Наступило в его жизни такое лето, когда он перестал уже дожидаться счастья. То есть, как все люди на земле, он знал, что счастье существует на свете, но не думал о нем, как не думал о многих других вещах, не имеющих к нему прямого отношения. Так, например, он хорошо знал, что где-то на свете имеется остров под названием Тринидад, однако он никогда не задумывался об этом факте, потому что его жизни далекий остров никак не касался.

Он просто перестал вспоминать о такой эфемерной призрачной, неопределенной и обманной, скорее всего, вещи, как счастье. Но возможно, что некоторые перемены чисто внешнего характера произошли с ним именно из-за этого. У него вдруг появилась привычка при ходьбе волочить ноги и горбиться, а с лица его почти не сходило выражение угрюмой сосредоточенности.

Сосредоточивался же он все больше на разных мелочах, ежедневных своих заботах. И ему, погруженному в свои незначительные заботы, стало даже казаться, что жизнь в общем и целом — ничего. Он и не подозревал, что эти измельченные его мысли и чувства способны до конца разъесть душу, наподобие того, как мелкий жучок-древоточец разъедает и превращает в труху крепкое дерево.

Но потом он встретил на улице женщину, одетую в платье с синими и фиолетовыми цветами.

Это случилось в то самое необыкновенно жаркое лето, о котором газеты и радио сообщали с энтузиазмом, что подобная жара стояла в здешних местах ровно шестьсот лет тому назад. Жаркое это лето пахло не цветами, не сенокосом, не дождем, упавшим в траву, а только — несколько месяцев подряд — сухой мертвой пылью. Так пахли по утрам и вечерам городские улицы и поля, сожженные зноем. И даже из ближнего к городу соснового бора ветер доносил не аромат хвои, а все тот же самый запах пересохшей, превратившейся в прах земли.

Но когда он встретил ее на улице, начинался ветер, и город — потный и истомленный — успел выползти из-под жаркого брюха навалившегося на него зноя. Дышалось уже легче, люди постепенно приходили в себя, поднимали опущенные в нестерпимой дневной духоте головы, начинали смотреть по сторонам.

Он шел по улице вместе с другими и увидел вдруг женщину в платье с синими и фиолетовыми цветами. Она двигалась по тротуару навстречу ему задумчивой, спокойной походкой и несла в руке пустую прозрачную целлофановую сумочку. И он, взглянув на нее, неожиданно догадался, что лицо этой женщины прекрасно. Он взглянул на нее в первый раз издали, невнимательно, а потом, когда она подошла ближе, еще раз, пораженный и взволнованный. Он ощутил вдруг радость, дневная усталость куда-то пропала, оставила его тело. Женщина, не замечая его, прошла мимо, и он оглянулся еще раз ей вслед.

В тот вечер он вернулся к себе домой в необычном для него возбуждении. Войдя в комнату, где он прожил уже более десяти лет, он сразу заметил, что следует в ней немедленно изменить: смахнуть с книжных полок бархатную кайму пыли, выбросить во двор рассохшееся, давно продавленное кресло, купить на окно новую занавеску взамен старой — застиранной и выцветшей.

Он подошел к окну, отодвинул с подоконника в сторону не вымытую с утра чашку с темной гущей на дне, наклонился и посмотрел вниз, в сад.

Уже давно из-за беспощадного зноя в саду увяли и не расцветали больше цветы, а молодые, выросшие весной ветки деревьев обуглились на солнце до черноты. Но на этот раз, вдыхая вечерний воздух, он уловил еще один запах, донесшийся к нему из сада, — запах поспевающих плодов — коричневых, теплых от солнца слив и пестрых, похожих на веселые китайские фонарики яблок.

Ему захотелось поскорее выйти опять на улицу, пойти по ней и отыскать женщину в ярком платье, посмотреть ей в лицо.

Однако он понял, что сейчас, в сумерках, найти ее вряд ли удастся. Но он сможет отыскать ее завтра при свете дня, и наверное, в таком небольшом городе сделать это будет не так уж трудно.

Спать в этот вечер он улегся поздно, но все-таки уснул не сразу. Он долго лежал на спине с открытыми глазами, смотрел в темноту и слушал, как негромко потрескивает сухое дерево старого дома. Дом верещал и поскрипывал в ночной тишине, словно большой одинокий кузнечик.

На следующий день, едва только выдалось у него свободное время, он, пребывая все еще в приподнятом настроении, отправился бродить по улицам городка. И случилось так, что довольно скоро он и в самом деле увидел эту женщину, встретившуюся ему накануне. Одетая в то же самое платье с синими и фиолетовыми цветами, она стояла недалеко от газетного киоска, у ограды сквера, и разговаривала с маленькой старушкой в темном платке. Он прошел рядом с ними, увидел близко ее склоненный профиль, и опять ему сделалось радостно и весело. Ему необычайно вдруг стал нравиться город, в котором он родился и жил всю свою жизнь, и даже нынешнее жаркое лето, от которого совсем недавно чувствовал себя почти больным, показалось ему не таким уж тяжелым и долгим.

С того дня чуть ли не ежедневно он бродил после работы по улицам. Он ходил по городу из одного его конца в другой, и ему нередко удавалось снова встретить ее, ту незнакомую женщину в платье с синими и фиолетовыми цветами. То он видел ее издали — она мелькала в толпе людей, выходивших из дверей кинотеатра, то сталкивался с ней лицом к лицу у прилавка гастронома, то узнавал ее за стеклом мчащегося в клубах пыли автобуса.

Все это было похоже на игру, которой могут заниматься люди, когда у них нет более серьезных дел. Но для него это вовсе не было игрой. Он увидел ее на улице, и от одного этого его одиночество, в котором он жил, к которому привык, наполнилось чем-то живым, трепетным, как заброшенный, давно пустующий дом заполняют своей жизнью поселившиеся в нем люди.

Возвращаясь после своих прогулок по городу, он наскоро ужинал, потом придвигал к раскрытому окну стул, облокачивался на подоконник и, подперев кулаком подбородок, замирал. Он застывал в этой позе, наедине со своими странными, зыбкими мечтаниями. Он глядел в окно и замечал, как робко приближалась к городу ночь и набрасывала осторожно на дома и сады непроницаемую, темную пелену. Он слышал, как мягко ударялись о траву сорвавшиеся с веток спелые яблоки, видел, как с черного неба срывались и летели к земле созревшие августовские звезды. И он думал о том загадочном и неуловимом, что принято у людей называть счастьем. И что не обходит на своем никем не прослеженном пути даже такой незначительный, затерянный в большом мире городок, в каком живет он.

Но потом вскоре наступили дни, когда он перестал встречать эту женщину. Она вдруг исчезла, пропала куда-то, и казалось даже, что искать ее — напрасный труд. С чувством пустоты, утраты, растерянный, снова волочащий при ходьбе ноги, бродил он по вечернему городу. Он останавливался перед освещенными витринами, топтался у дверей булочной, заходил на почтамт, присаживался в кафе за столик и оттуда внимательно разглядывал посетителей. Он подходил к автобусной остановке, но не садился в подъезжающие автобусы, а лишь заглядывал в лица выходящих оттуда пассажиров.

Кривыми пыльными улочками он поднимался на холм, возвышающийся над городом, и оттуда, с высоты, рассматривал базарную площадь и прилегающие к ней запруженные подводами улицы. Он спускался с холма другой дорогой, не переставая при этом ругать себя за то, что не осмелился ни разу заговорить с этой женщиной в платье с синими и фиолетовыми цветами, и вот она исчезла, и он даже не знает ее имени и где можно ее отыскать.

Устав от жары, духоты, бесцельного своего хождения взад и вперед, он подумал внезапно, что она, быть может, всего лишь приезжая в этом городе. Она провела здесь лето, а когда кончился ее отпуск, вернулась туда, где живет постоянно.

Но тут же усомнился в своей догадке: кому это могло прийти в голову провести время своего отпуска в таком городе?

Утром в воскресенье он пообещал себе, что найдет ее непременно, во что бы то ни стало. Если она еще здесь, никуда отсюда не уехала, он ее отыщет и на этот раз обязательно заговорит с нею.

Полный решимости, он вышел из дому и, не прячась в тени зданий, зашагал вперед по самой середине улицы. Этот воскресный день среди других был особенно жарким. Казалось, что даже воздух над городом от зноя отвердел и отяжелел. Пыль, поднятая быстрыми машинами, долго висела в этом воздухе над землей душным нечистым облаком. Листья деревьев и кустов, высохшие и поблекшие раньше времени, задевали обнаженные по-летнему руки прохожих и больно царапали воспаленную от жары кожу. Белая слепая мгла прикрывала сверху солнце, и вниз вместо ясных, сверкающих лучей стекал непрерывно лишь мутный тяжелый зной.

Он шагал небыстро, часто дышал от жары, иногда останавливался где-нибудь на перекрестке и отирал носовым платком взмокший лоб. И все время, пока он шел или стоял, он пристально рассматривал идущих по улице женщин, не пропуская ни одной из них. Он разглядывал тех, что шли, волоча за собой уставших, истомленных жарой детей, и тех, которые двигались по улице со склоненными головами и удерживали в обеих руках чудовищно раздутые от продуктов авоськи, и тех — совсем молодых, проносившихся как ветер мимо с шуршаньем отглаженного платья, с улыбками, обращенными внутрь себя, с цветущими наподобие весенних цветов глазами. Лучась, охорашиваясь на ходу, они летели куда-то вперед, к известной одним им цели. Как будто там, впереди, куда они так резво убегали, ожидала их одна нескончаемая музыка, а не эти вот распухшие от пакетов и банок авоськи.

Некоторые женщины проезжали по улице на велосипедах. Треугольники косынок трепетали у них за плечами, а на велосипедном руле раскачивались хозяйственные сумки. И в их лица он заглядывал с надеждой, искал на руле велосипеда просвечивающую насквозь целлофановую сумочку. Но убеждался каждый раз, что это была не та сумочка и не та, очень нужная ему, женщина.

Наконец он обошел весь свой небольшой город и опять вернулся в центральную его часть. Он шагал и от тоски шепотом читал все слова, которые попадались ему на вывесках и афишах: «Главпочтамт», «Прием тары», «Сегодня в нашем кинотеатре», «Колбасные изделия», «Застрахуйте свою жизнь»…

Незаметно он дошел до дальней окраины города, где начиналось озеро, и долго стоял там на заболоченном берегу, разглядывая людей, идущих по дороге к лодочной станции. Он прошел потом мимо самой станции и отсюда свернул на окраинную тихую улицу.

Стандартные одноэтажные дома из белого кирпича под одинаковыми островерхими крышами стояли в ряд по одной стороне улицы. А по другой тянулись уже огороды, сады и поля. На ровном квадрате поля видны были неподвижные силуэты коров и коз, напоминавшие ему резные фигурки на поверхности шахматной доски.

С полей подул горячий сухой ветер. Ветер подхватил с проезжей части улицы пригоршню белой пыли, швырнул ее в огороды на серебряные листья капусты, присыпал пеплом темную свекольную ботву. Пыль выбелила ему ботинки и брюки, засыпала глаза. Он почувствовал вдруг, как виски его тронула туповатая боль. Захотелось отойти куда-нибудь в сторону, в тень, отдышаться. Он остановился и оглянулся по сторонам. Он стоял перед домом, который отличался от всех других домов на этой улице только тем, что рядом с его фасадом росли четыре тонких молодых деревца. Крона их покачивалась на уровне крыши и отбрасывала на землю прозрачную, непрочную тень. Он перешел дорогу и опустился под этими деревьями на траву.

На крыльцо вышла женщина в темном фартуке, с веником в руке. Волосы ее были гладко зачесаны назад и открывали бледное невыразительное лицо, застывшее в тяжелой озабоченности. Она равнодушно взглянула на человека, сидящего на траве, и начала обметать веником ступеньки крыльца.

— Нельзя ли у вас тут напиться? — обратился он к ней, чувствуя, как от сухости во рту ему трудно произносить слова.

Женщина на крыльце выпрямилась, махнула веником куда-то в сторону.

— Во двор зайдите. Там у нас колодец, и ведро есть.

Он поднялся с земли, зашел за угол дома, по дорожке, выложенной светлыми каменными плитами, прошел во двор. Во дворе прямо перед собой он увидел сначала большую круглую поленницу дров, похожую на копну сена. Куры, испуганные его появлением, обегали поленницу и с кудахтаньем скрывались за распахнутыми дверьми сарая. На стене сарая, у дверей висел жестяной умывальник, а под ним прямо на земле стоял таз, наполненный белесой мыльной водой.

Он повернул голову в другую сторону. Он увидел сруб колодца и белое ведро на траве, прикованное к колодцу железной цепью. А наверху, на веревке, протянутой через весь двор, висело и чуть колыхалось на горячем ветру женское платье с синими и фиолетовыми цветами.

Стоя в тени, отбрасываемой поленницей, вытянув шею, он смотрел на это платье. Он вдруг забыл о том, где находится и зачем пришел сюда, во двор. Не двигаясь, он всматривался в цветной кусок материи на веревке, словно от малейшего его движения платье могло исчезнуть. Он шевельнулся только тогда, когда услышал шаги на каменной дорожке у себя за спиной.

Хозяйка дома вошла во двор, прошла к сараю и оттуда оглянулась на него с недоумением.

— Чье это? — спросил он и протянул руку вверх, к платью.

— Что? — не поняла женщина. На лице ее на миг промелькнул легкий испуг.

— Вот это платье. Чье оно? Вашей дочери? У вас есть дочь?

Женщина ничего не ответила ему. Она подалась чуть назад, и он понял вдруг, что она сейчас уйдет, убежит куда-то со двора.

— Да не бойтесь вы! — нетерпеливо крикнул он. — Чего же вы боитесь? Мне просто очень нужно, необходимо знать, что это за платье у вас висит. Чье оно?

— Мое… — еле слышно ответила наконец женщина, и, пораженный, он уставился на нее:

— Ваше?!

Она робко кивнула и опять попятилась к дверям сарая.

Несколько секунд он молчал. Осмелевшие куры ходили теперь по двору между ними, и тишина была заполнена их гортанными голосами.

— Наденьте, пожалуйста, его… — тихо попросил он.

— Зачем?! — выкрикнула она. Пальцы ее нервно теребили завязки фартука, в глазах застыло выражение испуга.

— Я вас очень прошу, — умоляюще зашептал он, складывая ладони на груди, — очень прошу. Это такой пустяк. И я сейчас же уйду отсюда, не буду больше вам мешать.

— Да оно же сырое еще! — отчаянно воскликнула женщина.

— Ну и что же, — упрямо бормотал он, — ну и пусть сырое, ведь только на одну минуту, вы снимете потом. Умоляю вас. Я отвернусь.

И, не давая ей опомниться, он тут же повернулся и уткнулся лицом в серые березовые дрова. Не дыша почти, он прислушивался к тому, как позади него что-то легко шелестело, шуршало. Веревка над его головой туго натянулась и задрожала. А спустя еще мгновение он услышал ее слабый, замирающий голос:

— Я надела…

Она стояла на самом солнце, и его сразу же ослепили горевшие на платье цветы. Он смог разглядеть только черный скомканный фартук, брошенный на землю у ее ног, похожий на сморщенную, безобразную лягушачью кожу. Потом он поднял глаза и увидел перед собой ее прекрасное, чуть печальное лицо. И, сделав шаг вперед, к ней, глубоко вздохнул и засмеялся от радости.