Изображая собой композицию «белое на белом», Василиса плашмя лежала на скатерти, расстеленной в углу мастерской против окна. Художник Синеглазов недовольно морщился:
— Оттенок у тебя, Василиса, сегодня чего-то не тот. Хром из тебя лезет сегодня. Мне хром тут ни к чему. В тебе кобальт светлый должен проступать…
Лязгнув от холода зубами, Василиса попыталась объяснить, откуда в ней взялся хром. Однако художник сейчас же прикрикнул на нее:
— Тс-с! Помолчи, не разговаривай! Я от лица теперь отталкиваюсь.
Несколько минут он молча хлестал холст кистью, потом задумчиво спросил:
— А кто это утром приходил, пока я брился?
Василиса молчала. По безмятежному выражению ее лица никак нельзя было догадаться, кто же заходил сегодня утром.
— Скажи! — разрешил художник.
— Ванька Макавеев заходил, трешку принес, которую под Новый год одалживал.
— Ага-а! — удовлетворенно протянул художник. — Трешка — это хорошо. Трешка мне как раз очень пригодится. Белил у меня в обрез.
Распростертая на скатерти Василиса разочарованно вздохнула.
— Без вздохов! — прикрикнул на нее художник. — Ты мне этим линию смещаешь. Вздыхать ты могла прошлый раз, когда позировала для «Одиночества, бредущего в сумерках». А теперь мне от тебя ясность нужна, чистая линия.
Откинув голову, он вглядывался в покрытый светлыми разводами холст.
— Вот мы сейчас холст закроем, можно будет небольшой перерыв организовать. Молока попьем. Хотя ты зря меня на одном молоке держишь, я все-таки не теленок, я мясо тоже люблю.
Художник поработал еще с полчаса, потом отбежал от мольберта к двери, рассмотрел оттуда свою работу и объявил:
— Ну так. Можем ненадолго прерваться.
Василиса сорвалась со скатерти, скользнула в платье, впрыгнула в тапочки и выбежала из мастерской на кухню. Здесь она подхватила с подоконника кастрюльку, полную молока, и поставила ее на огонь. Через несколько минут она уже разливала горячее пенистое молоко в глиняные кружки, выстроившиеся перед ней в ряд на столе. Самую большую кружку Василиса отнесла в мастерскую, а с двумя поменьше направилась в комнату к детям. В комнате Василиса, двигаясь с быстротой молнии, сменила пеленки младшему, сменила пластинку на проигрывателе — вместо «Курочки Рябы» поставила «Как муравьишка домой спешил», — вытащила из пальца старшего сына занозу, а изо рта среднего — пластмассовый шарик от настольного тенниса. Затем в том же стремительном темпе она организовала небольшую постирушку, сбегала к соседке занять картошки к обеду, распорола старый халат, чтобы выкроить из него пару ползунков, и в это время художник снова позвал свою модель в мастерскую.
Матовый приглушенный свет январского дня вплывал в мастерскую сквозь неширокие окна, ясными квадратами расписывал крашеный, недавно вымытый Василисой пол. Художник снова ушел в свою работу, сосредоточился и лишь время от времени начинал объяснять своей модели, почему так важно ему добиться усложненного звучания белого цвета.
Василиса слушала и одновременно внутренним своим взором рассматривала со всех сторон месячный их бюджет, пытаясь каким-то образом выкроить из него детские ботинки на утепленной подкладке тридцать второго размера, новую мясорубку и мужскую байковую рубашку с воротничком номер сорок. Лицо ее при этом по-прежнему дышало безмятежным спокойствием, хотя она продолжала энергично бороться с колонками цифр, складывала их, вычитала и делила, урезывала в одном месте и добавляла в другое.
И пока художник Синеглазов писал картину-композицию, Василиса рисовала в своем воображении совсем другую картину, разложив на мелкие составные части те двести рублей, которые Синеглазов должен был получить за участие в оформлении клуба техникума.
Часа четыре спустя Василиса снова в кухне, на этот раз в окружении своей семьи. Художник, снявший уже рабочую блузу, и двое его старших сыновей сидят на табурете за деревянным, чисто выскобленным столом и с ожиданием смотрят на Василису. Третий сын также тут присутствует. Он, правда, не сидит за столом, а лежит в коляске и тоже оттуда смотрит на Василису, ожидая неизвестно чего, потому что его-то только покормили.
В кухне тепло оттого, что жарко топится печь-духовка, и замечательный запах печеной картошки наполняет весь дом, из-под двери пробивается даже на лестницу. И кажется — вот-вот не выдержат и сбегутся к ним соседи отведать Василисиной картошки, к которой подается еще килька в томате и малосольные огурцы.
И в самом деле, вдруг раздается у двери длинный звонок. Василиса идет открывать, и оказывается, что это не соседи пришли, а пришла бабушка, Василисина мать, и принесла детям четыре красных яблока.
— Ура! — хором кричат старшие сыновья и подкидывают вверх к потолку яблоки, как красные мячики.
Бабушка снимает с головы один за другим несколько платков, садится со всеми за стол и принимает из рук Василисы широкое обливное блюдо, на котором дымится гора печеной картошки. Обливное блюдо обычно служит Синеглазову для писания натюрмортов, и в мастерской можно отыскать несколько полотен, где оно изображено во всех ракурсах и разнообразных оттенках. Сейчас, при электрическом свете, блюдо сверкает глазурью, сияет и переливается как игрушка на елке, запекшаяся картофельная шкурка над этим сиянием — красивого дымчато-коричневого оттенка и присыпана еще, словно изморозью, солью. А художник смотрит на это, чуть сощурив один глаз, и явно уже думает о новой картине, которая будет выполнена в пепельно-коричневой гамме.
Василисина мать, не торопясь, разламывает вилкой картофелину, медленно, аккуратно режет возле нее крепенький огурец и, опять не торопясь, начинает рассказывать про базар, где она покупала яблоки.
— Лук нынче там по семьдесят пять копеек стал. И то немного его. Человека так три стоит, не боле. Свинина еще есть, да сильно жирная, какой с нее прок? Я уж так прошлась, покупать-то нечего особенно. Яблоки вот детям только…
Все смотрят на яблоки, которые лежат теперь кучкой посреди стола и радуют глаз Своею румяностью и дородностью. Только одна бабушка смотрит не на яблоки, а украдкой на художника, склонившегося над тарелкой, и продолжает свой рассказ.
— А что я видела-то. Иду за рядами, где палатка с товарами скобяными да с посудой, вижу паренек стоит, тоже художник, значит. Развесил сбоку на палатке свои картины и торгует. И чего у него там только нет, я все стояла, глядела. Цветов букеты нарисованы, и золотой краской, и серебряной. И медведи пляшут, а в лапах балалайку держат. А на одной картине целый пруд нарисован, водоем, и там то ли русалка, то ли простая девушка плавает. И конечно, народ вокруг него собрался, а кто даже и покупает. Уж не знаю, почем он берет, но одет-то этот парень-художник богато. Вся одежа на нем новая, теплая. Вот, думаю, большие деньги человек зарабатывает…
Тут рассказчица умолкает и опять смотрит в ту сторону, где сидит художник. Но тот весь увлечен картошкой, вертит ее, горячую, в руках, дует и, разломив, солит изнутри, и, как видно, рассказа тещи он не слушал.
Зато Василиса вскидывает голову, и щеки ее становятся похожими на яблоки, пылающие в центре стола.
— Как тебе не стыдно, мама! — гневно восклицает она. — Нашла тоже художника! Никакой это не художник, а спекулянт, халтурщик! Как ты не понимаешь! Настоящий художник не пойдет на базар с русалками и медведями. Он тогда искусство предает и самого себя!
Глаза у Василисы сверкают, она теперь поднялась со своего места, стоит над столом.
Василисина мать беспокойно заерзала на табурете, пригладила и без того гладкие, затянутые в пучок волосы и оправдалась:
— Да что ж я такого особенного говорю? Я ведь ничего и не говорю, только про базар рассказала, где была, что видела.
И поскорее перевела разговор на другое:
— А чтой-то у тебя Саня как будто похудел с воскресенья, как я его видела? Может, с животом опять чего было?
И обе они занялись детьми.
Ярко светит лампа под бумажным абажуром, на котором Синеглазов нарисовал попугая с пестрым хвостом, «тик-так, тик-так» — выстукивают над их головами часы-ходики, а ребенок в коляске пробует сложить свое первое слово, и оно похоже на щебет птицы.
А совсем уже поздним вечером, когда дети спят, погашен свет в комнате, Василиса ведет своего художника на улицу, подышать чистым воздухом.
— Шарф надень, — указывает Василиса, — и калоши тоже. Снег весь день шел, можно и ноги промочить.
Художник послушно натягивает калоши, заматывает горло шарфом, и они выходят на крыльцо. Низко над их двором висит желтая крупная луна. Она освещает снег, высекает из него искры, голубоватые, холодные, словно бенгальский огонь. Снега вокруг так много, что, кроме него, ничего другого не видно, дома и деревья на улице за распахнутыми воротами, превратились в белые горы и холмы. Должно быть, на центральных улицах города уже отмели снег с проезжей части к тротуару, сложили его в большие кучи. Здесь же, на окраине, белое поле, соединяющее городок с дальним лесом, заплеснуло свои сугробы прямо к ним во двор.
Среди сугробов их сосед по дому в валенках и стеганой телогрейке с засученными рукавами колет дрова. Сосед видит художника и Василису, стоящих на крыльце, кивает им издали и спрашивает:
— Гулять собрались? Да вроде бы сегодня и не погуляешь. Сугробы-то вон выше головы стоят, не пройти и не проехать!
Они все-таки сходят с крыльца, узкой натоптанной тропкой доходят до ворот. А дальше и в самом деле пути нет: рыхлые высокие сугробы окружают их дом со всех сторон, загораживая и улицу, и поле за ней, и весь белый свет. Художник топчется на снегу, не решаясь сделать вперед шага, и беспомощно оглядывается назад, на Василису. Но Василиса крепко берет его за руку и решительно тянет за собой к сугробам.
И тут происходит небольшое чудо: Василиса шагает вместе с чуть упирающимся на ходу художником прямо по рыхлому склону сугроба, не проваливаясь, едва касаясь подошвами снега. Легко ступая, они пересекают заваленную сугробами улицу и идут, взявшись за руки, по белому, сверкающему под луной полю.
Ошеломленный сосед бросает свои дрова и подбегает к воротам. Вытянув шею, раскрыв как ребенок рот, он глядит им вслед и ничего не понимает.
— Что такое? — спрашивает он неизвестно кого и изумленно оглядывает пустой двор. — Что же это обозначает?
Выпустив из рук топор, он пробует пуститься по сугробам им вдогонку, но сейчас же проваливается по пояс в снег, барахтается там, не переставая издавать изумленные восклицания.
— Василиса, — говорит в это время художник, шагающий в своих калошах над снегами, — мне в голову вот какая мысль пришла: напишу-ка я тебя в виде обыкновенной женщины. Какая ты есть. Простенько все так, буднично, интерьер с кастрюльками какими-нибудь, пеленки сушатся, а?
Василиса кивает, не отпуская его руки, и вот уже впереди машет им темной верхушкой полузанесенная снегом елочка, отмечающая самое начало зимнего уснувшего леса.