Квела гамарджвеба ицкеба сакутар тавзе гамарджвебит / Все победы начинаются с победы над самим собой

Через десять минут тихой вереницей мы вышли из штаба и пошли по проспекту Руставели. Семь человек и еще пятеро сзади, Ираклий еле перебирал ногами в самом конце. Во мне опять зажглась уверенность, что в Грузии все по-настоящему.

– Не бойся, –  подмигнул мне Сандро, которого самого основательно колбасило.

– Сам не бойся, –  ответила я.

На площади несколько слоняющихся туда-сюда человек. Краем глаза я заметила девчонок-неформалок из штаба: они помогали Луке устанавливать свет.

– Где народ? –  удивился Сандро. –  Ираклий сделал объявление?

Целый день я боялась, что какой-то случай вдруг отменит представление и мой блестящий план полетит ко всем чертям. Женская природа не верит, когда все идет хорошо, чует зыбкость момента. Вот и теперь все мы абсолютно забыли про объявление.

Сзади донеслись резкие окрики Мариам. Ветер доносит обрывки ее фраз: «Сейчас придут… ты видела его… Ираклий нажрался как свинья… спасибо… выбыл… вместо него стоять будет Бакур…»

Я обернулась: она двигается так, словно у нее внутри заведена пружина. Положив руку Сандро на плечо, Мариам сказала:

– Я все сделала: и объявление, и телевидение.

Вот тут я возненавидела ее по-настоящему. Спокойная и уверенная, позволяет мужчинам быть мужчинами, которая за ними подбирает и следит, чтобы они не облажались, но при этом остается в тени. От этого я сама себе показалась совершенно бесполезным существом, теперь еще и безголосым.

– Умница, –  просто сказал Сандро. –  Доделай работу и спрячься.

– Ой, я умоляю тебя… –  пропела Мариам. – Им сажать некуда. Говорят, что мест в изоляторе Захеси уже нет.

– Отправят в изолятор в Мцхету.

– Арест не применяется к беременным женщинам. Им штраф 5000 лари.

– Ты не беременна, Мариам.

– Хватит меня этим попрекать, Сандрик.

Впереди здание парламента. Я впервые взглянула на него не как на достопримечательность, а как на импровизированную сцену для спектакля. Сейчас будет представление, и я в главных ролях. Я с сомнением посмотрела на коробку в руках: «Все равно мы прячем свои лица». На лестнице виднеется темный силуэт –  Демна с листком в руках. Как только прожектор высветит его, он станет центральным элементом композиции.

– Лука, пошевеливайся, –  крикнул Сандро. –  Нинелла, надевай коробку, не свети лицо и марш за левую колонну.

Сандро летит по ступеням, раздавая указания: «Бакур, ты третий», «Провод длиннее!», «Девочки, мелкие которые, чтобы я вас здесь не видел». Они залились краской, расхохотались и бросились врассыпную. Многие узнавали Сандро и хлопали ему. Он светился как пасхальное яйцо. Я подумала, что больше всего он хочет видеть свой безупречный профиль на монете в десять лари. Тогда он наконец угомонится.

Прорези для глаз кривые, я на ощупь нахожу первую левую колонну и укрываюсь за ней. Руки немного дрожат. Я дышу и чувствую, как мало воздуха в коробке, слышу, как стучит в моей голове. Что я здесь забыла? Разве это моя жизнь? Я думаю о чужих кухнях. О теплом свете, о прозрачном чайнике с крепкой заваркой. О людях, которые сейчас ссорятся из-за пустяков в бережных хрущевках. Мне становится завидно. Тридцатипятилетняя женщина не должна стоять ночью в чужой стране с коробкой на голове. У нее должны быть другие заботы, например: не забыть купить хлеб.

Тело затекло от долгого ожидания. Я выглядываю из-за колонны, и сердце ухает вниз. Здесь не двести человек: вся площадь, отсеченная от мира металлическими заграждениями, кишит людьми. В первых рядах телевидение –  их камеры плотоядно ищут удачные кадры. Сейчас вам будет! Я похлопываю себя по бедрам, и по телу расползается адреналин от того, что я собираюсь сделать.

Прожектор высвечивает Демну. Площадь затихла. Он говорит о боли и страхе, я практически не слушаю, но отмечаю его нежный и глубокий голос, как у Ии. Начинает звучать тихая музыка. Я вижу, как из-за колонны выходит Сандро, и спешу повторить за ним. Демна размеренно читает список имен погибших. На фамилии Беридзе его голос подрагивает. Мой левый глаз видит лучше правого: вся площадь как на ладони, у многих включены фонарики на телефонах. В глаза бьет свет от прожектора –  я неподвижно стою перед тысячами глаз.

– Кто мы? Вы помните? –  вопрошает Демна. –  Они отняли у нас историю! У нас больше нет голоса!

Толпа подхватывает. Не слова, а ритм дыхания. Это становится песней, мантрой, шепотом. Пошла запись: «гендер», «любовь», «искусство», «тело». Я вдруг ощутила, что я и есть Грузия, мы обе стараемся освободиться от прошлого, мы обе жаждем счастливого настоящего.

Я решаюсь, словно кто-то другой, запертый внутри долгие месяцы, теперь искал выхода. Наклоняю голову вниз и снимаю коробку. Чувствую, как волосы падают на плечи. По площади проносится волна глухого гула. Краем глаза я вижу, как остальные повернули коробки в мою сторону. У меня перехватывает дыхание, и я судорожно, со стоном хватаю ртом воздух. Крик зарождается где-то глубоко внутри, поднимается в область груди, распирает, все выше и выше, наконец застревает у меня в горле. Я смотрю прямо в камеру и открываю рот в беззвучном крике. На площади стоит невообразимый шум.

Демна надрывается в мегафон:

– Я сын человека, которого убили за Грузию. Но я не хочу умирать за нее. Я хочу, чтобы она наконец жила!

Звуки подъезжающих сирен заглушили его голос, десант спецназа высаживается на площади. Я вижу, как они бьют дубинками обычных людей, пробираются к сцене. Куда идти? Все бросились врассыпную, я сбегаю вниз по лестнице и оказываюсь в гуще толпы. Здесь страшно, люди паникуют, уши закладывает от криков. Только бы добраться до штаба. Меня сдавливает: я хочу выбраться, но это невозможно.

– Эй! Пожалуйста, пропустите! –  кричу я, но меня никто не слышит.

Кто-то отдавил мне ногу, я отшатываюсь и заваливаюсь на старушку, стоящую позади. «Только бы не упасть! А то конец». Я представляю, как грубые ботинки топчут меня, с усилием я распрямляю колени и принимаю вертикальное положение. Старушка вскидывает руку вверх, и ее браслет лопается, теряя драгоценные бусины. Никому нет до этого дела. Старушка смотрит на меня с грустью, я хватаю ее руку и кричу на грузинском: «Все будет хорошо», но она не слышит, или же это я не могу издать ни звука. Старушку уносит куда-то вглубь дышащего гигантского организма с человеческими конечностями. Над всеми нами проносится беспомощный детский крик.

Куда идти? Я кручусь и не вижу ничего, кроме чужих затылков и лиц: разъяренных и испуганных. Запрокидываю голову наверх и делаю глубокий вдох. Вижу небо. Звуки стали как будто тише. Надо переждать, и толпа рассосется, ослабит потные кольца и позволит двигаться.

Вдруг меня хватают и выдергивают: от мощного толчка голова мотнулась вперед. На меня смотрят совершенно прозрачные от выпитого глаза –  это Ираклий. Он вцепился в мою кисть рукой так, что она побелела и будто больше не принадлежит мне, и протискивает меня через тела: я спотыкаюсь и болтаюсь как тряпичная кукла. Через несколько секунд мы оба стоим в стороне.

– Дура, ****, Нино!

– Там старушка! Ей… нужна помощь!

– Молчи лучше, идиотка, никогда таких не видел, –  он разражается нецензурной бранью на грузинском. –  Бежим отсюда.