^Детский хор распадается на сказочное многоголосье. Он состоит из двадцати маленьких мальчиков: они по очереди берут собственную тонкую ноту и тянут ее, состоящую из воздуха и легких детских воспоминаний, прямо к небесному своду.

«Садись, садись», –  говорят мне, и я послушно опускаюсь на деревянную лавку.

Я равнодушно рассматривала прибывших. Вот стоит Алексей Александрович: уголок его рта смешно дергается в нервном тике. Убитый горем Леван плачет, как мальчик закрывая руками лицо. Я откуда-то знаю, что Тамази не пришел, потому что не смог даже встать с кровати.

Все остальные повторяли одинаковым голосом глупые причитания, одинаково бросали на меня фальшивые сочувственные взгляды, одинаковые лица обменивались поверхностной скорбью. Чужая смерть обнажила липкие, мерзкие, вязкие, человеческие недостатки: люди болезненные, люди-истерики, любопытствующие вуайеристы. Кто-то положил руку мне на плечо. Кто-то сказал: «Он отправился к звездам».

Дивная музыка стекала по иконам и не пропускала ко мне посторонние звуки. «Вот оно, настоящее безумие», –  подумала я. Посмотрела на свои туфли: ноги перемазаны грязью до самого верха. «Значит, я упала», –  думаю.

Ко мне подошла женщина со смутно знакомым лицом.

– Мне так жаль, –  сбивчиво говорила она. –  Ужасно жаль. – Она стала выплескивать на меня соболезнования, давясь хрипами: – Такой добрый, такой умный, почему это произошло… –  Ее рот искривился в судорогах вежливой скорби и наконец исторг из себя позорное любопытство: – Он хотя бы не мучился, Нино?

– Нет.

Ему было очень больно, Оксана Владимировна. Я думаю, он сразу пожалел о том, что сделал, потому что Матвей нашел его в куче рвоты. Он пытался избавиться от таблеток. Он пролежал совсем один пять часов. За пять часов я ни разу не вошла в его комнату. Я ничего не слышала, хотя стояла в нескольких метрах. За время, пока мой старший сын умирал, я успела сварить кофе и ответить Дэну на два письма.

Матвей вернулся около двух часов дня. Забежал в спальню, я поцеловала его, а когда он дернул меня за руку, сказала: «Даманебет тави, бавшвебо, шэмаргэи![40] Дайте послушать подкаст».

Младший брат пошел искать старшего. Он прыгал на нем, думая, что тот прикалывается.

– Вставай, –  сказал он, а потом увидел рвоту и почувствовал ее запах. Потом бил его по плечу. Потом по щекам. Потом кричал: «Мама».

Мне кажется, я звала его, хотя сразу поняла, что он умер. Я делала искусственное дыхание. Считала вдохи. Сбивалась. Начинала заново. В комнату вбежали врачи, когда у меня уже не было сил изображать из себя врача. Матвей сидел рядом с братом, плакал, гладил его холодный лоб и закрытые глаза. Я говорила им: «…он не специально, ненарочно, он просто ошибся». Пока Датошу забирали, я думала: «Где его паспорт?» – и потом: «Что я скажу маме?» В комнате я нашла запечатанное письмо для «@blondangerr». Я открыла ее соцсети и подумала, что я никогда не передам ей письмо от моего мальчика. Ведь тогда все поймут, что он сделал это с собой намеренно.

– …стоит страшным, вопиющим к небу вопросом: «Господи, почему Ты это допускаешь?»

Посередине зала стоит гроб с распахнутой крышкой. Я не смотрю. Я знаю его лицо наизусть. Зачем мне смотреть? Его уже там нет. Матвей стоит рядом с братом, не отходит от него ни на шаг. Около него застыла моя мать: ее худые руки сжимались и разжимались, как будто она что-то мяла. Я вдруг поняла: она хоронит внука, а я – ребенка.

– Принятие этого –  это огромная работа. Скорбь пришла в судьбу человека, и человек должен потрудиться…

Алексей Александрович лишился остатков самообладания и выбежал на улицу. Глухие удары сердца отдаются в голове. Я думаю, как же я не услышала, как хлопнула входная дверь. Не заметила, что Датоша вернулся из школы через полчаса, как ушел. Я не знала, что он заперся в комнате. Бьющуюся в истерике Ию вывели из церкви Успения Пресвятой Богородицы.

– Со мной все в порядке, –  сказала я кому-то.

Хладнокровная проповедь гласит: «Да упокоит его среди ангелов и праведников…» Мне не дает покоя вопрос: люди, вы действительно верите в это? Давай, проницательный батюшка, видящий души насквозь. Убери религиозный пафос, вместо него просто крикни мне в лицо: «Где же ты была, мама? Разве не ты должна была его защитить? Почему теперь я должен оправдывать твою тупость тем, что „мы доверяем воле Божией, даже когда она непостижима“?»

Внутри ни покаяния, ни молитвы. Я смотрела на улицу: идет снег, и это такое чудо, что он идет. Люди продолжали приходить. Я удивилась, как много у него друзей. Среди них девушка со светлыми волосами. Она смотрела под ноги, волосы крупными локонами лежали на темном пальто «Он считал ее лучшей, а она даже не собрала волосы», –  настойчиво билось у виска и в глубине сердца. Я хочу подойти к blondangerr и завязать эти чертовы волосы.

– «Держите ее! Сейчас упадет!» –  на какой-то миг я и вправду поверила, что мы с Дато улетели.