Вечером, когда мы мыли ноги, пришел в наш дом Угликов. Зашевелилась и откинулась зеленая занавеска у двери, и мы увидели высокого, загорелолицего, носатого человека.

— Угликов! — крикнула мать, и из графина, который она держала в руках, на пол пролилась вода.

— Правильно. Я и есть, — спокойно согласился незнакомец.

Стоя в дверях, он молча разглядывал мать, потом уставился на нас, на наши мокнущие в тазу ноги.

— Вот эта, — ткнул он пальцем в меня, — похожа на тебя. Та, — он неодобрительно кивнул в Люськину сторону, — вылитый Еремеев.

Лицо у меня сейчас же запылало. Я догадалась, что мне сказали нечто вроде комплимента.

— Твоя мать, — сказал Угликов, кинув на меня внимательный взгляд, — тоже была скромной. Очень была застенчивой девушкой, хотя не дождалась меня, когда я уехал в командировку, и выскочила замуж за Еремеева.

Я посмотрела на Угликова и страшно обрадовалась, что мать его не дождалась. Хорошо бы выглядели мы с Люськой, если бы у нашего папы был такой длинный нос. К чему нам это?

— Ну? — строго спросил он, повернувшись к матери. На нас он больше не обращал никакого внимания. — Счастлива?

Мать поставила графин на стол, вытащила из кармана халата носовой платок и заплакала.

— Я и говорил, — удовлетворенно продолжал Угликов, — я предупреждал тебя. Он всегда был прохвостом.

— Перестань! — закричала мать. — Не имеешь права! Тут дети!

— От детей не нужно скрывать правды. Чтобы они потом не повторили ошибок своих матерей.

— Садись, — сказала мать, переставши плакать. — Раздевайся, садись. А вы — спать, быстро!

— Ваша мать, — обернулся к нам Угликов, — на рабфаке была лучшей баскетболисткой.

Слышать про мать-баскетболистку было странно. Весь Угликов с его разговорами, веселыми черными глазами и длинным носом был странен.

— Да-а, — задумчиво протянул он, оглядывая нашу комнату.

— Восемнадцать метров! — гордо сказала мать. — Центральное отопление. Еремеев теперь возглавляет районную поликлинику, ты знаешь?

— Подумаешь! — усмехнулся Угликов. — Может быть, я тоже кое-что возглавляю у себя в Баку. Разве в этом дело?

— Ты женат?

— Женат, — скучно ответил Угликов, — пять лет уже.

— Дети есть?

— Сын. Послушай, Тася. Еремеев твой, как я понял, в отъезде, дети — большие и сознательные. Пошли гулять, а? Посидим где-нибудь…

Сейчас же после этих слов с дивана, где лежала под одеялом сознательная Люська, послышался глухой рев.

— Видишь, — сказала мать, — какие они сознательные. Куда же я пойду? Давай уж здесь посидим, я чайник поставлю.

Они пили чай и долго еще разговаривали, смеялись и часто произносили загадочное слово «рабфак». Когда ушел от нас Угликов, я не слышала, уснула, и всю ночь снились мне тревожные сны, в которых появлялся странный человек с длинным носом и темным лицом.

Угликов пришел к нам опять на следующий день, когда в квартире, кроме меня, никого не было. Парадная дверь у нас никогда не запиралась, и он, точно так же, как и накануне, вдруг высунул голову из-за зеленой портьеры.

— Мама на работе, — растерянно сказала я вместо «здравствуйте», — а Люська в саду.

— Понятно, — кивнул Угликов. — А я тут шел и зашел. Яблоки принес.

В комнату из-за его спины вплыла большая, как мешок, авоська, набитая огромными ярко-розовыми яблоками. Выглядели они как ненастоящие.

— Это южные яблоки, — объяснил Угликов, — особый сорт. Ты попробуй.

Он положил авоську прямо на пол, достал из нее большое, как арбуз, яблоко и полил его водой из графина.

— На!

Он сунул мокрое яблоко мне в руки. И пока я жевала его, Угликов сидел рядом на стуле и, думая о чем-то, рассматривал вышитые крестиком подушки на нашем диване, ящик с Люськиными игрушками возле окна, письменный стол, зеленое сукно которого я щедро раскрасила чернильными пятнами, и высокую двуспальную кровать с никелированными шишечками.

— Хочу тебя попросить, — заговорил Угликов, когда с яблоком было покончено. — Не покажешь ли ты мне город? Я ведь так давно уехал из вашего города. Или тебе еще нужно уроки учить?

Уроки мои могли подождать, и я вполне была готова «показать» Угликову наш город. Однако что же он имел в виду, обращаясь ко мне с такой просьбой? Потом, позже, я поняла, что Угликов скорее всего хотел еще раз взглянуть на широкие улицы, застроенные новыми домами, на гранитные набережные, увидеть новые станции метро и центральные площади — «парадные комнаты» большого города.

Но часто ли я сама в свои десять лет попадала на центральные улицы и площади? Шумные, битком набитые машинами и людьми, они существовали где-то неблизко, в другом мире, который, по правде говоря, мало волновал и привлекал меня. И все-таки я родилась и выросла в этом городе, куда он, Угликов, приехал издалека. Я готова была познакомить гостя со всеми здешними чудесами, хотя это не было вовсе похоже на то, чего он ожидал.

Отгороженный от больших улиц стеной высоких домов, жил своей обособленной, неброской жизнью город узких извилистых переулков. Вместо визга и рокота автомобилей, шипенья шин по асфальту и бормотанья многолюдной толпы «мой» город с утра до вечера наполняли совсем иные звуки: прозрачное нечастое цоканье лошадиных копыт по булыжнику, дробное тарахтенье телеги, распевность женских голосов, ведущих беседу, глуховатая музыка патефона в окне, щебет и свист птиц в кронах деревьев.

Город высоких домов был строг, чист, сдержан, управляем милиционером на перекрестке, одетым в красивую форму, с белой палочкой в руках. Здесь, в переулках, город был распахнут настежь, прост, откровенен и доверчив. Женщины выбегали из подъездов на тротуар, где замирали надолго в разговорах, одетые лишь в домашние халатики и стоптанные туфли. Мужчины высовывались из окон по пояс, чтобы обменяться на досуге газетными новостями. И тогда всему переулку видны были желтоватые застиранные майки-безрукавки или растянувшиеся от стирок ячеистые «сетки».

Толстые перины и подушки в разноцветных наволочках укладывались во дворах на лавочки, садовые скамейки или табуретки. Они прожаривались под летним горячим солнцем, и хозяйки время от времени переворачивали их, словно пышные оладьи на сковородке.

Во дворы из квартир выносили также старые диваны с продавленными сиденьями, фикусы в горшках, полосатые половики, шубы и шинели, складные стульчики со стариками и старухами. Из квартир прямо на булыжную мостовую переулка выливались клубящиеся бестолковые ссоры, и толпа добровольцев — соседей и случайных прохожих — немедленно превращала факт личной жизни в событие общественного значения.

Простой и одновременно таинственной была жизнь моего города. Ибо запыленные чердачные окна, подвалы домов, чужие парадные и проходные дворы таили постоянно в себе что-то загадочное. Их переполняли и распирали неведомые тайны: в глубине их что-то вздыхало, позванивало, постанывало, шуршало и двигалось — может быть, всего лишь отголоски многих, прошедших сквозь них жизней и судеб, но нам, достающим головой до пояса взрослого человека, мерещились в полумраке черные маски, шрамы, скрещенные на черепе кости.

Вполне живое, но до странности бледное лицо появлялось в полуподвальном окне углового дома, стоило только кому-нибудь из нас постучать камешком по переплету решетки. Лицо за решеткой кивало и улыбалось страшноватой улыбкой. Во дворе другого дома жила птица с пронзительным резким голосом, и никто из нас эту птицу так и не смог разглядеть. Нам было хорошо известно, что в подвальчике пивной неподалеку от нашего дома собираются исключительно разбойники с большой дороги. Время от времени маленькая дверь пивной приоткрывалась, чтобы выпустить посетителя, и мы с воплями разбегались в разные стороны, опасаясь встретиться лицом к лицу с представителем преступного мира.

В глубине запущенного сада стоял оставленный жильцами полуразрушенный флигелек. Наверху, в мезонине, мы обнаружили однажды совершенно целую дверь, ведущую на не существующий уже балкон. Дверь эта была сделана из больших цветных стекол. Встав на ящик возле двери, мы могли часами смотреть сквозь нее на наш переулок. Его то заливало медовое густое сиянье, то полыхали в нем тревожные багровые краски пожара, то вдруг на окрестные дома и заборы опускались нежные лиловатые сумерки.

Мой город был удивителен и прекрасен, и, сознавая это, я с гордостью вывела Угликова из ворот нашего дома в переулок. Я решила показать ему все, ничего не утаив и не пропустив. Угликов вызывал у меня симпатию. Кроме того, за недолгое время нашего знакомства я каким-то образом успела догадаться, что, несмотря на свою веселость, громкий голос и высокий рост, Угликов вовсе не был счастливым человеком. Мне захотелось ободрить его и утешить.

Переулок звенел — мальчишка Колька из соседнего дома катил по булыжнику железный обруч от бочки и подгонял его гнутой ножкой от венского стула. Переулок тоненькими голосами выводил песню про Каховку — в музыкальной школе напротив занималась вторая смена. Желтые листья лезли в переулок из щелей заборов, словно вата из прорех старой шубы. Мы двинулись по тротуару вверх, и дома замахали над нашими головами узкими ладошками форточек.

Сначала я показала ему подвальчик, где по вечерам под видом любителей пива собирались братья-разбойники. Потом — старое дерево с двумя дуплами, росшее неподалеку от подвальчика. В одно дупло, у самой земли, можно было влезть, а вылезти уже из другого, повыше. Я подвела его к угловому дому, окна которого были забраны толстой решеткой, изображающей полукруг солнца с расходящимися лучами. По моей просьбе Угликов постучал по решетке осколком кирпича. И сейчас же из заоконной тьмы выплыло бледное лицо и приблизилось вплотную к стеклу.

— Кто это? — изумленно спросил Угликов, отступая от окна.

— Узник, — пояснила я, — они его тут держат вроде как Железную маску.

Он посмотрел на меня странным взглядом, сощурив глаза и дергая бровями.

Мы завернули в подворотню чужого двора, и тотчас же где-то вверху резкий птичий голос прокричал знакомое мне «клира-клира-клира». Запрокинув голову, Угликов оглядел пустое небо, крыши сараев, ветки одинокого тополя возле помойки. Делал он это совершенно напрасно, потому что увидеть человеческим глазом эту громогласную птицу было невозможно.

Наконец по трясущейся деревянной лестнице с выломанными наполовину ступенями и рухнувшими перилами я втащила Угликова на второй этаж домика в ничейном саду. Боясь провалиться сквозь зияющий дырами пол, он осторожными шагами приблизился к разноцветной двери и замер возле нее. Сидя на ящике, я терпеливо ждала, когда он насмотрится на яркий мир за стеклом. Я знала, что он увидел там: веселое красное зарево захлестнуло дома и деревья, сделало город нарядным, праздничным. А вслед за этим он вдруг стал похожим на зачарованное королевство в тот час, когда голубой рассвет поднимается над землей. И узкая наша булыжная мостовая показалась ему прозрачной рекой, плывущей в неизвестные страны…

Когда мы снова вернулись к нашему дому, день уже кончался, и переулок наполнился длинными вечерними тенями. Я думала, что Угликов зайдет к нам и они с матерью снова будут пить чай и разговаривать. Но он сказал, что сегодня вечером он улетает к себе домой и времени у него больше нет. Он стоял на тротуаре, чуть не доставая головой до окон второго этажа, и чему-то улыбался. Потом Угликов крепко пожал мне руку и сказал:

— Большое тебе спасибо.

И добавил еще:

— Знаешь что, приезжай к нам в Баку. Ладно? С мамой или одна. Ведь не всегда же ты будешь маленькой. Подрастешь немного и приезжай. Я тебе тоже что-нибудь покажу.

Сделавшись вдруг грустным, он попросил:

— И не забывай меня, пожалуйста…

Однако я до сих пор так и не смогла выбраться в его город — Баку. Хотя другую просьбу Угликова я все-таки выполнила. Я не забыла его. Долгие годы воспоминание об этом человеке тихо жило во мне, никак не влияя на текущую вокруг жизнь. Пока однажды я не поссорилась с матерью, сказав ей странную вещь. Тогда, когда она в который уж раз произнесла хорошо знакомую мне фразу:

— Самая большая моя ошибка заключается в том, что я вас обеих избаловала…

И тут ни с того ни с сего я выпалила в лицо ошеломленной матери:

— Нет уж! Самая большая твоя ошибка в том, что ты тогда не дождалась Угликова!

Наверно, я не должна была говорить ей этого.