Следующий месяц пролетел очень быстро. Мы вернулись в нашу квартиру, и жизнь потихоньку налаживалась. Как только мы приехали домой, я посадила мальчиков напротив себя и опустилась перед ними на колени:

– Я эгоистка и свинья. Я прошу у вас прощения. Если хотите, можете повторить это прямо мне в лицо, но только один раз.

– Мам, ты не свинья. –  Матвей посмотрел на меня сверху вниз и потянул меня за руки.

Я поднялась и отряхнулась.

– Если вам есть что сказать, говорите сейчас. Я выдержу. Чтобы не было недопонимания. Чтобы мы были честны друг с другом, понятно?

Дато молчал.

– Все нас бросили! –  сказал Матвей. –  Ты и папа. Почему только тетя Ия могла с нами жить?

– Тетя Ия –  это лучшее, что могло с вами случиться, правда. Мы с папой не справились. Но я обещаю, такое никогда больше не повторится.

Матвей кивнул, вполне удовлетворенный ответом, Дато слушал мои объяснения равнодушно.

– Скажи мне, что ты обо мне думаешь? –  спросила я его.

Он пожал плечами:

– Мне пора. Нужно еще погладить пиджак на завтра.

Зато Матвей подбежал ко мне и поцеловал.

– Я сержусь, но я прощаю тебя, –  торжественно сказал он.

– Спасибо тебе, –  искренне сказала я, погладив его по щеке.

Ситуация с Дато повторялась изо дня в день. На следующий вечер он исчез, едва я вошла в его комнату. «Мне надо в душ», –  сказал он и закрыл дверь, не хлопая.

Я позвонила Ие, и мы долго обсуждали ситуацию.

– Он просто живет отдельно, понимаешь? –  сказала я.

– Дай ему время.

Были некоторые моменты и с Матвеем, но их быстро удалось уладить.

– Тетя Ия вот знала, где мои тетради лежат! А ты не знаешь, –  сказал Матвей. Я ползала по его комнате среди разбросанных карандашей и наклеек, а он стоял в дверях и терпеливо ждал.

– Просто покажи мне, и я запомню.

Несколько дней мы перекраивали детскую комнату под него. Он командовал, я выполняла.

– Нет, вот так. Планеты должны быть на своих местах.

– Почему?

– Потому что это система.

Мы заполнили полки разноцветными рабочими тетрадями, разложили учебники от самого длинного к короткому. На тумбочках выстроились герои из Roblox и Minecraft. Их класс делал проект про планеты, и теперь Матвей «серьезно увлекается космосом». Рядом с Марсом появился старый плакат с Гагариным. Матвей сказал, что это «самый крутой космонавт, потому что первый». Юпитер соседствовал с супергероями и флагом «Зенита» –  мой сын уже понимал, что нельзя быть и астронавтом, и Дзюбой, но еще не был готов выбрать только один вариант. А я училась запоминать, где лежат его тетради.

С детьми более или менее наладилось. Пришло время для родителей. Все смешалось, и я больше не была чьей-то дочерью или чьей-то матерью отдельно.

Мама открыла дверь и вытаращилась на меня, словно я давно умерла. Ее сигарета тлела, и столбик пепла тяжелым куском упал между нами, прежде чем она посторонилась и произнесла:

– Проходи.

Наш кот ластился к ее ногам. «Ты тут, дружок», –  я присаживаюсь и здороваюсь с ним, и только потом с матерью. Мы не обнялись и не расцеловались, говорили друг с другом как чужие. Войти дальше прихожей она меня не пригласила.

– Слушай, я забрала мальчиков, –  сообщила я.

– Хорошо.

Она побледнела, стиснула зубы и поджала подбородок. Тут я поняла, что она просто боится до ужаса. Может, мама ненавидела себя за то, что позволила Ии забрать своих внуков? Что родные дети жили непонятно где? Мы молчали, и, когда пауза затянулась, я спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

– То так, то сяк.

– А папа?

– Отец не хочет даже говорить о тебе.

– Он дома?

Вместо ответа она подожгла новую сигарету и кивком показала в сторону спальни: «Там».

В комнате пахло деревом и едва уловимо –  коньяком. Окно распахнуто настежь. И ни намека на мамин табак. Я вдруг поняла, что они больше не спят вместе. Отец сидел в глубоком кожаном кресле, развернувшись лицом к окну, на столе хрустальный графин с водой, сложенные очки и газета «Коммерсант». Все было строго на своих местах.

– Я рада тебя видеть, папа, –  на грузинском сказала я.

Он резко повернулся и, не говоря ни слова, исподлобья посмотрел на меня. Щелкнул пальцами один раз, второй.

– Я ездила за твоим дипломом.

Я передала ему рамку, и отец взял ее, осторожно, как призрак чего-то давно несуществующего. Не отрывая взгляда, он протянул руку и чуть дольше, чем нужно, нащупывал очки на столе.

– История и теория театра… –  севшим голосом произнес он.

– Переверни, –  подсказала я.

Он читал, а я смотрела, как двигаются его губы: «Моему будущему театральному критику». В этом движении было больше смысла, чем во всех наших разговорах за последние годы.

– Мамин почерк. – Он сжал переносицу пальцами, выдохнул и вдохнул. Затем произнес: «Рассказывай, как там».

Я долго говорила о Ксани, о Зуре, о заброшенном поместье. О Тбилиси –  осторожно и без деталей, которые могли бы его смутить или рассмешить. Отец слушал внимательно, а когда я закончила, спросил:

– Ты нашла, дочь, то, что искала?

– Парадокс в том, что мне не надо было ничего искать…

– Нужны деньги?

– Спасибо, папа. Я скажу, если мне не будет хватать.