Осознание настигло меня практически моментально.

Девушка передо мной выгнулась дугой, будто её ударило током, и с хрипом завалилась на пол. Изо рта пошла пена, тело дёргалось в судорогах, по шее и рукам под кожей проступили тёмные, почти чёрные вены, стремительно расползаясь к ключицам и вискам.

Яд.

В голове мгновенно всплыли не только мысли, но и воспоминания. Чудовищно чёткая картинка первой операции, на которой я когда‑то ассистировал. Я, мальчишка, по локоть в крови, трясущимися руками подаю инструменты, пытаюсь зажать сосуд, остановить поток, а внутри — страх.

Не от вида крови. Её в своей жизни я видел предостаточно. А от мучений, через которые проходил человек, трясущимися руками удерживая разодранный живот. Тогда это был всего лишь лесной зверь, который едва не выпустил кишки охотнику. Сейчас же речь шла о спасении жизни человека, который предал доверие. Преступницы.

Тогда я ничего не решал. Тогда я просто старался не мешать.

Сейчас — другое. Сейчас я знал, что делать. И права замереть не было.

Я резко подался к Алине. Перевернул её на бок, зафиксировал плечо коленом, попутно придерживая ей голову. Пена с примесью крови начала стекать на ковёр. Лучше так, чем чтобы она захлебнулась.

— Что с ней⁈ — услышал я над ухом голос Платонова.

Я не ответил. Объяснения могли подождать, вот яд — нет.

Сейчас важно было одно: действовать быстро. Времени мало, вариантов ещё меньше. Оставался самый рискованный, но он же и самый эффективный.

Я положил ладонь ей между лопаток, глубоко вдохнул и резким рывком влил в её энергоструктуру мощный поток собственной энергии. Пламя, едва удерживаемое под кожей, ломилось внутрь каналов девушки.

Я буквально выжигал яд по его ходу, не давая ему уйти в сердце и мозг. При помощи алхимического зрения было видно, как тёмные нити в венах дрожат, пытаются расползтись дальше, но обугливаются под напором моей силы.

В следующую секунду я сделал то, чего нормальный лекарь старался бы избегать.

Я прожёг её энергетические каналы в нескольких ключевых местах — пережёг «магистрали», по которым яд мог бы пройти дальше.

Да, жить она после этого нормально уже не сможет. Каналы искалечены, техники ей теперь только снятся.

Но сейчас мне было не до её будущего. Сейчас главное — чтобы она вообще это будущее увидела. Хотя бы на пару лишних дней.

От отдачи по собственным каналам в руках вспыхнула резкая боль. Я сжал челюсти, чувствуя, как мои собственные пути протестуют. Они ещё не до конца восстановились — я и так это знал, но сейчас напоминание пришло особенно наглядно.

Система, как обычно, выбрала идеальный момент заявить о себе.

[Системное сообщение: обнаружен быстродействующий нейротоксин смешанного типа.

Рекомендованы компоненты для подавления:

— корень ночной валии;

— настой семян чёрного хельма;

— вытяжка из листьев синего ардинга;

— солевой раствор на основе эфирного хвоста саламандры (при наличии).

Пример комплексного препарата: «Ноктилон‑IV».]

Глаза автоматически пробежались по списку. Ночная валия, чёрный хельм, синий ардинг — классика под нейротоксины и дыхательный центр. Если у Платонова нормальный лекарский склад, хоть какой‑то комплекс на их основе там должен быть.

— Виталий! — рявкнул я, не отрывая ладони от спины Алины. — На склад лекарств! Ищи любой препарат на основе ночной валии, семян чёрного хельма и листьев синего ардинга. Комплексный антидот, названия могут быть «Ноктилон», «Ноктилон‑IV» или похожие. Не найдёшь готовый — тащи компоненты, все три. Понял?

Он замер на долю секунды.

— Я… не знаю, есть ли у нас такой… — начал было он.

— Тогда ищи по составу! — перебил я. — На этикетках: ночная валия, чёрный хельм, синий ардинг. Любой флакон, где они вместе. Быстро!

— Выполняй, — холодно добил Платонов.

— Слушаюсь, господин, — отозвался Виталий и почти бегом вылетел из кабинета.

Георгий остался. Он подошёл ближе, встал сбоку, так, чтобы видеть и меня, и девушку на полу.

— Ты сможешь не дать ей умереть? — спросил он. Голос был ровным, но от этой ровности по спине прошёл холодок.

Я мельком глянул на него. В его взгляде не было сомнений. Было лишь одно желание — чтобы она выжила только затем, чтобы он сам смог отправить её на тот свет.

Я ничего не ответил. Сосредоточился на том, что происходило под моей ладонью.

Судороги у Алины начали стихать, но это было обманчивым облегчением. Её дыхание стало рваным, очень шумным. Пена почти исчезла, зато вокруг горла алхимическое зрение показало новое — стремительно нарастающий отёк. Ткани набухали, сжимаясь. Просвет дыхательных путей стремительно перекрывался.

Она захрипела, широко разинув рот, но воздух внутрь почти не попадал. Это был уже не просто яд в крови — это механическое удушье.

— Чёрт, — выдохнул я.

Пена больше не мешала, но теперь её собственная шея душила её.

Я резко поднялся.

— Что ты… — начал Платонов, но я его уже не слышал.

Подошёл к его столу, схватил первую попавшуюся ручку. Одно движение — и корпус уже разобран: стержень — в сторону, в пальцах осталась тонкая, относительно ровная пластиковая трубка.

Другой рукой я вызвал огненный клинок — узкий, как хирургический скальпель. Пламя вытянулось в тонкую линию.

Я снова опустился рядом, зафиксировал голову Алины ладонями — лоб и подбородок, не давая ей дёргаться.

Нащупал пальцами ориентиры на её шее: яремную вырезку, затем щитовидный хрящ, опустился чуть ниже к перстневидному. Цель — перстне‑щитовидная мембрана. В голове всплыло нужное слово: крикотиреотомия. Хоть где‑то пригодилась теория лекарей.

Я задержал дыхание на полсекунды и сделал поперечный надрез огненным «скальпелем» по передней поверхности шеи, в районе искомой мембраны. Кожа и мягкие ткани разошлись на нужную глубину. Крови было минимум — огонь сразу поджигал мелкие сосуды.

Быстро расширил отверстие пальцами и вставил туда импровизированную трубочку от ручки, продвигая внутрь трахеи.

На миг в комнате воцарилась напряжённая тишина.

Потом воздух резко прошёл через пластик внутрь. Прозвучал глухой, сиплый вдох… но уже хоть что‑то.

Грудная клетка Алины приподнялась. Второй вдох был чуть ровнее. Хрип остался, но кислород наконец пошёл в лёгкие, минуя опухшее горло.

— Дышит, — коротко констатировал я, протирая рукавом выступивший на лбу пот.

Основная проблема, впрочем, никуда не делась — яд всё ещё сидел в крови. Я держал ладонь у неё на спине, следя, чтобы волны моей энергии не добили то, что ещё можно спасти.

Через пару минут дверь распахнулась. В кабинет практически влетел запыхавшийся Виталий. В одной руке — шприц с набранным раствором, в другой — тёмный флакон.

— Нашёл, — выдохнул он. — «Ноктилон‑IV».

Он подал флакон так, чтобы я мог прочитать этикетку. Там чётко значилось:

«Состав: экстракт корня ночной валии, настой семян чёрного хельма, вытяжка из листьев синего ардинга».

— То, что нужно, — выдохнул я.

Я взял шприц, сверился с дозировкой и подцепил её руку. Нашёл вену в локтевом сгибе, прижал, ввёл иглу и медленно надавил на поршень. Раствор пошёл в кровь.

Алхимическое зрение показало, как по сосудам разливается светлая, почти золотистая волна «Ноктилона‑IV». Там, где она сталкивалась с тёмными сгустками яда, те начинали ломаться, тускнеть, распадаться на мелкие фрагменты, с которыми организм уже мог работать сам.

Я позволил себе выдохнуть чуть глубже.

— Антидот подошёл, — сказал я вслух. — Реакция есть. Яд блокируется.

Я осторожно убрал руку с её спины. Дыхание оставалось хриплым, но уже не рваным. Чёрные вены на шее и руках начали медленно светлеть, будто отступая.

Я поднялся, почувствовав, как колени на миг подсогнулись, и хлопнул Виталия по плечу:

— Ей нужна палата, — сказал я. — Отдельная и надёжная. Позови лекарей, пусть следят за её состоянием. И проследите, чтобы горничным тоже оказали первую помощь, — я кивнул на валяющихся без сознания девушек на полу.

Им ничего не угрожало. Я прекрасно видел при помощи алхимического зрения, что их жизни ничего не угрожает. Они всего лишь спали.

— Понял, — коротко ответил Виталий.

Он наклонился, осторожно подхватывая Алину.

Я же сделал несколько шагов в сторону, чтобы не мешать.

Мир чуть качнулся. Пол словно стал мягким, пластилиновым. Где‑то сбоку Платонов что‑то говорил — голос глухо доносился сквозь нарастающий звон в голове. Слова ускользали, как вода сквозь пальцы.

Звон усиливался, переходя в тяжёлый гул. Виски стянуло железным обручем. Картинка перед глазами сначала стала слишком чёткой, потом — наоборот, расплылась, будто кто‑то выкрутил яркость вниз.

Георгий резко замолчал.

Я поймал его взгляд — тяжёлый, расширенный. В нём мелькнуло нечто очень похожее на ужас, и только тогда я понял, что с моим лицом что‑то не так.

Я провёл рукой по щеке. Пальцы стали влажными. Второй рукой машинально коснулся области уха.

Когда посмотрел на ладони — на коже блестели тёмные, почти чёрные разводы.

Я медленно, вполоборота, повернулся к ближайшему зеркалу в резной раме. Отражение плясало, но я всё же успел разглядеть главное.

Из глаз, из ушей и из носа тонкими струйками стекала чёрная кровь. Она не просто лилась — будто испарялась в воздухе, оставляя мутные шлейфы искажения.

— Чёрт… — успел только выдохнуть я.

Свет в глазах дрогнул, сузился в тонкий тоннель. Пол ушёл из‑под ног. Я полетел вниз, так и не успев выставить руку.

* * *

Мир перед глазами померк, а картинка сменилась на совсем другую.

Чёрный замок. Толстые стены местами потрескавшиеся, с потёками сырости; где‑то сверху капало с потолка, в крыше зияли дыры. Это место не было древним, но уже успело пережить несколько осад — так, по крайней мере, любил рассказывать мой дядя. Я тогда не был уверен, что это не просто байки для впечатлительных племянников.

— Чего застыл? — голос Вердинского выдернул меня из мыслей. — Ты, верно, голоден? Если всё ещё да — тебе в сторону кухни. Там должна ещё остаться еда…

Он сказал это как‑то задумчиво, глядя вперёд и лениво махнув рукой, указывая направление.

Владимир пошёл дальше по пустому коридору, который уже весь оброс пылью и редкой растительностью. В щелях между плитами торчали жухлые стебли, паутина висела лохмотьями. Было видно: этому месту просто необходима тщательная уборка. Вот только самого хозяина чёрного замка это, похоже, мало волновало.

Ответа от меня не понадобилось. За меня ответил желудок — громко, предательски.

Я почувствовал, как снова заливаюсь краской. И одновременно — лёгкое смущение от того, как ярко всё это вспоминается. Сознанием я понимал, что это — отрывки памяти, нечто вроде сна. Но по ощущениям всё было слишком живым. Те куски прошлого, которые сам я уже плохо помнил, сейчас вдруг проявлялись почти до запахов и звуков. Странное чувство. И в то же время — по‑своему притягательное.

Коридоры казались бесконечными. Поворот, ещё один, лестница вниз, опять поворот. И вот, когда мы сделали очередной разворот, наконец вошли в небольшую… хотя кого я обманываю.

По сравнению с тем, что было в доме у дяди, это была огромная… нет, ОГРОМНЕЙШАЯ кухня. Я бы тут жил.

Кажется, выражение моего лица сказало за меня всё.

— Это ты ещё столовую не видел, — почти весело хмыкнул Вердинский и, проходя мимо, провёл рукой по моей голове, лохматя и без того взъерошенные волосы. — Тебе бы постричься и помыться. А то уже на росомаху похож.

Я недовольно поморщился, машинально проведя рукой по отросшим волосам. Хотелось бы сказать, что у меня не было времени, чтобы наводить марафет, но Владимир, кажется, это и так понял без слов. Судя по тем историям, что ходили о нём, подобных «найденышей» он видел немало.

— Так… — протянул Владимир, открывая ящики и заглядывая в кастрюли, что‑то перетаскивая по кухне. — Здесь есть горбушка вчерашнего хлеба и… что‑то вроде похлёбки. Будешь?

Он посмотрел на меня, и у меня, кажется, просто потекла слюна при одном только упоминании «похлёбки».

— Понял, — усмехнулся он. — Тогда подожди немного, я разогрею. Вымой пока руки с мылом и садись за стол. Мойка там, — он махнул рукой в сторону каменной раковины, и я послушно потопал туда.

Мыло… За последние месяцы я мог о нём только мечтать. После того, как я похоронил последнего родственника и отдал за него долги, продав лавку за бесценок, думать о чём‑то ещё было проблематично. Оставшихся денег едва хватило на месяц. А дальше всё пошло по накатанной — от дешёвой ночлежки к ещё более дешёвым подработкам, пока не дошло до того момента, после которого я оказался здесь.

Сейчас я стоял у старой каменной мойки, подставляя руки под прохладную воду. Мыло скользнуло в ладони — простое, хозяйственное, но после недавней жизни казалось роскошью. Я намыливал пальцы, наблюдая, как грязь и застарелая пыль смываются в слив, и в голове крутилась одна мысль: «Я не упущу этот шанс».

Когда я вернулся к столу, Владимир уже ставил на него глиняную миску с горячей похлёбкой. Густая жидкость плеснулась внутри, поднимая к носу такой запах, от которого у меня померкли все остальные мысли.

Я даже не помнил, когда в последний раз ел горячую еду, от которой не хотелось плеваться.

— Ешь, — коротко сказал он.

Я не стал спорить. Я присосался к тарелке так, как никогда раньше не ел — жадно и быстро орудуя ложкой, едва не обжигаясь, но не останавливаясь.

— Тише, тише, — усмехнулся Владимир. — Ешь аккуратно. Я ведь у тебя не отберу. И хлебом не забывай закусывать.

Он подсунул мне под руку горбушку ещё тёплого хлеба. Я вцепился в неё почти так же, как в ложку.

Наверное, это был самый лучший момент за долгие месяцы выживания. Нормальная, горячая еда, от которой не хотелось плеваться и которую хотелось съесть до последней крошки. И тишина — без криков и ругани, и без чужих рук, пытающихся выдернуть кусок прямо изо рта.

— А почему вы не едите? — спросил я, еле оторвавшись от тарелки.

— У меня уже есть всё, что мне необходимо, — протянул он тяжело, махнув рукой с бурдюком, в котором явно был не тыквенный сок.

Он сделал пару глотков, выдохнул, повесил бурдюк обратно на пояс и ушёл вглубь кухни. Вернулся через минуту с банкой солёных огурцов, открыл её, взял один, откусил, запивая кусочком хлеба.

Я невольно улыбнулся. Давно я не ел в нормальной компании. До этого рядом были только крысы да отбросы.

— М‑да, — протянул Вердинский, приглядываясь ко мне. — Ты бы не так торопился. У тебя на лице явное истощение. Если сейчас всё в себя впихнёшь — хуже будет.

Я не особо слушал. Ещё пару ложек — и организм сам сказал «стоп». В какой‑то момент я понял, что просто не могу проглотить больше. Посмотрел в миску и с удивлением заметил, что осилил только половину.

Живот приятно тянуло изнутри теплом. Впервые за долгое время я чувствовал насыщение, а не тупую пустоту.

— А что… — неуверенно начал я, не зная, как подступиться. — А что будет дальше?..

Владимир поднял на меня взгляд. Несколько секунд просто смотрел, будто прикидывая что‑то у себя в голове.

— Ну, — наконец сказал он, — пару дней можешь пожить у меня. Отъешься, в себя придёшь.

Он задумчиво покрутил кружку в руках, перекладывая её из одной ладони в другую.

— А потом… — он на мгновение отвёл взгляд, — потом, как условились. У тебя своя жизнь, у меня — своя.

Его слова неприятно отозвались в груди.

Нет, не у меня тогда — мелкого мальчишки, сидящего за столом с миской похлёбки, — а у меня сейчас. У той самой души, которая каким‑то образом очутилась в новом теле, но при этом точно знала: она выросла в этих стенах.

Каждое его слово, каждое воспоминание…

Будто с зажившей ранки сорвали корку. Щиплет, но не смертельно. Неприятно — да, но терпимо. Заживёт ещё раз. Просто для этого придётся снова пройти через боль.

Но сейчас я уже знал, что хочу сказать.

— Я хочу… — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Я хочу стать вашим учеником.