Это произошло двадцать шестого ноября две тысячи двадцать седьмого года. Неизвестные в костюме химзащиты расстреляли Гелу в тот момент, когда он выходил из собственной парадной. Бедная Ия! Что же нам теперь делать? Он прожил шестьдесят два года. «Я никогда не говорил тебе, но ты значила для меня все», –  вспомнила я. Гела, я не знаю, как к тебе относиться… Это ты в ответе за болезненные причуды моей психики? Может, из-за тебя моя чувственность приняла столь экзальтированную форму? Это тебе я должна сказать спасибо?

Когда Леван позвонил мне около трех часов дня и путано рассказал о случившемся, я тут же поехала к Ие.

– Его больше нет, Нино, –  Ия сказала это прозаично, как будто речь шла о чьем-то постороннем отце. Она держалась, как и подобает дочери стального человека. Держалась просто невероятно, если учесть, что мы стояли прямо на том месте, где все произошло.

– Пойдем отсюда, –  потянула я ее за рукав.

Ее губы задрожали, и она прикрыла глаза рукой. Я обняла ее и сама заплакала, не стыдясь прохожих, бросавших на нас любопытные взгляды.

– Почему папа не общается с Гелой? –  спросила я у мамы за год до того, как его убили.

– Уже давно.

– А почему?

– Из-за чего ссорятся мужчины? Из-за денег, из-за сфер влияния. Мы с Лейлой так и не разобрались, кто больше виноват, да оно и неважно. Твой отец, кстати, очень настаивал на том, чтобы я оборвала всю связь с семейством Беридзе.

– И ты прекратила?

– Я ограничила.

Неужели тебя больше нет, Гела? Мне казалось, что ты будешь с нами вечно. Тонкие девичьи соображения относительно моего первого любовника видоизменялись из года в год и окончательно оформились только через много лет. В юности мне казалось, что страсть ко мне свела Гелу с ума, сбила его моральные установки напрочь, заставила забыть о дружбе с моим отцом и даже о своей семье. После разговоров с мамой о сложностях в их с Тамази отношениях я с досадой подумала, что он намеренно покрыл бесчестием чтимые традиции. Может, я была просто инструментом для того, чтобы ощутить свою власть над Тамази? Мол, смотри, что я с ней сделал? Вот она, твоя дочь, видишь? Она подо мной. Когда я придвинулась ближе к возрасту Гелы, то поняла, что ореол «взрослости», которым принято окружать тех, кому за тридцать пять, штука напрочь фальшивая. Никакие они не взрослые, а просто постаревшие дети. Его поступок перестал быть трагедией страсти, а стал тем, чем и был: смесью тщеславия, слабости и глупости.

И я… просто я была юна и красива.

Третий день я бродила по квартире сама не своя, то копаясь в старых фотографиях, то зависая на новостных сайтах, читая, как медиа обливают Гелу грязью: «МЕСТЬ ДЛИНОЙ В ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ: грузинский бизнесмен расстрелян у своего дома». Одни называли его «палачом», другие «человеком, которого настигла судьба». В рекомендациях то и дело всплывала запись с камер наблюдений –  я не посмотрела, я не хотела видеть, как человек, которого я когда-то любила, выходит из парадной с пакетом в руке и делает два шага к машине. Не хотела видеть, как он дергается от первого выстрела. Как всегда прямой, не сгибающийся человек вдруг опускается на колени. Как он беспомощно закрывается рукой и получает еще несколько выстрелов в голову.

Я выкурила бессчетное количество сигарет и пропиталась запахом кофе, пока размышляла: вдруг это я своим появлением в Тбилиси запустила цепочку этих событий? Если бы я никогда не встречала Демну, вдруг Гела по-прежнему был бы жив? По пути домой я, взволнованная трудноопределимыми эмоциями, купила сильнодействующее снотворное. Боже, вот здесь я купила это впервые.

После смерти отца Леван замкнулся в себе, а потом ушел от меня одним днем без объяснений. Видимо, когда умер Гела, умерла и та часть Левана, которая отвечала за любовь ко мне. Несмотря на то что я знала:  рано или поздно наши отношения закончатся, я оплакивала его горестнее всех.