Весь полет до Петербурга я думала о том, что со мной произошло, и о том, что со мной не произошло. Я больше никогда не возвращалась в Тбилиси, но Грузия с тех пор стала для меня символом свободы и куража. Я повстречала людей, оставивших в моем сердце глубокий след. Со временем мне удалось посмотреть на них новыми глазами. Все они не отдельные люди, они всего лишь мое отражение. Мой инстинктивный порыв видеть в людях свои черты потряс меня до глубины души, да так, что я стала сомневаться, существуют ли они на самом деле. Лука Гацерелия –  моя вытесненная радость. Смех, которого я теперь боюсь. Он шумный, веселый, бесстыдный. Под всем этим –  глубокая печаль. У него умер брат, но он жрет и смеется, потому что иначе не выдержит. Он напоминает мне, какой я была раньше и какой смогу быть снова, если прощу себя. Ираклий Габуния –  упущенная любовь. «Когда уходит человек, нужно кричать ему вслед как сумасшедший», –  сказал Ираклий и напомнил, как легко все потерять из-за гордости. Мариам Читанава –  моя вина перед детьми. Наконец, Сандро Абуладзе. Может, не кто иной, как я сама?

В самолете, который нес меня в Петербург, я корила себя за то, что к своим годам так и не научилась разбираться в людях. Мне до сих пор не верилось, что Сандро оказался каким-то другим человеком, чем все мы представляли. Нет, никто не ждал от него доброты и человечности, но мы ожидали, чтобы он хотя бы следовал своим же декларированным принципам. Видеть человеческие недостатки и принимать их – допустим, это я могу, но внезапность перемен меня пугала и расстраивала. Это значило, что никому доверять нельзя. Еще полчаса я размышляла о том, что никакой я не экстрасенс, –  картина Мариам так и осталась в Тбилиси незаконченной, и у меня не было ни одного шанса повесить ее в собственной спальне. Значит, воспоминания в кабинете Николая Васильевича могли быть моей фантазией. Как объяснить то, что полтора года назад я видела картину, которую Мариам еще даже не начала рисовать, мне было непонятно.

За пару часов до прилета я думала не об Алексее Александровиче и даже не о мальчиках. Об Ии. Я ожидала чего угодно, только не того, что она положит трубку. В ее молчании меня выбесило каждое слово, которое она не сказала. Я хотела заставить ее высказать мне все, что она думает: «Какого хрена ты ко мне привязалась, Нино? Я осуждаю тебя за все, что ты сделала. Мне невыносима мысль, что ты могла уехать и бросить всех нас». Но она промолчала, и мне от нее досталась лишь убийственная тишина. Вспомнив наш разговор с Алисой, я стала подозревать, что дело не только в детях. Ия рассердилась на то, что у нас с Алиской один секрет на двоих. Обиделась, что я сказала Алисе что-то, что утаила от нее. Что, Ия, дело в том, что я перестала быть прозрачной?

Я сошла с трапа, увидела серое небо и зарыдала. Для меня настало неопределенное время: пора было соединить прежнюю и новую себя.

– Проезжайте туда, –  сказала я таксисту, указывая на мерцающий дворец с облупленными колоннами цвета взбитых сливок на углу Невского и набережной Фонтанки. Теплое свечение окон спорило с холодной синевой проспекта, и в этой контрастности здание казалось моложе, чем было на самом деле. –  Остановите здесь.

Я вытащила дорожную сумку и вышла в пятнадцати минутах от собственного дома, чтобы вспомнить воздух отвергнутого города. Я перешла Аничков мост и потом не спеша двинулась вдоль набережной: снежная пыль поднималась с ледяной дороги, превращая город в хрупкую новогоднюю игрушку, –  мои ноги в тонких кожаных ботинках заиндевели. Набережная обзавелась новыми жителями: тут и там возникли новые рестораны, предлагающие сезонный спешл с отчетливым северным колоритом. Модные внутренние интерьеры лишь подчеркивали жалкую несовременную пышность одинаковых дворцовых фасадов.

Только подойдя к дому, я поняла, что у меня нет ключей. И вдруг меня осенило: я ведь даже не знаю, кто сейчас живет в этой квартире. Может, Алексей Александрович уже перевез сюда другую семью? Мне стало плохо, и я долго стояла на улице, не решаясь ни войти, ни уехать.

Дождавшись, когда кто-то из соседей выйдет из парадной и, надвинув меховую шапку, зашаркает прочь из дома, я проскочила в подъезд. У двери замерла, прислушиваясь. Тишина. С замиранием сердца я дернула ручку.

В комнате тепло. Алексей жарит мясо и, смеясь, оглядывается на шум. На родном лице мелькает короткое удивление, а затем облегчение, простое и неприкрытое. Будто все это время он верил, что я действительно вернусь, и просто ждал. Он смотрит так, словно ничего страшного не произошло, словно между нами не было месяцев молчания. В этом взгляде нет вопросов. От него пахнет домом, едой и уверенностью, что все можно починить, если не торопиться и не наговорить лишнего. Дато и Матвей сидят над разложенной «Монополией», едва завидев меня, они с криками бросают фигурки на пол, чтобы повиснуть на мне с двух сторон, так, как если бы я и не пропадала где-то полгода, а просто уезжала на пару дней к родителям. В тот момент я мечтала лишь о том, чтобы мой глюк повторился и я опять увидела то, чего не было на самом деле.

Я моргнула: меня встретила полная темнота и спертый воздух. Это была одновременно наша и чужая квартира, которая оживила во мне прошлое. Тут давно никого не было –  не снимая ботинок, я прошла на кухню, ощущая внезапную брезгливость. Теперь, когда я вернулась, мне было важно знать, что из моих вещей трогала Василиса.

На столе стопка писем, я бегло просмотрела их: в основном счета за коммуналку. Хорош, Алексей Александрович, можно было и оплатить их. Одно оказалось довольно тяжелым. Я распечатала конверт и уставилась на бумагу –  выписка из решения суда о расторжении брака.

Это живое напоминание о том, что у меня был брак, а теперь его нет, шокировало меня. Значит, пока я отсутствовала, ничего не починилось само собой, а окончательно разрушилось. Как они могли развести нас без моего ведома и согласия? Не будь дурой, Нино, твой муж –  полковник полиции. Значит, Василиса нагнула Алексея Александровича, и он ей подчинился. Как ей, интересно, живется с моей семьей? С моим мужем и моими сыновьями?

Я сначала ощутила, а только потом услышала чье-то присутствие, из дальнего конца квартиры появился Леван.

– С возвращением, Нино! –  сказал младший брат Ии.