Мегоброба сихарулс аурмагебс, севда да анахевребс / Дружба удваивает радость, а печаль делит пополам

Можно ли считать, что воспоминания –  это призраки? Мы думаем о людях, и они возвращаются, наполняют бестелесные тела вполне себе явными чертами. Алиса с мужем будут в Грузии проездом, и она настаивает на встрече. Я посчитала, сколько времени я не видела никого из прошлой жизни, –  получилось пять с половиной месяцев.

Пока я ждала Алису, жизнь продолжалась.

По вечерам в штаб набивалась куча народу. Сегодняшний был знаменателен тем, что Демна заявился в штаб явно навеселе и под руку с симпатичной грузинкой. Он держал ее слишком крепко, как бы боялся, что отнимут. «Лизи», –  представилась она. Я никогда не видела его с женщиной, а поэтому отнеслась к этому событию с любопытством. Следом пришел бородатый мужчина около сорока, которого все встретили радостными криками. Оказалось, что Мераб (так его зовут) только-только вернулся из Европы, где работал водителем-дальнобойщиком («Мотался между Италией и Германией», –  небрежно сказал он). Он уехал на пару месяцев, а остался на пару лет. Разводил руками: работа тяжелая, ночевки на стоянках, кофе из автоматов, чужие дороги. Деньги были, а вот жизни нет. Говорил, что устал жить в кабине и разговаривать только с навигатором. Вернулся, потому что надоело быть гостем.

– Чешет, –  сказал мне Сандро, оказавшись рядом. –  Домушничал и торговал всякой дрянью, пока лавочку не прикрыли.

Мераб влился в компанию мгновенно –  его узнавали, хлопали по плечу, перебивали, смеялись. Все отнеслись к возвращенцу как к родному. Нас не представили, и какое-то время мы просто существовали в одной комнате, не пересекаясь напрямую. Потом Мераб посмотрел на меня. Не в лицо –  ниже. Он не хотел, он оценивал. Задержался на секунду дольше, чем нужно, и тут же сразу в глаза, проверял, заметила ли я. Я заметила. Завелась сразу –  Нино подняла голову и нагло расстегнула полосатую блузу: на загорелой груди висит тонкая цепочка с маленьким сердечком.

Я подумала, что Сандро сам виноват: он никогда не терся рядом и последнее время даже не изображал, что мы пара. Я представила, что можно отвести Мераба в заднюю комнату, ту, где складировали технику Лука и Ко, и позволить ему трахнуть меня –  там на колонке в груде шнуров это было бы ужасно грязно, по-киношному. Сандро даже не заметит.

Через час веселье стало нестерпимым. Люди в этой комнате знали обо всем, что происходит в Тбилиси. Тут девчонке полицейские выбили глаз резиновой пулей на протесте, тут известный молодой актер защищал женщину от струи водометов, а сейчас он обвинен в насилии против полицейских. Тут, на крыше, повесился музыкант, которого никто не слушал. «Хороший парень был…» –  коротко прокомментировал Ираклий. Лука спорит с Бакуром, какой алкоголь честнее –  чача или мескаль, и в итоге пьет все подряд. Девчонки врубили техно и танцевали босиком на холодном полу –  пятки черные, но всем все равно.

Пока за окном ходила смерть, они думали о веселье, а я – о сексе. Мераб все время оказывался рядом: наливал кому-то, наклонялся, смеялся –  и каждый раз его плечо, его локоть, его спина оказывались неподалеку от меня. Это не было случайно. Он сокращал дистанцию, подходил все ближе и ближе, как кот, охотящийся на воробья. С назначенными нам ролями я была согласна и поддерживала эти эротические пляски как могла.

Неподалеку Демна целовал Лизи жадно и слегка неловко, все время ожидая отказа. Он переминался с ноги на ногу, издалека казалось, что он пританцовывает. Раз он попробовал обнять ее за шею и подтолкнуть к себе поближе, но пальцы запутались в пышных волосах, и теперь он отвел руку назад, не зная куда ее деть. Лизи сначала усмехнулась почти раздраженно, но потом все же ответила на поцелуй. Положила его болтающуюся руку себе на талию.

В его движениях не было привычки к ответу, а только напряженная попытка удержать контакт, пока он есть. Я уже почти думаю о детях, которых редко брали на руки, как одергиваю себя. «Ладно, Нино, перестань. Превратилась в доморощенного психолога. Как узнала, что этот парень – Демна Беридзе, то тут же приписала ему сиротское мироощущение… Что к фотографиям пристала, что теперь к этому… Не дают человеку целоваться спокойно».

Эта парочка, однако, привлекла не только мое внимание. Мариам прищурилась, оценивая картинку. Такие вещи она всегда успевала снять, пока они не распались, превратить импульс в форму и выставить на всеобщее обозрение, собрав огонечки.

– Стой, –  сказала она Демне, поворачивая телефон. Сегодня она пила вино, и ее мелодичный, чуть хрипловатый от алкоголя голос лился непринужденно, будто она болтала об очередной выставке: –  Не двигайтесь, а?

Она обошла стол, выбирая угол.

– Свет хороший. Демна, не закрывай ей лицо. Это важно.

Лизи задохнулась от тщеславия и выглянула из-за его плеча, очаровательно улыбаясь в камеру. Демна недоумевал:

– Зачем?

Вместо Мариам ответила Лизи тоном хорошо воспитанного гостя, которого только что пригласили в самый дорогой ресторан:

– Потому что это красиво! Давай повторим!

– А мы выложим, –  добавила Мариам. –  Поздравляю, детка, теперь ты формат.

Это был нокаут: Лизи влюбилась в мурлыкающую художницу с первого взгляда.

– Формат –  это хорошо, –  тут же отозвался непонятно откуда появившийся Сандро. –  Значит, работает!

– Как будто никому ни до кого нет дела, –  пробурчал Демна, засовывая руки в карманы. –  Мы начали про душу, а дошли до позы.

Я кивнула. Надеюсь, и Сандро, и Мариам уловили двойной упрек, адресованный им обоим. Я и сама начинала чувствовать, что все это превращается в шоу. Сандро опять стал затирать, что без позы нас никто не услышит: «Их не интересует, что мы сделали. Их интересует, что после нас люди начали говорить». Он говорил громко, быстро, красиво. За последний месяц только он один дал не меньше десяти интервью, превратив скандалы в рекламу TBILISOUL.

– Сандро, ты тонешь в собственной мании, –  сказал Ираклий. В его глубоком голосе зазвучала усталость.

– Прости, Ираклий, я заигрался, –  тут же капитулировал Сандро, и все рассмеялись легко и громко.

В два часа ночи все потихоньку стали расходиться, за столом остались только наши и Мераб. Заиграли «Мгзавреби» –  грузинский фолк-рок.

– Нет-нет! Мы не будем слушать это! –  Лиза вскочила, будто ее ошпарили, и демонстративно закрыла уши ладонями. –  Жесть какая-то, выруби повестку!

Но Лука уже вскочил с дивана на стол, подхватывая песню.

– Нет, нет, нет! –  воскликнул Бакур, пытаясь поймать его руки, закрутившиеся в безумном танце. –  Ты, дружище, переборщил с джином!

– А-а-а, оставь, пусть веселится пацан, –  сказал Ираклий и стал подпевать Луке.

Остальные поначалу неуверенно подхватили, но на припеве начали орать, как свиньи, по-братски сцепившись голыми плечами: «Получилось, и это действительно получилось! Это наша история!» –  голосили они, путая слова. «Грузия, говори!» –  крикнул Сандро, и все вскинули руки, словно подчиняясь давно отрепетированному жесту.

Я неподвижно сидела в кресле, держа в руке запотевший бокал, и думала, что именно в такие минуты люди кажутся лучше, чем они есть. Особенно Мераб. Мышцы живота напряглись, как перед прыжком. Чтобы скрыть возбуждение, я закинула одну ногу на другую, высоко и дразняще.

Внезапный вопрос Мераба, несмотря на музыку, оказался для меня слишком громким. Он положил руку Сандро на плечо и заорал:

– Сандрик! Сандрик, ты жениться не собираешься?

– Конечно! Но через три-четыре года, чтобы подросла та девушка в каком-то селе Кахетии, от которой захочу детей.

Эта ничего не значащая фраза, на которую никто не обратил никакого внимания, –  ни охнул, ни скривился, выражая коллективный рефлекс осуждения, замедлила для меня время. Только Мариам посмотрела на меня внимательно и впала в задумчивость –  вероятно, вспомнила, как сложно нам, женщинам, приходится с мужчинами.

Я накинула темно-синюю куртку, застегнула на все пуговицы, и вышла в бесформенную ночь опустевшего Тбилиси. Время для покурить и собраться с мыслями. Фонари у дома мерцали сквозь пунцовые виноградные листья.

Во-первых, Сандро говорит это не со зла. Он даже не про меня напрямую. Он просто живет своим временем: молодой, горячий мужчина, ему кажется естественным выбрать в качестве матери своих детей совсем юную девушку исключительно грузинского происхождения. А для меня это приговор: «Я для него мимолетная женщина. Я не его будущее». Во-вторых, фраза звучит особенно жестоко, потому что Сандро говорит ее без тени сомнения или злобы, то есть, при всей широте взглядов, долбаном европеизированном подходе он оставался таким же консервативным, как беби́яс тавсапари[32]. «Формат –  это значит работает», –  сказал Сандро Демне. «Получается, я не его формат», –  безжалостно заключила я. И пусть. Я не позволю, чтобы меня сломали. Какая бы ты ни была звезда, они сломают: своими изменами, своими поступками, тем, что они ставят нас на последнее место. А у мужчины на первом месте всегда только он сам. Это и правильно, только мы тоже должны так поступать.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Мариам:

– Ты здесь? Я искала тебя.

Я промолчала и отвернулась.

Мариам встала рядом, пошарила тонкой рукой в объемном кармане пальто и закурила.

– У нас с тобой как-то не заладилось.

– Да потому что ты стерва, вот и не заладилось, –  ответила я.

Она пожала плечами:

– Я ревностно отношусь к возлюбленным Сандрика.

– Я заметила. Ты все время настраивала его против меня.

– Ты серьезно думаешь, что Сандро можно на что-то там настроить? Не подумай, что я за территорию. Я просто люблю порядок. Вещи должны быть на своих местах.

Я натянуто рассмеялась:

– А люди?

– А какая разница?

Издевается, как обычно, подумала я. Но в целом, да, разницы никакой.

– Ты надолго здесь? –  спросила она.

Меня как будто отпустило. И Сандро, и наша не случившаяся семейная жизнь, и то, какой я была в последние пару месяцев, не похожей на саму себя, –  все это в один момент ушло в прошлое. Я начала иначе смотреть на вещи. Не как на совершающиеся здесь и сейчас, а как на воспоминания. Если и оставаться в Грузии, то оставаться Нино, а не хрен знает кем. Я набрала в грудь побольше воздуха и, взглянув прямо в ее надменные глаза, отчетливо сказала:

– Что тебе надо, а, Мариам? Никто не трогает твоего Сандро. Если бы он хотел, вы давно бы были вместе. Я не причина того, что у вас не получилось.

– Не получилось… уж точно. – Она рассмеялась некрасиво, как собака, хватающая пастью воздух. –  Думаешь, у нас могло бы получиться?

– Я о вас вообще не думаю.

– Мы слишком давно друг друга знаем, –  продолжала размышлять она, не замечая моего ответа. –  У нас такое настоящее, что сложно смотреть в будущее.

– Мне уже все равно.

Повисла короткая пауза.

– У тебя есть дети?

– Не знаю, –  ответила я чистую правду. Сейчас я вообще казалась себе неправдоподобной матерью, как будто эта питерская жизнь случилась не со мной.

– Странный ответ.

– Как есть.

Она потушила сигарету, размахнулась и выбросила окурок в траву.

– В углу моих картин есть крошечная впадина, формально «брак холста». Я делаю это нарочно, чтобы кроме меня самой никто не помнил, что ребенок существовал. Хочешь, я подарю тебе одну?

Я опять вспомнила про картину из моих «будущих воспоминаний» и ответила:

– Не хочу.

Пока не хочу.

– Не злись, он часто бывает невыносимым. Ладно, я пойду. Береги себя.

Мариам прощалась со мной, как умела. Она тоже поняла, что мы с Сандро больше не существуем.

Когда я наконец вернулась, Сандро прибирался. Я не сказала ему ни слова, но твердо решила вернуться в свою квартиру на Лео Киачелли. И когда Сандро трахал меня, связав руки за спиной, на столе, на кушетке, перевернув на живот, когда я задыхалась, чувствуя на языке ворсинки пледа, в который он вжал мое лицо, чувство фатальности внезапно опустилось на меня. Все это уже было, просто я пока не знаю, чем это кончится. «Лучше делай вид, что для тебя это в первый раз», –  подсказала старая Нино.

Март начался с моей задержки.