Памяти Константина Георгиевича Паустовского

Как он называется, этот цветок: белые его, иногда чуть желтые мелкие цветы собраны в кисти и напоминают очертаниями кучевые облака при ясном небе? Он растет на сухих косогорах, на солнечных лесных опушках, близ дорог, и его запах схож с запахом меда.

Скорее всего, название цветка вам неизвестно. Скорее всего, вам не до этого, вы по уши заняты важными делами, заучили уже много наименований, полезных для работы и жизни, и нет у вас времени на такое пустяковое, просто никчемное занятие, как разглядывание цветов. И вообще, не кажется ли вам странной профессия ботаника? Бродят по земле, считают пестики и тычинки, изучают цветоножку, классифицируют. Признайтесь откровенно, что со стороны это все выглядит довольно странно.

Ну, а если дело обстоит так: у человека есть профессия, он многого успел достичь и добиться, однако каждую свободную минуту бежит из дому в поле, чтобы смотреть на траву и цветы, отыскивает в книге их название, запоминает. Непонятно это все, а кое-кто сказал бы еще и так: несерьезно.

Но все-таки торопиться с окончательными выводами не стоит. Лучше сначала подойти поближе, вплотную, чтобы увидеть все сразу и целиком, и тогда, может быть, заметишь и то, что с первого взгляда разглядеть трудно.

Хотя, конечно, каждый человек имеет полное право остаться при своем мнении. В конце концов никого ни в чем переубеждать я не собираюсь, потому что весь этот разговор по сути своей — разговор с самим собой. Бывает, что память упрямо возвращается к одному и тому же, пока наконец воспоминание не сделается настолько ясным и значительным, что можно уже объяснить что-то словами и формулировками.

Я разговариваю сама с собой, а трава за моим окном — темно-зеленая, пепельная и коричневая, подпаленная солнцем, с желтыми и белыми пятнами цветов — трепещет на ветру, движется, шуршит, говорит о чем-то.

Но недели две назад, когда приехал сюда ботаник Володя Соколовский, кандидат биологических наук, я набралась смелости и спросила прямо: не замечал ли он в процессе своей работы что-нибудь похожее на язык растений, на то, как выражают они свою живую душу. И не думает ли он еще о том, что с растениями случится когда-нибудь то же самое, что и с дельфинами. Они окажутся вдруг вполне разумными, хотя и иными, чем мы, существами.

Володя — большой, серьезный и очень хороший человек — не рассмеялся презрительно. Он немного подумал и скоро ровным, спокойным голосом ответил:

— Пока нет. Пока ученые ничего похожего на это не обнаружили.

Он сказал «пока», и, значит, мы, заинтересованные, можем еще подождать, надеясь на то, что наука на месте не стоит, а развивается все дальше и дальше.

Но вот теперь, подле всего сказанного, я хочу перейти от души растений к душам людей. Настолько прочно все спаяно здесь, у нас на земле, связано крепко в единый узел, что четких границ нет вовсе, одно переходит в другое, не развяжешь и не распутаешь.

Так вот все-таки о чем я подумала: а если дело просто заключается в том, что считать травы и звезды — удел тех, которым малы комнаты, коротки улицу, которые готовы идти далеко и заглядывать в самую глубь.

Или же это те, которым пока еще очень интересно жить на свете, ничего им не надоело, не наскучило, и они, проходя, внимательно рассматривают красоту и пестроту у себя под ногами.

Или, возможно, это такие, которым недостаточно той радости, которую должны приносить люди, близкие и неблизкие, и они ищут дополнительную радость среди цветов.

Или это просто удивительно хорошие люди, и цветы снизу, с земли, светят им ярче, чем другим, а они замечают это и ценят.

…В желтой от полуденного апрельского солнца Ялте мы ходили по дорожкам парка следом за ним. Поскрипывал под ногами крупный песок, покачивались широкие листья южных растений, сквозь них просвечивало, горело и сияло невероятной своей синевой море. Но нам некогда было смотреть по сторонам. Мы готовились на всю жизнь запомнить то, что скажет он вдруг, научиться сразу многому и боялись пропустить момент, когда начнется эта учеба. Ибо больше всего на свете нам хотелось научиться писать, как он, смеяться — неожиданно, беззаботно, как он, смотреть в лицо собеседника, как смотрел он, — с пронзительной ясностью. На повороте тропинки, там, где огибала она выступ скалы, он замедлил шаги, наклонился, рассматривая бледную травинку с едва проступающими серенькими цветочками. Внимательно вглядевшись в них, он выпрямился и торжественно произнес длинное латинское слово. Потом оглянулся на нас с задумчивым, сосредоточенным выражением лица, запустил руку во внутренний карман своей широкой куртки и вытащил из глубины толстую книгу в сером переплете. Он быстро перелистал ее, начал читать, удовлетворенно кивая головой.

Не поняв до конца происходящего, мы подошли ближе, столпились у него за спиной. Книга, которую он держал в руках и которую повсюду носил с собой, называлась «Определитель растений». Потом, позже, я увидела ее на рабочем столе у него дома.

Почти каждый день приходили делегации от местных учреждений. Девушки в цветных нейлоновых платочках, строгие, гладко причесанные женщины из библиотек. Они присаживались в шезлонги на широкой жаркой площадке перед главным корпусом, ждали, когда кончится время обеда. Он выходил, уводил всех в тенистую аллею, слушал, разглядывая их острыми молодыми глазами. Стоит ли говорить о том, что они интересовали его гораздо больше, чем все цветы и растения на земле. Но выступать в учреждениях он не мог, мешала давняя тяжелая болезнь дыхательных путей. Только один раз согласился он приехать и выступить: в Никитском ботаническом саду.

— Ботаники! — сказал он в ответ на взволнованный протест врача. — Это же ботаники, понимаете?

Он говорил с ними более двух часов о литературе и жизни, говорил откровенно и серьезно, словно с самыми близкими своими друзьями. Они и были друзьями для него, потому что любили то же самое, что любил и он.

…Свет падал слева из широкого окна, выходящего в сад. Перепутанные тени деревьев ложились на рукописи, на рабочий стол, где возле плоской вазочки с цветами лежала эта книга. Он не всегда заглядывал в нее. Очень многое он прекрасно помнил и так, радостно узнавал, встречая. Он не позволял себе обращаться к ним, как к безликой толпе: эй вы, люди! эй вы, трава! Уважая и любя, он звал каждого по имени, и они откликались.

Станем ли мы когда-нибудь писателями? Но первый урок мастерства, писательского дела мы получили тогда, когда на повороте дорожки он нагнулся к траве и узнал в лицо меньшого своего брата.

Узкая, глубокая река, петляющая в полях и перелесках, плещущая тихо у деревенской околицы, выбегала к холмам и тут вливалась в другую — широкую, большую. Здесь, неподалеку от этого места, стоял дом. На противоположном высоком берегу росли прямые старые деревья. Случилось так, что понадобилось его вмешательство, чтобы спасти их от порубки, от гибели. Однажды ночью деревья переправились через реку, подошли к дому. В темном саду светилось окно: он еще не спал, работал. Он вышел из комнаты к ним на крыльцо, волглая прохлада ночи обволокла тонкую полотняную рубашку, в волосах деревьев застряли длинные полосы тумана. Он долго говорил с ними, успокаивая, как растревоженных детей.

Как могли, мы старались учиться у него, но до конца выучиться всему так и не смогли.

Вечерами в дом приходили соседи, местные рыбаки, приносили скользкую, пахнущую тинистой речной глубиной рыбу, усаживались на стульях вдоль стены поговорить. Разговоры о том, что уловы в этом году уже не те, о старших сыновьях, которые сами не знают, чего хотят, а хорошего не хотят, о том, как жили в войну и как было на войне, и про окрестные места, что где когда случалось. Он приводил примеры из собственной жизни, рассказывал такое, что все они, отставив далеко темноватые руки с цигарками, запрокидывали головы и смеялись. Просторная комната клокотала и постанывала, голубой махорочный дымок плыл вдоль светлых бревенчатых стен, поднимался вверх. Они вовсе не поражались тому, что повсюду здесь вокруг них — на полках, столе, на полу — цветы. У самих у них в домах — густая герань по подоконникам, за притолоку засунуты подсыхающие букеты пахучей полезной травы. Тут дом был другой, но многое похоже, и он сам тоже был похож на них.

…Трава у нас за окном постепенно выгорает, линяет, сохнет. Лето идет на убыль. Невесомые цветы превращаются в плотное, твердое семечко, и высыхающий слабый стебель уже с трудом удерживает его. Потом налетает порыв ветра, коричневое ядрышко падает вниз, исчезает в густой еще щетинке травы. Но совсем исчезнуть не может. Пройдет не так уж много времени, и оно заявит о себе торчащим дерзко вверх ростком, другим, не прежним, но и в этом будет часть прежнего тоже. Ничего не кончается. Это здорово, что ничего не кончается, не пропадает!

В тот год, в то душное лето, когда все сгорало, высыхало и свежей оставалась только река и узкая полоса песка на пляже у самой воды, он выучил нас ловить рыбу. Вот так насаживается на крючок наживка, так отводится рука, так забрасывается леска, чтобы не запуталась и развернулась во всю длину. И потом не торопиться, догадаться, что за рыба начала клевать, не дергать сразу же, но и не проворонить этот самый момент. И когда момент этот наступил, тащи, но опять не торопись, никаких рывков, спокойный и плавный жест.

Серебряная искра отделяется от серебристой поверхности реки, сверкая, пролетает над нашими головами, и учитель счастлив не меньше ученика, и оба полны азарта, и время незаметно. Извилистые ветви ивняка, опушенные узкими сероватыми листочками, горькими, если прикусить их зубами, тянутся с берега, сплетаются над лодкой, прикрывая тенью наши головы, река сверкает, цветут по берегам нарядные летние растения, а небо туманится слегка от зноя, от густого аромата истекающей соками травы.

Щедро и легко делился он всем, что знал и умел. Тайн не было. Тайной была веселая неубывающая молодость души.

— Есть чудный план, — сказал он, посмотрев на нас прищуренными, блестящими глазами. — Ночью вы подплываете сюда на лодке и похищаете меня. Далеко, на пустынном берегу мы строим хижину. Вокруг — лес, цветы и больше никого.

Многим вещам научиться просто нельзя, как ни старайся. Некоторые вещи нельзя заучить наизусть, запомнить, скопировать. Например, доброту, смелость, любовь к людям, нежность ко всему, что есть вокруг. Многому научиться невозможно.

Но я все-таки вытаскиваю из ящика стола толстую книгу в серой, слегка выцветшей обложке — «Определитель растений». Я открываю ее и читаю про метод классификации. Растение со светлыми, прозрачными, похожими на облако кистями, с острыми листьями вокруг ствола называется подмаренником северным. И если у дороги вы услышите вдруг тонкий медовый запах, знайте, что это возле самых ваших ног расцвел пушистый, не очень приметный цветок.