Ковелтвис миндода, чеми сахели чем шемокмедобазе метад фасобдес / Всегда хотела, чтобы мое имя ценилось дороже, чем моя работа

В Тбилиси я привыкла жить на постоянном адреналиновом кураже. Мы с Грузией делили одну судьбу на двоих: борьба за независимость продолжалась. Каждую неделю очищали от камней площадь Свободы, каждый день я разгребала завалы собственных воспоминаний. Где-то далеко от моего беснующегося счастья витали заброшенные тени моих детей, о которых я вспоминала лишь в короткий миг между сном и реальностью.

После того как меня показали по национальному телевидению, Сандро запер меня в штабе и запретил выходить без разрешения. Ираклий оказался прав: после митинга власть стала обвинять нас в подрыве общественного согласия.

– Это что, мне грозит срок?

– Нет, –  весело ответил Лука. –  Они даже не знают твоего имени. Правда, тебе лучше пока сидеть здесь, ну, вдруг кто на улице заприметит, могут забрать на допрос.

Это он меня пощадил. Меня бы заприметили все.

Из штаба мы каждый день записывали ролики. Видео, где я читаю текст про тело и страх, набрало больше двух миллионов просмотров. Я стала буквально мемом сопротивления. Студенты, художники, феминистки, музыканты начинают писать на стенах: «Мы – не голос протеста, мы его причина!», «Нам всем страшно». Я впервые почувствовала, что город говорит моим голосом.

– Вы с Нино сделали страх модным! –  с фальшивым воодушевлением сказал Сандро и приобнял Ираклия за плечи. –  Ты  отличный стратег, брат.

Сандро подозрительно быстро отдал нам с Ираклием всю свою популярность. Когда я обсуждала это с Демной, он сказал, что у Сандро есть провластные амбиции, а «светить физиономией на камеру  не мужское дело». Мне показалось это логичным.

На грузинском ТВ появляется пародийное шоу, где мой образ примерила некрасивая тетка за сорок. Она ужасно шепелявила, изображая акцент, и говорила в нос: «С тех пор, как я в Тбилиси, мне не звонит никто, кроме свахи и курьера с хинкали». После этого на канал сразу пришло двести тысяч человек, а техноклуб Bassiani, которым владели друзья Мариам, объявил 48-часовую клубную ночь.

– Это мы не можем пропустить. –  Мариам затягивается сигаретой.

– Никогда, –  хмыкает Сандро. –  Праздник почти в нашу честь.

– Мне тоже можно пойти? –  спрашиваю я.

– Нет, ты не пойдешь, –  резко говорит он.

Я сержусь на него, но опускаю глаза вниз. Я думаю, что Сандро жаждал свободы слова, чтобы душить мою. Зато Ираклий прямо излучает отеческую доброту, ставит передо мной остывшую кеци[29]: «Взял тебе чакопули[30] из телятины с зеленью от Дзиа Тэмос-ган», –  сказал он. Я вяло поблагодарила.

– Не кисни, –  подбодрил он. –  Посидишь недельку, потом все устаканится.

Неделька превратилась в месяц, а моя жизнь –  в парадоксы: я записываю видео, но не могу выйти наружу, мои слова на улицах, но я не там. Даже в Петербурге я могла делать что захочу, здесь же эпицентр свободы стал персональной тюрьмой. Ребята поддерживали меня как могли, но быстро переключали внимание на что-то более интересное. Меня стали воспринимать как экзотический сувенир штаба, необходимый для атмосферы и необязательный для близости. Чаще всего я сидела в кресле, отвернутом к окну, и зубрила грузинский язык. Я действительно предаю русский, все чаще и чаще изъясняюсь на грузинском. Один раз мне снилось, что я разговаривала с Ией по телефону, она постоянно говорила: «Это Ия» – и звонко смеялась.

Наши отношения с Сандро изменились кардинально. Интересно, почему он совсем перестал замечать меня? Чем заметнее я становилась для других, тем меньше значила для него. Создавалось ощущение, что он больше не видел во мне женщину, которой увлекся, он просто использовал меня для привлечения внимания к своему проекту. Зато с Мариам они болтали без умолку. Я пристально наблюдала за ними. Что, если они водят меня за нос? Я ловила их взгляды, интонации, паузы, думала, что их роман давно случился где-то за моей спиной, без лишнего шума. Демна сказал, что я схожу с ума. «Сандро не обращает внимания на человека больше, чем он того заслуживает», –  напустив на себя глубокомысленный вид, заявил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Неужели ты думаешь, что за всю жизнь он не нашел времени приударить за Мариам, а? Да они выросли вместе. Если бы между ними что-то было, мы бы знали об этом давно.

Он посмотрел на меня внимательно и добавил:

– Зачем ему она, если у него есть ты? Мариам – сложный человек.

Это меня немного успокоило, и я стала думать о том, чтобы забеременеть от Сандро. Может, так получится начать полноценную жизнь? Нино окончательно превратится в Нинеллу и согласится на простую, почти веселую семейную жизнь. У моего возлюбленного не было нормальной работы, а это значило, что мне удастся выпутаться из сценария, где я должна ждать прихода мужа домой. Недостаток денег меня не пугал. Я, Сандро и наш малыш, много ли нам надо? Здесь, в Тбилиси, атрибуты дорогой жизни казались мне не столь важными, как в Питере, и даже наоборот, как будто отравляли наш декадентский вайб.

Днем, когда все уходят по делам, я разбираю штаб. Он просто находка для шпиона. Три комнаты. Одна, и самая большая, где проходят наши сборища. В ней разбросаны чужие личные вещи, месяцами складировались пустые бутылки из-под выпивки. Я изучала каждую, переводила надписи, прежде чем отправить их в мусорный бак. Я перенесла все книги и журналы к своему креслу. На стене кнопками прибит бланк дежурств: разными почерками вписаны имена, время, галочки. Никаких адресов, никаких названий –  только шифры, будто из мультфильмов: «Койот», «Готэм», «Щ. И. Т». Я долго пытаюсь понять логику, но пространство спрятано так же, как и люди.

Вторую комнату мы используем для склада инвентаря; здесь всем заведуют Лука и его команда мальчишек с еще не сформировавшимися, вечно влажными от пота лицами. Они восхищенно смотрели на аппаратуру и обращались с ней бережно, боясь вызвать гнев своего старшего товарища. Я пару раз сунула туда нос, но испугалась выкинуть лишнее: ведь здесь даже коробки могут пригодиться.

Есть еще спальня, та самая, куда мы с Сандро идем, едва ему захочется. Он может забежать днем, запыхавшийся и взбудораженный. Он ничего не объясняет, только ставит меня на колени и пользуется мной, не глядя в лицо. Он любит, когда я послушная. Когда не задаю вопросов.

– Просто открой рот, –  коротко говорит он.

Его заводит контраст. То, как я дерзко говорю на камеру, и то, что с ним у меня нет слов. Меня хотят слышать по всей Грузии, а он хочет, чтобы я молчала. Я, как по команде, раскрываю крашеный рот. Это унижает, но и заводит тоже. Закончив со мной, он уходит, не проронив ни слова, а я надолго застываю в позе с широко раскрытыми бедрами. Потом поднимаюсь и умываю лицо. Ночью происходит то же самое, и спальня пропахла сексом так, что не проветривается даже тогда, когда нас там нет.

В спальне кровать, стол Сандро и высокий деревянный шкаф. В потрескавшемся ящике старые распечатанные фотографии. Я с интересом разглядываю незнакомые лица, и вдруг узнаю их обоих: Сандро и Мариам. Им лет по пятнадцать. На ней очаровательное платье в крупный горох, цвет выгорел вместе с их летом, и теперь его не различишь: что-то между желтым и зеленым. Она прикрывает ладонью лицо от солнца, но смотрит не в камеру, а на Сандро. Смотрит с детским восторгом, так, будто боится пропустить любое его движение.

На всех фотках Мариам всегда рядом: чуть в стороне, чуть позади, но неизменно в кадре. Она смотрит на него так, как смотрят не на мальчика, а на стрелку компаса. Будто бы он ее маршрут. Я была права: она любит его с детства. Любит даже больше, чем просто мужчину, –  как идею.

Ираклий стоит поодаль, и, хоть его глаза, как и сейчас, скрывают очки, я безошибочно угадала его по отчужденной позе и тлеющей сигарете. Он не с ними, он сам по себе. Он готов выйти из кадра в любой момент. Взгляд поймал маленького Демну: он стоит на краю бетонного парапета и готовится спрыгнуть. На нем джинсы и футболка, слишком большие для его тела. Мне кажется, он выглядит покинутым, может, потому, что я знаю об этом, выражение лица сироты, не жалкого и не брошенного, а готового напасть. Я стала думать о том, какая разная жизнь у этих двух детей Беридзе: Ия, богатая, защищенная навязчивым вниманием родителей, и Демна, использующий свою пустоту как оружие. Они даже не знают друг о друге.

Я затолкала фотографии с чужими жизнями обратно в стол и открыла шкаф. На вешалках толстовка и пара рубашек Сандро, остальные бренчат в одиночестве. Я шарю на верхней полке, вытаскиваю пустую аптечку –  никаких лекарств, только пластыри. В глубине аккуратно сложенная куртка со значком старого левого движения –  черный круг с красной буквой, от которой почти ничего не осталось. Я верчу куртку в руках, встряхиваю, выпадает бирка химчистки десятилетней давности: Ираклий Габуния. Габуния, красивая фамилия. Я аккуратно сворачиваю куртку и кладу на место.

Пока я приводила штаб в порядок, ребята проводили перформансы, которые раз за разом срывала полиция. Они были не такие масштабные, как у здания парламента, зато были не лишены фирменного стиля TBILISOUL. Например, на прошлой неделе Бакур лежал на земле, а остальные стояли вокруг и громко перечисляли, за что сегодня можно быть задержанным. Или Мариам с другими девчонками за ночь разрисовали здание МВД, которое волнистой лентой из голубого стекла отражает тысячеметровый бассейн. «Здесь хранится страх», –  написали они и нарисовали уличного пса.

Сандро посмотрел на фотографию, увеличил, прищурился.

– Красиво, –  сказал он наконец. –  Очень.

Отложил телефон и добавил почти буднично:

– Зря без цвета. Если бы глаза были желтые, картинка бы ушла дальше.

Все подумали, что пес –  это полиция, но я знала, что настоящий пес –  это Сандро. Я наконец смогла прочесть, что написано под татуировкой на левой руке: «Чеми гзаа»[31]. Если я забеременею, станет ли он мягче? Возможно, это превратилось в навязчивую идею.

Мы уже лежали в кровати, в жасминовом узоре табачного дыма, как Сандро вдруг сказал:

– Кстати, мне на канал написала твоя подруга. Она на следующей неделе приезжает в Тбилиси. Хочешь с ней встретиться?

На секунду я перестала дышать:

– Ия??

– Нет, не так зовут. Алиса.