Эрти севда гаидзулебс даивицкхо меоре / Одна печаль заставляет забыть другую

Я неслась к штабу с той отчаянной скоростью, с какой мы с Ираклием уходили от полицейских после первой акции. Как будто прошла вечность. Я вспоминала момент нашего знакомства, когда он еще был для меня никем, но уже называл сестрой, как он вытащил меня из толпы, как сказал: «Давай, девочка, иди». От этого защемило в сердце, и я побежала еще быстрее. Дорога складывалась сама: повороты, дворы, крутые ступени.

Дверь в опустевший штаб поддалась сразу, и я увидела его, сидящего в моем кресле у окна.

– Так, идем отсюда! –  пытаясь дышать ровно, хотя руки тряслись, говорю я ему. –  Быстрее! Ровно в двенадцать сюда нагрянет полиция. Сандро все повесил на тебя! Он и Мариам.

Его красивое лицо исказилось, как от невыносимой боли. Он провел рукой по волосам, будто пытался нащупать в голове правильную мысль.

– Нет времени! –  кричу я ему в ухо и тащу за рукав, но он не двигается.

– Не дергайся, –  сказал он. –  Я понял.

– Раз понял –  бежим.

– Ничего, Нино, пусть.

– Как пусть! Тебя посадят, понимаешь?

– Бывает, –  устало улыбается он. –  Надолго не посадят.

Он помолчал и добавил, будто все еще надеялся ошибиться:

– Так все же Сандро с Мариам… ты уверена?

– Уверена. Пожалуйста, идем.

Я замечаю, что он плачет. Стоит, ерошит себе волосы, не слишком понимая, что с ним творится. Я подхожу и закидываю руки на шею, обнимаю, касаюсь грудью его тела, проверяя, жив ли он. Обхватываю губами его рот и целую. Он отвечает сразу, без колебаний. Мои руки скользят к нему под футболку, пальцы трогают его иссушенное травой тело, чувствуют пот в складках живота. Он тянется ко мне, и на секунду мне кажется, что мы можем спрятаться друг в друге и исчез-нуть.

Мы стоим так целую вечность. Я баюкаю и глажу его по голове, когда в штаб приходят полицейские. Когда они проводят обыск, вытаскивают куртку Ираклия Габунии из шкафа в спальне и надевают на него наручники. Сандро не соврал –  на меня никто не обращает внимания, хотя я зыркаю на них бешеным взглядом.

Его увели, а я осталась в штабе и долго смотрела в одну точку. На меня накатила ярость. Как долго мы будем прощать людям то, как они поступают с нами? Втаптывают нас в грязь, высасывают все живое и оставляют раз за разом более опустошенными. Неужели все предают? Я этого так не оставлю. Я пощадила Алексея Александровича, не от доброты, а от шока, но Сандро получит все сполна. Измена Сандро еще хуже измены моего мужа. Ведь она внутреннее отражение того же насилия, против которого мы боролись.

Я включила телефон и вышла в прямой эфир от имени администратора канала, заговорила на грузинском ровно, не пытаясь спрятать или усилить свой акцент:

– Грузия, слушай! Меня зовут Нинелла. Ты слышала мой голос, ты видела мое лицо. Я была подружкой Сандро, точнее, спала с ним все это время. Мы говорили о честности и братстве. О правильных словах и правильных жестах. Сегодня я скажу проще.

Я остановилась. Дала паузу, чувствуя, что нужные слова придут сами:

– Мы врем. Друг другу. Себе. И этой стране.

Я почувствовала, как мир тянется ко мне, хоть не за правдой, но хотя бы за зрелищем. В прямом эфире я дернула одним плечом –  лямка моего платья упала, затем другим и прикрыла грудь ладонями, не прячась, но и не выставляясь.

Я посмотрела прямо в камеру.

– TBILISOUL должен быть закрыт. Не потому, что он опасен, а потому, что он пуст. Это объединение вредит внутренней политике страны. Это не приносит ничего, кроме разрушения. Давайте похороним свои иллюзии.

Я стою в свете полуденного солнца и заявляю, что «…сегодня полиция арестовала Ираклия Габунию, который не имеет никакого отношения к несанкционированной акции, на которой пострадали люди. Этот человек никогда не занимался порчей государственного имущества и не занимался подрывом общественного согласия. Действительные идеологи TBILISOUL – Сандро и Мариам».

Сейчас я знаю, что Сандро исчез прежде, чем его успели обвинить в организации оппозиционной группы. Говорили, что его вывезли на фургоне в сторону аэропорта, что он пытался заехать в консульство и встретиться с высшими чинами, но ему не разрешили этого сделать. Некоторые говорили, что он просто бежал, как бегут все маленькие диктаторы, когда слышат, что им пришел конец. Мариам, по слухам, уехала позже. Она взяла с собой только сумку и серию фотографий, которые вскоре окажутся в Берлине. Вся Грузия еще долгое время говорила о «голой Нинелле». Канал официально закрыли. Ираклий вышел из тюрьмы в ноябре 2028 года и полностью исчез с радаров. Но пока я заканчивала эфир:

– Я не героиня. Я свидетель. И свидетельство –  это то, что остается, когда гаснет свет. –  Я чуть наклонилась к камере: «Грузия, теперь говори только ты».

Вечером я наконец осмелилась и набрала номер Ии по памяти. Не знаю, что я хотела ей сказать. Зачем звоню. Прошло много времени с тех пор, как мы виделись последний раз, но я постоянно разговаривала с ее проекцией внутри меня. Я уже не знала, как сильно они отличались. Внутренняя Ия знала, что происходит со мной, ругала и поддерживала. Что знала настоящая Ия, я не имела никакого понятия. Но захотелось сделать это легко и спонтанно.

– Нино? –  перепросила она.

– Ия! Я возвращаюсь!

Она бросила трубку.

Накануне отъезда я оглядела квартиру, которая, пусть и на короткое время, стала мне настоящим домом. Я оставила здесь все свои вещи. Взяла диск Цоя и отправила в сумку:

– Витя, мы летим домой.