меня возникло стойкое ощущение, что ещё чуть‑чуть и за неправильный ответ он просто выкинет меня за дверь.

Я всё это уже видел. Ощущал, знал, что будет дальше. Но сейчас память была смазана, а чувства будто в первый раз.

— Алхимия… — прошептал я едва слышно.

Атмосфера в комната стала напряжённой. Казалось, даже вода в кружке на столе вот‑вот закипит.

— Вы — алхимик, — повторил я уже увереннее.

— Хорошо, — коротко кивнул он. — И что же делают алхимики? — спросил он таким тоном, будто от ответа правда зависела моя жизнь.

Я медленно выдохнул, делая вид, что тщательно подбираю слова, хотя ответ уже давно сидел в горле:

— Спасают людей.

На его лице что‑то изменилось. Напряжение спало, но не до конца. Удивление осталось, но стало скорее задумчивым. Он усмехнулся краем губ, отставил кружку, медленно поднялся из‑за стола и вышел в коридор.

— Пошли за мной, — тихо сказал он.

В его руке вспыхнуло красное пламя. Оно осветило коридор, разгоняя тьму.

Ночь уже давно опустилась на землю, забрав с собой остатки света. Со свечами здесь, казалось, никто давно не ходил. Подсвечники пустые, местами погнутые, в каких‑то и вовсе не было креплений. Свечей тоже не наблюдалось — словно замок изначально проектировали под одного‑единственного жителя.

Мы спускались всё ниже, в подземелье. Страшно не было. Волновался — да. Но тогда, для меня, ещё пацана, это чувство казалось не страхом, а шагом в неизвестность.

Бояться я уже устал там, снаружи, на улице. Здесь всё было иначе: словно я стою у порога чего‑то большого, и либо войду и стану кем-то — либо останусь никем.

Ступени отзывались глухим эхом под ногами. Холод каменной плитки пробирался даже через потасканные временем, местами дырявые сапоги — единственное, что у меня было «своего».

Я ожидал увидеть обычный подвал: склянки, бочки, сломанные стулья, может, винный погреб. Но мы остановились не там.

Вердинский щёлкнул пальцами. От пламени в его руке тонкие нити энергии рванули к небольшим кристаллам в стенах.

Те вспыхнули один за другим.

Передо мной открылась огромная лаборатория.

Синие кристаллы, вмонтированные в стены, мягко и равномерно заливали помещение светом. На длинных столах — колбы, реторты, перегонные аппараты, железные штативы. Вдоль стен — полки с банками, внутри которых в растворах плавали непонятные органы. Сушёные травы висели связками, стеклянные бутыли с разноцветными жидкостями поблёскивали в свете кристаллов.

И книги.

Много книг.

Старые, потрёпанные, с потемневшими корешками. Ближе ко мне — с толстой золотой тиснёной обложкой. Целые ряды — от пола до потолка.

Вердинский явно не бедствовал. Но чтобы столько сокровищ в одном месте…

Не знаю, какое выражение было у меня тогда на лице, но чувство я запомнил: чистый, почти болезненный восторг. Глаза, наверное, сказали всё за меня.

Мужчина сделал несколько шагов в сторону стены, где был еле заметный рычаг и закрытая каменная створка.

— Нравится? — усмехнулся он, чуть прислоняясь к стене.

Я просто кивнул. Сомнений не было.

— Можешь посмотреть поближе, но ничего не трогай, — предупредил Владимир, уловив мой взгляд. — Скажи, Максим, ты ведь умеешь читать?

— Читать? — переспросил я, не сразу оторвавшись от разноцветных жидкостей в колбах. Тогда для меня всё это было как открытие нового, неизведанного мира. — Могу, — ответил я, даже не задумавшись.

— У тебя небольшой акцент, — пояснил он, почему вообще спросил. — Ты откуда? Кто тебя языку обучил?

— Я из Саарии, — ответил я. — Языку — родители, ещё дядя.

— Значит, Южный континент… — вздохнул он. — С большой земли к нам. Отчего же? На южанина ты не похож. Уж больно ты белый.

В руках неприятно кольнуло. Воспоминания приносили с собой только запах жжёных тел и пепла.

— Они уехали туда за новой жизнью, — поспешно проговорил я, перехватив одну руку другой, прикрывая место, где под рубашкой прятался шрам от Ридейского мора. Шанс выжить был один из сотни. Родителям не повезло.

— А нашли… — начал он.

— А нашли только пепел, — закончил я за него, уставившись в пол.

— Что ж… — вздохнул он. — Сожалею, что так вышло.

— Ничего. Кому‑то и похуже пришлось, — пожал я плечами. — У нас была своя лавка, дела шли неплохо. Местные хорошо приняли: новая кровь, другие знания… У меня там были друзья, но играть с ними особо не выходило. Они много работали на полях.

— Их культура всё ещё требует полной отдачи? — уточнил он.

— Да, — кивнул я, переводя взгляд на колбу с фиолетовой жидкостью. — Даже дети с утра до ночи в полях, с короткими передышками. Деревня была хорошая…

Я втянул воздух, но перед глазами всё равно всплыла другая картина. Там, где раньше были золотые поля пшеницы, — выжженная земля, раскопанные ямы под братские могилы, костры, полыхающие в этих ямах. И крики. Безумные крики тех, кто потерял всё. И тихий, надломленный плач детей, у которых уже не осталось сил кричать.

Чья‑то рука мягко коснулась моего плеча — Вердинский вернул меня в реальность одним лёгким движением.

Он не стал копаться дальше.

— Что это? — спросил я, указывая на фиолетовую жидкость.

— Яд Тасской змеи, — быстро ответил он. — С большого континента. Там, где ты жил раньше, этих змей хватало. Сейчас поставок почти нет, так что можно сказать, я собрал коллекцию. Местные ведь часто лечили свои хвори ядами?

— Да, — бросил я. — Ничего необычного. Там и другой живности хватало, но с ядами у них были… особые отношения. Почти сакральные. А это что? — я указал на подвесной закрытый шкаф в стене.

— А это… — Владимир подошёл к рычагу, глубоко вздохнул и одним резким движением дёрнул его.

Створки разъехались.

Слов не потребовалось.

На стене, в подвешенном состоянии, покрытые какой‑то консервирующей смесью, висели человеческие органы. Сердце. Лёгкие. Куски печени. Несколько менее узнаваемых объектов. Рядом — листы с записями, схемы, пометки от руки. Анатомия, разложенная по полочкам.

То, что на этом континенте веками было под запретом, затем на короткое время разрешили ради спасения народа… а потом так же быстро снова запретили.

— В любом ремесле есть и светлые стороны, и тёмные, — спокойным тоном произнёс Вердинский. — Но, как я вижу, тебя это особо не смущает.

— Ничуть, — ответил я, внимательно рассматривая органы. Сердце, лёгкие… что‑то, похожее на органы животных, которых прежде я видел только в сушёном виде в лавке.

— Только ты должен понять одну вещь, — его голос потяжелел. — Чтобы не питал лишних надежд. Алхимия не способна вернуть жизнь. Не способна вернуть с того света дорогого тебе человека.

Мне показалось, что его пальцы под плащом дёрнулись. Реакция на собственные слова?

Рука у него была странной — полностью я её не видел, но из‑под плотной ткани проглядывал неестественно гладкий, чуть темноватый участок. Будто кожа там чужая.

— Вернуть… — я поднял на него взгляд. — Я никогда о таком даже не думал.

— Хорошо, — хмыкнул он.

— Но если алхимия способна спасать жизни, — продолжил я, — я согласен на такой обмен. И цена не важна.

Сказано это было слишком твёрдо для пацана.

Будто уже сейчас мы заключали сделку: моя жизнь — за знания, которые сожрут её целиком.

Так оно и было и даже тогда я это понимал.

Вердинский внезапно рассмеялся. Негромко, но искренне.

— Хорошо, — повторил он, доставая с полки одну из книг. — Тогда вот тебе первое задание.

Он раскрыл том и поднёс его ко мне:

— Прочитай, что написано на этой странице. Для тебя это, по идее, расплюнуть.

Я посмотрел на страницу… и внутри неприятно похолодело. Я говорил на этом языке, но читать не умел. Дядя не успел научить. Дома мы на нём только разговаривали, а все записи вели на местном.

Ком в горле встал сам собой.

— Что, язык проглотил? — спросил он. И в голосе не было насмешки. Но легче от этого не стало.

«Чернокорень», — вдруг прозвучал в голове приятный, мелодичный, но холодный женский голос. — «Чернокорень. Растение, которое помогает при кровотечениях».

Фраза отозвалась эхом. И я сразу понял, что делать.

Я уставился в книгу и, с видом человека, который прекрасно понимает, о чём читает, начал методично повторять за голосом в голове. Слово за словом, строка за строкой, пока страница не закончилась.

— Хорошо, — кивнул Вердинский и перевёл палец ниже. — А вот это? — указал он на странную закорючку.

— Синева, — ответил я на автомате.

— Откуда ты знаешь древние письмена? — спросил Владимир и захлопнул книгу.

Я честно не знал, что ему ответить. Я просто знал. Слова сами вставали в нужном порядке. Голос в голове тут был ни при чём.

— Можно? — спросил я, кивнув в сторону стола со склянками.

Он спокойно кивнул.

Я подошёл к столу, взял несколько пучков трав, перебрал их в руках и выстроил в определённом порядке.

— Если измельчить их, добавить по очереди и выпарить на огне, — начал я, — получится заживляющая мазь.

Я потянулся к бутылочкам, по очереди откупоривал, проводил ладонью над горлышком, вдыхая запах. Одну отставил, вторую поставил ближе.

— Если использовать вместе с этим, — кивнул я на второй флакон, — эффект можно усилить.

Я внимательно смотрел на лицо Вердинского.

— Откуда ты это всё знаешь? — медленно переспросил он, подходя ближе.

— Просто знаю, — ответил я. — Матушка показывала… И руки будто сами тянутся. Голова сама считает. Такое чувство, будто я наконец‑то на своём месте.

Вердинский выдохнул, но спорить не стал. На лице читался неподдельный интерес — не просто к сироте, а к тому, что из него может получиться.

— Думаю, тебе лучше пойти принять ванну, — наконец прервал он тишину. — А что делать дальше — решим с утра. Не буду сейчас забивать тебе голову.

Мы поднялись на первый этаж. От подвала тянуло холодом, но сильнее меня тянула мысль о женском голосе в голове. Слишком знакомом, чтобы списать его на случайность.

На второй этаж мы поднялись по другой лестнице. Среди пыльных дверей выделялась одна — почти чистая. Вердинский провернул ключ, щёлкнул замок, дверь отворилась.

Комната оказалась просторной. Когда он активировал световые кристаллы, она раскрылась во всём своём виде: светлые стены, большая кровать, пара тумбочек, шкаф, небольшой стол. Здесь, в отличие от остального замка, всё выглядело обжитым.

— Здесь ванная, — указал Владимир на соседнюю дверь. — Здесь всё остальное. Думаю, разберёшься.

— Разберусь, — кивнул я и сел на кровать, словно только что застеленную.

— Сначала умойся, — добавил он. — Новую одежду принесу. Ты ведь умеешь пользоваться энергетическими кристаллами?

— Разберусь и с ванной, — усмехнулся я, стягивая старую рубашку.

Владимир кивнул и вышел.

Я вошёл в ванную. Белый камень, чистый пол, свет, который зажёгся сам, стоило только переступить порог. Я подошёл к ванне, коснулся трубы, где были врезаны два кристалла — красный и синий. Собрал небольшой сгусток энергии, едва‑едва, на что был способен в свои годы, и приложил ладонь к красному.

Горячая вода хлынула сразу. Пар мягко пополз по комнате, обволакивая всё вокруг.

Я стянул остальную одежду — грязную, застиранную, пропитанную потом и пылью дорог. Бросил взгляд в зеркало — и сам едва удержался, чтобы не отшатнуться.

Худой до костей. Торчащие рёбра. По всему телу — синяки, шрамы, тёмные следы от ударов. На груди — белёсая линия шрама, на боку — пара рваных отметин непонятного происхождения.

Пришлось потрудиться, чтобы смыть хотя бы верхний слой всей этой «жизни». Но за такую редкую и ценную для меня передышку… я был готов платить.

Это был не просто комфорт. Это был шанс.

Если я выйду за порог этого замка, вряд ли протяну и год. Слишком много сил уже потратил и слишком мало осталось. Рисковать теперь — роскошь.

Когда я закончил, дверь тихо скрипнула, и внутрь вошёл Вердинский с ножницами в руках. По его лицу я сразу понял, что меня ждёт «экзекуция».

Я сел на табурет, обмотавшись полотенцем. Владимир молча взялся за дело. Несколько точных движений — и длинные, спутанные волосы полетели вниз. Он даже не стал собирать их: один взмах руки — и вспыхнувшее пламя сожгло локоны прямо в воздухе.

Я провёл ладонью по голове. Впервые за долгое время чувствовал себя не бродягой, а человеком.

— С… спасибо, — выдавил я.

Он хмыкнул.

— Одевайся и спать, — похлопал меня по плечу. — Завтра день будет непростым.

Он вышел.

Я вернул стул в комнату, надел пижаму. Новый комплект одежды на завтра аккуратно разложил на спинке стула. Сам забрался в большую, мягкую постель. Одеяло оказалось тёплым, лёгким. Подушка — не камнем.

Веки налились свинцом. Я уже почти провалился в сон, когда в голове раздался до боли знакомый женский голос:

— Просыпайся, Максим.

* * *

Всего секунда на выдох — и я проснулся уже в другом месте.

Это было настоящее.

Воспоминания в этот раз отпустили не сразу. Будто воронка, которая с каждым разом затягивает всё глубже. Всего этого я так явственно не помнил и вспоминать… было болезненно. Не хотелось бы проходить через всё это снова, но, похоже, у моего организма на это свои планы.

Ладно. Вопросы по прошлому можно отложить. Вопрос понасущнее: где я, что со мной произошло и почему всё тело чувствует себя так, будто по нему прошёлся каток?

Последнее, что вспоминалось…

Чёрная кровь изо всех щелей и гул в голове.

Что могло вызвать такое поведение организма?

Вариантов было немного. И ни один из них не сулил ничего хорошего.

Первое — и самое маловероятное: я просто выгорел. Исчерпал все ресурсы поддержки тела и сейчас сталкиваюсь с жёстким откатом. Приятная версия: всё лечится отдыхом и нормальным питанием. Вот только от переутомления чёрная кровь обычно не течёт.

Второе: комбинированная теория. Меня тряхнуло от отравы «той девки», а общая измотанность просто добила. Это уже ближе к правде. Но и этот вариант не ложился полностью на ту картину, что я видел внутри собственных каналов перед тем, как отключиться.

Если же дело касалось третьей теории…

Тогда появлялся ещё один, куда более неприятный вопрос. Точнее, ответ, который совсем не радовал.

Внутри энергосистемы всё выглядело куда хуже, чем снаружи: каналы были не просто перегружены — местами словно заражены. Грязная, чужая энергия цеплялась за мои потоки, как плесень за влажную стену. И причиной этому было…

Я оборвал мысль.

Думать об этом, лёжа тут пластом, бесполезно. Лечить это в уме нельзя.

Не поднимая корпуса, я осмотрелся.

Почти такая же белая комната, как та, где лежала Елена. Мягкий синий свет от кристаллов под потолком, аппаратуры — ровно столько, сколько нужно, чтобы чувствовать себя не пациентом, а объектом исследования. Всё — словно под копирку.

К телу были подключены датчики: на груди, на руках, пара пластин на шее. К носу тянулась тонкая трубка, уходящая куда‑то в сторону питающего блока. Дыхательно‑питательная система.

Я поморщился. Одной рукой аккуратно поддел закрепляющий пластырь, зафиксировавший трубку под носом, приоткрыл рот и медленно вытянул её наружу.

Ух. Щекотно и противно.

Я слегка прокашлялся, помял переносицу, унимая зуд, и занялся датчиками на руках. Снял один, второй — аппарат ответил протяжным писком, явно не одобряя мою самостоятельность. Звук был таким, словно я уже официально отправился к праотцам.

Дверь распахнулась почти сразу. Вбежала служанка лет двадцати, максимум. Лицо бледное, глаза расширены. Судя по стулу у кровати, она сидела рядом и отошла буквально на минуту и судя по всему за эту минуту сигнал успел нагнать ей страху.

— Не стоит беспокоиться, — я отмахнулся одной рукой, а другой вырубил источник раздражающего звука на панели. — Лучше расскажите, что со мной произошло.

Девушка дёрнулась, потом быстро поклонилась.

— У меня не было таких распоряжений, уважаемый, — проговорила она. — Господин велел… позвать его, если вы проснётесь.

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, зови его.

Я попытался приподняться на локтях, но тут же ощутил резкую боль в области живота. Взгляд скользнул вниз — к кожаному ремню и бинтам.

К моему животу была подведена ещё одна трубка, а сам живот аккуратно, но плотно забинтован.

Как я это раньше не заметил?

— Не советую вам самостоятельно её извлекать… — служанка подалась ко мне, похоже, уже представляя, что я сейчас начну из себя всё выдирать. — Вам бы вообще лучше не шевелиться, пока господин не разрешит…

— Ладно, — я выставил руки в примиряющем жесте и опустился на место. — Не трогаю.

Дверь вновь открылась — уже спокойнее, без рывка. В комнату вошёл сам Платонов, вслед за ним Виталий.

Георгий не сразу подошёл к кровати. Сначала сделал несколько размеренных шагов к белому шкафу у стены, будто намеренно задерживая момент разговора. Виталий шёл рядом, чуть позади.

— Выйдете, — коротко бросил Георгий, даже не оборачиваясь. — Все.

Служанка дёрнулась, ещё раз поклонилась и почти бегом выскользнула в коридор. Виталий на секунду задержался взглядом на мне, кивнул и тоже вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Комната опустела. Остались только мы двое и равномерный шум аппаратуры.

Платонов открыл шкаф, достал оттуда небольшой сосуд с синей жидкостью и упаковку со шприцами.

Я попробовал снова подняться, но на этот раз чуть осторожнее, опираясь на подушки. На уровне локтей резко кольнуло в животе, и я остановился, решив не испытывать судьбу.

— Можешь не вставать, — без лишних эмоций отозвался Платонов, встряхивая флакон и наполняя стерильный шприц. — Тебе пока это ни к чему.

Он наполнил шприц до нужной отметки, выпустил в воздух пару капель, избавляясь от пузырьков, и только потом повернулся ко мне лицом.

— Ты уже понимаешь, что с тобой случилось? — спросил Георгий медленно, отчётливо выговаривая каждое слово, словно говорил с человеком в лихорадке.

— Кажется, других вариантов просто не осталось, — слабо усмехнулся я, принимая шприц из его рук.

Руку трясло чуть больше, чем мне хотелось бы показывать, но укол я предпочёл делать сам. Так спокойнее.

Я засучил рукав на левой руке. На коже до середины предплечья тянулись тонкие, темнеющие под кожей прожилки. Чёрные вены, уже начавшие расползаться. Неприятное зрелище, но не новое.

Выставил шприц под нужным углом, попал точно в вену, нажал на поршень. Холодок прошёл по руке вверх.

Секунды через тридцать стало легче дышать. Гул в голове начал отступать. Чёрные прожилки под кожей медленно побледнели, отступая к запястью и исчезая из-под алхимического зрения.

Я шумно выдохнул.

Хотел уже потянуться к бинтам на животе, но почувствовал на себе пристальный взгляд.

Платонов всё это время сидел на стуле рядом и молча смотрел. И сейчас, когда я поднял глаза, его взгляд показался мне тяжёлым, но странно усталым.

— Значит, знаешь, — тихо выдохнул он, опускаясь на стул полным весом.

В голосе не было удивление или же вопроса. Только констатация.

— Тогда скажи мне на милость, — он сцепил пальцы в замок, — почему ты раньше не рассказал, что проклят?