Я ворочалась в ночи, прислушиваясь к шорохам на кухне. Он не спал, и я знала, что он не придет. Кто больше виноват, тот и должен действовать, ведь так? Или вины уже слишком много, чтобы кто-то мог сделать шаг? Минуты сомнений растягивались в часы. Голова гудела от похабных образов, разрозненные воспоминания и фантазии слились воедино и вытеснили все разумные мысли. Я представила, как медленно, смакуя каждое слово, рассказываю Алексею Александровичу все подробности того, что делал со мной Сандро. Понравилась бы ему Нинелла? Кажется, я довела себя до температурного шока, стала вся горячая от адреналина. В два часа ночи я не спеша надела чулки и короткий пеньюар. Услышав скрип балконной двери, я подскочила и прокралась на кухню.

Алексей Александрович не спит, он смотрит в наше окно –  я вижу вырисовывающиеся в пепельной темноте голые икры и детские носки в полоску, нелепо смотревшиеся на крепких мужских лодыжках. Я скольжу к нему, как танцовщица, мягко ступая по прохладному полу, и обхватываю спину. Он не удивляется и не вздрагивает, накрывает мои пальцы своими, медленно ведет к своей шее: пульс там тоже бешеный. Поворачивается, и мы разом смотрим друг другу не в глаза, а на губы. Я слышу, как он сглатывает:

– Мне снилось, как ты рожала Матвея… я снова боялся, что не успею.

Целую его первой, мягко, но настойчиво, Алексей стоит ровно, неподвижно, не делая никакой попытки вовлечься или отстраниться. Ждет, пока я закончу водить языком по его губам, и устало смотрит мне прямо в глаза:

– Нино, это все сделает слишком сложным.

– Нет же, –  отчаянно убеждаю я. –  Это просто секс. Мы же взрослые люди. День был просто кошмарный… Давай один раз, как будто все еще две тысячи восемнадцатый год.

Он берет меня за руку и касается кончиков пальцев, и в этом жесте нет ни капли мужской похоти, которой я ждала.

– Если ты хочешь… Если это сделает тебя счастливой.

– А тебя?

Он качает головой:

– Точно нет.

Я злюсь, и меня уже не остановить. Я отталкиваю его руки, скидываю пеньюар и бросаю рядом. Он оглядывает мое тело, будто не узнает. Такая демонстративная активность с моей стороны была ему незнакома.

– Нравится? –  с вызовом спрашиваю я, выпрямляясь. Чувствую, как волосы касаются выступающих ключиц. Теперь на мне ничего, кроме чулок.

Его глаза темнеют: «Очень нравится», –  и я расслабляюсь.

Он несет меня в спальню на руках, по дороге плечом сбивает дверной косяк, но нам плевать, мы заняты тем, что заставляем время идти вспять. Я вспоминаю: точно так же он вносил меня в эту самую спальню в ночь бракосочетания. В зеркале шкафа две тени, сплетенные так плотно, будто между ними никогда не пролегала чужая жизнь. Двое, связанные нарушенной, но все же нерасторжимой клятвой. Два предателя, которые не могут друг без друга.

Мои мысли о труднодоступности женского оргазма упирались в техническую сторону процесса: поза, интенсивность, размер и форма. Сегодня все, что я знала про секс, перестало существовать. Оказалось, что секс не про тело, он про глубину эмоциональной раны между одним конкретным мужчиной и одной конкретной женщиной. Про глубину, куда страшно заплывать. Про утрату. Про потерю. Невозможность и нежелание все вернуть.

Он во мне весь, и между нами не остается ничего тайного, все вывернуто наружу физически и эмоционально. Будто бы от меня отодрали часть, а затем, всего на несколько минут, разрешили воссоединиться вновь. Это был секс на пределе человеческих возможностей.

Бледные мазки света на ребрах, плавный изгиб тени под грудью.

Он что-то произносит и переносит вес тела с ноги на ногу.

Коленом он раздвигает мне бедра, обтянутые чулками, а я неуверенно блуждаю пальцами по его спине и плечам.

Чулки рвутся, Алексей не хочет, чтобы между нами было что-то лишнее.

Одной ладонью я сжимаю его челюсть: «Смотри на меня», другую держу между ног.

Первый оргазм за эту ночь и самый сильный за всю мою жизнь взрывается мучительной обидой. Слезы брызгают из глаз против воли. Я ощущаю это как ритуал очищения. Всхлипываю, цепляюсь за его плечи, чтобы не утонуть, и слышу свой срывающийся голос: «Я так виновата перед тобой! Я любила только тебя одного! Зачем же и ты так со мной? Я думала, ты будешь со мной навсегда, но ты меня бросил». Это моя исповедь, слушай меня, Алексей Александрович. Я рыдаю ему в шею и не могу остановиться, бормочу одно и то же: «Мне больно, помоги». Он прижимает меня к себе так крепко, что я задыхаюсь, и шепчет в глаза, в уши: «Прости, прости. Только я виноват. Я не должен был, я все испортил». Я всхлипываю, ведь ему тоже больно. Мы оба говорим правду, вот только и она ничего не исправит.

Он переворачивает меня на спину. Упирается руками в подгибающиеся колени и наклоняется вперед, переводя дыхание. Я никогда не испытывала ничего подобного: оголенные эмоции возносили и тут же бросали оземь, я захлебывалась в экстатических чувствах, которые никто бы никогда не смог отделить друг от друга: отчаяние, любовь, жизнь или смерть. Я хотела его снова и снова, а когда заканчивала, то не могла от него оторваться: «Давай еще».

– Еще, –  гортанно выдыхает он в ответ и подталкивает мои бедра.

Я выпрямляюсь, привстаю на одном колене и, широко расставив ноги, плюю себе на ладонь. Я сижу на нем, двигаясь неритмичными рывками, и захлебываюсь чувством вины и страха: «Только не оставляй меня, только не бросай, я больше вообще ничего не боюсь, только, пожалуйста, будь рядом. Пожалуйста, не уходи». Я не жду ответа, а все говорю, говорю. Его глаза прячутся в глубокой тени.

Дато спит, мы –  нет. До рассвета три оргазма с моими слезами после и две попытки остановиться.

Меж занавесок на окне уже начинает брезжить рассвет.

– Спасибо, –  говорит он, прежде чем уйти.

– Пожалуйста, –  автоматически отвечаю я, бросив в сторону Алексея Александровича испуганный взгляд. Разве возможно после такого вновь стать чужими? Неужели его сердце не разбилось так же, как мое?