Я сто раз спросила Левана, точно ли Ия пустит меня на порог своей квартиры, и он в сотый раз ответил, что не знает. «С какой стати я вообще должна тревожиться? –  убеждала я себя по дороге к ней. –  Это же мои дети, а не ее!» Но чем ближе приближался шпиль Адмиралтейства, тем большая нервозность меня охватывала. Ия со своим характером могла напрочь отказаться отдавать мне мальчиков, не всерьез, конечно. Она могла сделать хуже: спокойно, холодно напомнить, что за полгода я ни разу не поинтересовалась, как живут мои сыновья. Она могла быть очень жестока, когда хотела. Заглушив двигатель, я не меньше пяти минут просидела в машине, собираясь с духом, глядя на гаргулью, примостившуюся на Ийкиной парадной, на дождь и едва начинающийся Невский проспект.

Дверь открыл Серго. Квартира Ии встретила меня детским дыханием –  теплым, сладковатым, как пар над топленым молоком. Серго ободряюще улыбнулся, помог мне снять верхнюю одежду и проводил на кухню: «Она укладывает малышку, сейчас я ее сменю».

Меня встретил ровный запах ромашкового чая и аккуратные плошки с курагой и фисташками. Скатерть выгладили до зеркальной ровности, значит, ждали. Я не сомневалась, что Леван позвонил сестре и предупредил ее о моем приезде. Из детской донесся тонкий плач новорожденной и тут же стих. Я попыталась сесть, не задевая ни чашек, ни воздуха.

Ия появилась через семь минут. Она располнела, прежде выступающие скулы исчезли, придав лицу слегка обиженное выражение, выглядела уставшей, но собранной; одета в темно-синий домашний костюм. Тяжелая грудь пригибала спину, делая осанку напряженной.

– Ромашка подойдет? –  спросила она.

– Пойдет.

Пауза загустела. Я услышала, как в груди щелкает секундная стрелка.

– Спасибо, что держала их, –  мои слова разрезали воздух.

Она прищурилась, затем качнула головой:

– Ты что-то перепутала, я их не держала. Я просто не могла позволить, чтобы они чувствовали себя оставленными дважды. –  Вежливо-довольный смешок.

Я захотела ее убить, на полном серьезе. Или покалечить. Разбить стеклянный чайник о ее невыносимую голову. Почему ей всегда мало просто быть правой? Всю жизнь Ия не упускала случая ткнуть пальцем на мое место, допустим, она действительно существовала чуть выше меня –  на полтона, на полшага, более успешная, более красивая, но она не умела останавливаться. Теперь же, когда я уже не сопротивлялась, преданная мужем и без права называться матерью, она решила заявить безапелляционное превосходство, вместо того чтобы протянуть руку. Ее присутствие стало мне физически неприятно. Я открыла рот, чтобы от всего сердца обматерить ее на грузинском, но вдруг почувствовала запах мальчишеских волос, будто Давид и Матвей стояли рядом. Ия тяжело выдохнула, оперлась ладонями о край стола и заявила:

– Они тебя ждут, Нино. Каждый вечер. Даже когда не произносят вслух.

– Заткнись, а? Думаешь, я ничего не понимаю? Я за этим и приехала. Вернуть их. Вернуть хоть что-нибудь, –  хрип сорвался, и я не смогла удержать его.

Ия кивнула, поморщилась, будто от внутреннего укола. В этот момент за дверью топнули два разных по тяжести шага, и я услышала шепот:

– Мама там?

– Тсс, тихо!

Мы с Ией одновременно посмотрели друг на друга и впервые за долгое время улыбнулись –  той самой улыбкой с далеких школьных фотографий, когда еще не было ни мужей, ни детей, ни таких напряженных разговоров о чувстве вины.

Дверь распахнулась: Матвей ворвался вихрем –  нос в шоколаде, коленки в пластырях. Давид шел сзади, сутулый от внезапного роста. Мне показалось, что я умерла от счастья.

– Мама!! –  Это был Матвей.

Давид приблизился без объятий. Не бросился, а просто протянул руку, как взрослый мужчина. Губы сжаты в тонкую линию, будто он охранял младшего от моего сумасшествия. Мы обменялись напряженными взглядами. «Мы потеряли друг друга» –  стремительная материнская догадка в интервале между двумя ударами сердца. Ровно в тот момент, когда я почти сдалась, он обхватил меня за плечи одной длинной рукой:

– Привет, мам.

Испугавшись, что если отпущу их, то они увидят мое лицо, я зарылась лицом в волосы Матвея, вытирая слезы. От его волос пахло чужим шампунем и чужой жизнью. Я все время гладила то одного, то другого, волнуясь, что мне не хватит времени до конца жизни. Матвей скакал вокруг меня, не замолкая ни на секунду: в школе ему поставили пятерку по литературе, Датошка дал ему оплеуху за то, что он зашел в его комнату, когда он там слушал музыку, На прошлой неделе у него ужасно болел живот, и он не пошел на бокс.

Мальчики изменились: я всматривалась в Датошку –  он показался мне моей копией, тогда как Матвей стал еще больше похож на своего отца. Я гладила младшего сына по щекам и все время боялась упустить хоть что-то из сказанного.

– Ты ходишь на бокс? –  спросила я, взглянув на Дато. Боже, какой он высокий!

– Мы с папой занимаемся, –  он спрятал взгляд. –  Я вырос, да.

Эта короткая фраза напомнила мне, каким стремительным потоком лилась его речь в детстве. Внутри что-то прострелило: гордость, ревность, благодарность –  все разом. Я поняла: времени, чтобы «додать», действительно не хватит до конца жизни. Но сейчас, в этой переполненной кухне, оно хотя бы снова начало тикать в правильную сторону.

– Переночуйте сегодня здесь, –  предложила Ия. –  Времени девять вечера, зачем переезжать на ночь глядя? Проверьте еще раз чемоданы, –  она посмотрела на мальчишек, и в ее взгляде промелькнула почти материнская нежность. Я поняла, что ей тоже будет сложно вот так расставаться. –  И мы с тобой поболтаем.

– Спасибо, тетя, –  на грузинском сказал Дато. –  Спокойной ночи, и тебе, мама, спокойной.

– Бегите скорее спать, –  на чистом грузинском сказала я.

Ия удивленно посмотрела на меня и хмыкнула: «Ну хоть один плюс в том, что ты столько времени болталась по Тбилиси». Мы с ней сидели до двух часов ночи, пару раз она срывалась на плач Софико («Мы с Серго решили, что Софа Мерабишвили –  звучит интернационально»). Я не стала ее переубеждать. Эта болтовня на кухне еще раз подтвердила: мы могли не разговаривать целый год, а потом не умолкать часами и не обходить ни одну сложную тему стороной.

– Мне надо кое-что сказать тебе… там, в Тбилиси, я встретила кое-кого. Его зовут Демна… Демна Беридзе.

Ия не моргнула глазом:

– Да, я уже знаю.

Значит, Леван все же вычислил Демну.

– И что думаешь?

– А что тут думать? –  грубо ответила она. –  Разве это может считаться семьей?

Я не поняла, почему она так резко отреагировала, и решила не углубляться в тему.

– Скажи, как ты решилась забрать мальчиков себе? –  спросила я.

– Я зла на тебя, Нино, но твой муж оказался таким подонком, что на него я зла гораздо больше.

Оказалось, когда я уехала, он захотел перевезти Василису в нашу квартиру. Он не знал, что делать с мальчиками и новой любовницей. «На раз собрался, на два –  убрался», –  сказала Ия. И мальчишек забрали мои родители («Тамази очень настаивал на этом»), но потом мама притомилась, а мальчишкам стало в Сестрорецке скучно, да и до школы добираться неудобно.

– Я предложила, чтобы они жили здесь в будние дни, и, не без уговоров, твои родители согласились.

Ия держалась на высоте, она не позволила себе больше ни одного упрека. Ей как будто стало достаточно того, что я вернулась, вроде как этим я искупила свое исчезновение. Может быть, она решила, что я и так заплатила сполна. «Алексей попал в ужасную ситуацию, –  хмыкнула Ия. –  Но мне его не жаль». Она поговорила с моим бывшим мужем, и он легко и даже с некоторым облегчением согласился, что мальчикам будет проще жить на нейтральной территории. По его реакции было понятно, что Василиса тоже не в восторге от внезапно свалившихся на нее двух пацанов-подростков. Все это перемежалось смешками.

– Он живет с ней, да? –  спросила я, и голос дрогнул.

– Уверена в этом. Я потом несколько раз заезжала в вашу квартиру, забрать некоторые вещи парней, и каждый раз она выглядела пустующей. Забудь его, Нино. Он оказался совсем другим человеком. Не тем, кем мы его представляли.