Вторая часть подготовки, выездная, началась задолго до самой поездки и шла отдельным направлением, к спорту прямого отношения не имея. Но без нее за границу не выпускали никого.

Оформление документов на выезд заняло долгие недели. Надо было получить заграничный паспорт.

Не тот общегражданский, что лежал у меня дома, а специальный, выездной, который оформляли через спорткомитет и выдавали на руки только перед самым отъездом, а по возвращении сдавали обратно.

Еще взять характеристики, с места учебы, работы, от спортивной организации, заверенные, с подписями и печатями, где удостоверяется, что Громов Алексей Сергеевич морально устойчив, политически грамотен, идеологически выдержан и достоин представлять советский спорт за рубежом. Эти бумаги Никитин с облспорткомитетом собирали загодя.

Я подписывал, заполнял анкеты, длинные, подробные, с вопросами о родственниках, о том, был ли кто за границей, нет ли родни за рубежом. Перед выездом со всей молодежной командой провели инструктаж.

Человек из соответствующей организации, в штатском, ровным негромким голосом объяснял группе выезжающих спортсменов правила поведения за рубежом. Держаться вместе, по одному из гостиницы не выходить.

С иностранцами в неслужебные разговоры не вступать, на провокации не поддаваться. Подарки, литературу, валюту от иностранцев не принимать.

О любых попытках завязать знакомство, о любых необычных контактах докладывать руководителю делегации. Не обсуждать с иностранцами внутренние дела, не отвечать на вопросы о жизни в стране, зарплатах, ценах, тем более о политике.

Представлять советский спорт достойно, помнить, что за рубежом по тебе судят обо всей стране.

Я слушал, как все и кивал. Это была обычная процедура для любого выезжающего, и относились к ней спокойно, как к неизбежному, без этого не поедешь. Никитин перед выездом отвел меня в сторонку и сказал тихонько:

— Держись там ниже травы тише воды. Не выделяйся ничем, кроме спорта. За границей за тобой будут приглядывают вдвойне, и наши, и тамошние. Спортсмен из делегации на виду все время. Делай свое дело на дорожке, в воде, на рубеже, а в остальном будь как все, серым и незаметным. Тебе и так хватает внимания за скорость роста. За границей лишнее внимание последнее, что тебе нужно. Понял?

— Конечно.

— Теперь насчет денег. — Никитин достал купюры и показал мне. — Суточные в валюте выдадут перед выездом, небольшие, по норме. Тратить с умом, потом придется отчитываться. Не швыряться деньгами, не привлекать внимания. Купишь матери что-нибудь скромное в подарок и хватит.

Выдали парадную форму, единую для делегации, с гербом СССР, чтобы команда выглядела единообразно, представляя страну. Я такие прежде видел только на других, на тех, кого видел по телевизору. Теперь такая была на мне.

Выехали в начале февраля.

Сперва поездом до Москвы, вся молодежная команда, восемь пятиборцев, тренеры сборной, Никитин при мне, еще руководитель делегации от спорткомитета.

В Москве пересадка, оформление на международный рейс, таможня, пограничный контроль. Заграничный паспорт, выданный мне на руки только в Москве, перед самой границей, я держал бережно, это почти чужой документ, временный, по возвращении заберут.

Летели самолетом Аэрофлот, рейс Москва — Будапешт. Это был мой первый полет в этой жизни.

Реактивный лайнер, ряды кресел, иллюминаторы и красивые стюардессы в форме. Под крылом я увидел сперва зимнюю Москву, потом облака, потом разрывы в облаках, под ними шла земля, поля, реки, города.

Вскоре мы пересекли границу, невидимую с высоты. Я смотрел в иллюминатор, как смотрел когда-то в запотевшее окно ПАЗа по дороге на областные старты, только теперь под крылом проплывала не Пензенская область, а Европа.

Будапешт встретил иначе, чем любой советский город. С первого взгляда из окна автобуса, везущего делегацию из аэропорта, видно что это заграница.

Другая архитектура, старая, имперская, с лепниной, с балконами, нетронутая так, как у нас, домами тридцатых и хрущевками. Дунай, разрезающий город надвое, мосты через него и красивые набережные.

Витрины магазинов, в которых лежало то, чего у нас не было, яркие упаковки, заграничные вещи, реклама на венгерском, написанная латиницей. Кафе с вынесенными столиками, машины западных марок вперемешку с нашими.

Город социалистический, союзный, но все равно другой, западнее, ярче, с тем налетом заграничности, что бил в глаза советскому человеку, впервые выехавшему за рубеж.

Я смотрел в окно автобуса и не показывал виду. Держался, как Никитин велел, был серым и незаметным, как все.

Но впитывал все, детали, лица, улицы, запахи чужого города, тянувшиеся в приоткрытое окно автобуса: кофе, табак другого сорта, выпечка из булочных и бензин западных машин. Венгерская речь вокруг незнакомая, ни на что не похожая.

Разместили делегацию в гостинице, не в той, что для западных туристов, а в ведомственной, попроще, где селили спортивные и иные делегации из соцстран. Номера на двоих, я с одним из пятиборцев команды.

Чисто, прилично, лучше наших советских общежитий, но без роскоши. Из окна виднелась будапештская улица, трамваи другого вида, чем наши, прохожие в другой одежде.

Турнир проводили на венгерской спортивной базе, современной, не уступающей нашей центральной, а в чем-то и опережающей. Венгры в пятиборье были впереди и база у них соответствующая.

Съехались молодежные команды соцстран, сами венгры, мы, немцы из ГДР, поляки, чехословаки и болгары. Сильнейшие были хозяева и немцы, две лучшие школы лагеря после нашей.

В первый день, на мандатной комиссии и при осмотре базы, я впервые вблизи увидел иностранных пятиборцев, тех, с кем предстояло биться. Рослые, уверенные, в форме своей федерации, фехтовали в разминочном зале с той тонкой богатой техникой, о которой предупреждал тренер сборной.

Немцы из ГДР собранные, методичные, обкатанные системой не хуже наших интернатских. Я смотрел на них, как смотрел когда-то на областных, потом на республиканских и наконец союзных соперников.

Оценивал, прикидывал, запоминал манеру игры. Только теперь это иностранцы, а старт международный. Вдобавок на трибунах, я знал, сидели не только тренеры, но и те, кто отобран в расширенный олимпийский список к Монреалю.

Никитин вечером, в номере, перед первым днем турнира, разобрал со мной предстоящие соревнования. Последний раз перед тем, как турнир начнется и меня будут вести уже тренеры сборной.

— Это твой первый международный старт, — сказал он. — Не жди от себя многого в первый раз. Иностранцы работают по-другому, школа у них иная, ты их не знаешь, как знал наших. Венгры и немцы сильнее тебя по опыту, у них этих стартов за плечами целая куча. Твоя задача тут не победа, этого в первый международный турнир я от тебя не жду. Твоя задача не растеряться, показать свою лучшую игру, конкур и шпагу, не провалить остальные и набраться международного опыта. На тебя смотрят отборщики. Им важно не твое выступление тут, а как ты держишься против иностранцев в первый раз. Покажешь характер, не сломаешься на чужом уровне, попадешь в расширенный олимпийский список. Это и есть цель. Монреаль через полгода. Этот турнир твой пропуск туда, если пройдешь его достойно.

Я кивнул.

— И помни, что я говорил, — добавил Никитин тише. — Тут на тебя смотрят не только тренеры и спортсмены. Делай дело на дорожке, а в остальном не выделяйся ничем, кроме результата. Понял?

— Хорошо.

За окном номера лежал вечерний Будапешт, чужой город в огнях, с гремящими трамваями, Дунаем и мостами. Заграница, куда я впервые попал в этой жизни.

* * *

Утром мы спустились в столовую гостиницы всей делегацией разом, сели за два сдвинутых стола у окна. Завтрак не такой, как дома: тонкие ломтики колбасы, творожный сыр в бумажной обертке, булочки с маком, кофе в маленьких чашках, не в граненых стаканах, к каким привык в столовой ДЮСШ.

Руководитель делегации сидел с краю, посматривал, кто сколько берет и как держится за столом. Никитин ел мало, быстро, без разговоров, потом сложил салфетку и кивнул, мол, выходим первыми.

База стояла на другом краю города, ехали автобусом минут сорок, через мосты, вдоль набережной, потом в переулки. Комплекс закрытый, огорожен сеткой, у ворот венгерский милиционер в другой форме, не такой, как наша. Проверял списки по-своему, сверял фамилии с бумагой под копирку, неспешно, водил пальцем по строчкам.

Внутри три корпуса. Бассейн под одной крышей с трибунами на полторы тысячи мест, дорожки размечены не так, как у нас, ярче, желтым по голубому кафелю.

Манеж для конкура отдельно, с песчаным полем и высокими воротами, чтобы заводить лошадей прямо с грузовика, без разгрузочной рампы. Тир и фехтовальный зал в третьем корпусе, под одной крышей, разделены стеклянной перегородкой, судьи могли следить за ходом соревнований из одного зала в другой не выходя на улицу.

Регистрация шла в холле первого корпуса, за длинным столом под красной скатертью. За столом сидели трое, венгр в очках, немка из ГДР с папкой протоколов, и переводчица, молодая, в синем костюме, говорила по-русски с легким акцентом, но чисто, без запинок.

Называла фамилию, отвечал, она сверяла с паспортом, ставила галочку карандашом и передавала нагрудный номер, картонный, на тесемке, с цифрами и гербом турнира. Мне достался номер восемнадцать.

Участников набралось сорок с небольшим человек, шесть команд. Хозяева выставили двенадцать человек, отбирали, видно, со всей страны.

Немцы из ГДР восемь человек, все на подбор, ростом выше меня на голову, стрижены одинаково, коротко, по бокам голых висков, форма темно-синяя с белой полосой на груди. Поляки, чехословаки, болгары по шесть-семь человек каждая команда. Советская молодежная сборная тоже восемь.

Расписание висело на стенде в холле, отпечатанное на венгерском и русском, для соцстран делали двуязычную версию. Первый день фехтование и плавание. Второй конкур. На третий стрельба и бег.

Зал за стеклянной перегородкой открыли к десяти утра. Восемь дорожек разом, электрофиксаторы новые, провод потоньше, чем у нас, катушка на поясе легче, не тянула плечо на выпаде.

Жеребьевка выкинула мне такую группу: двое венгров, немец и двое чехословаков. Бой на шпагах по кругу, до пяти уколов, три минуты на схватку, время отсчитывали настенные часы над судейским столиком, с крупной красной стрелкой.

Тренер сборной подошел перед первым боем. Невысокий, седой, в синем костюме федерации, фамилию не расслышал с ходу, кто-то из наших называл его по отчеству, Николай Петрович. Присел рядом на скамью, положил руку на плечо.

— Ты больше по рапире. На шпаге опыта немного, но тут другое дело, приоритета нет, обоюдный укол засчитывают обоим. Не гонись за красивой атакой. Держи дистанцию, рука у тебя короче, чем у здешних, отступай и лови их на прямой руке.

Первый бой я провел с чехословаком по фамилии Новак. Тот пошел длинной атакой сразу, без разведки, будто торопился взять крепость.

Я отступил, дал пройти острию мимо корпуса, ответил на прямой руке в кисть, укол в шпаге засчитывают на любую часть тела, не как в рапире, где только корпус в зачет. Взял бой на пять-два.

Второй бой провел с немцем, на табличке значилось Кесслер. Оказался тяжелее первого.

Немец фехтовал сухо, без лишних движений, короткими ударами по клинку сбивал соединение и сразу шел на укол, без подготовки, которую привык читать по проседанию ноги или развороту плеча соперника. У Кесслера тело молчало, никакой информации перед атакой.

Я пропустил два укола подряд в начале, прежде чем нашел ритм, начал отвечать не на движение тела, а на момент касания клинков, на звук металла о металл. Свел бой четыре-три в свою пользу, на последней секунде, длинным выпадом на самой грани дистанции, когда судья уже поднимал руку останавливать время.

Венгры фехтовали иначе, чем наши, делали много обманных движений кистью, мелких, почти незаметных. Клинок у них жил отдельной жизнью, гулял в воздухе непонятными восьмерками.

Первому венгру по фамилии Ковач, я проиграл три-пять, он поймал меня дважды подряд на одном и том же ложном выпаде, не успел перестроиться. Второго, Сабо, свел вничью по времени, три-три, по правилам зачли обоим по два очка вместо победных четырех.

После группы подсчитали протокол, у меня три победы, одно поражение и одна ничья. Из шести боев не худший результат, но и не лучший.

Кесслер из моей группы взял пять из пяти, вышел в общие лидеры по фехтованию среди всего турнира.

После обеда плавание в бассейне олимпийского размера, длиной пятьдесят метров, восемь дорожек. Дистанция та же, двести метров вольным стилем, как принято в юниорской программе пятиборья.

На старте нас развели по заплывам согласно предварительным заявкам времени, поданным еще в Пензе перед выездом. Со мной в заплыве были двое немцев и венгр.

Немцы прыгнули длинно, с глубоким входом, и с первых метров пошли мощной тягой, шире меня в плечах, рука у обоих длиннее сантиметров на десять.

Я не гнался за темпом первых пятидесяти метров, шел на технике. Повороты кувырком, без потери скольжения после толчка от бортика. Вскоре немцы начали сыпаться, дыхание у обоих сбилось, гребок укоротился.

Я прошел последние тридцать метров на чистой технике, догнал второго немца у самой стенки, но не успел на полкорпуса, финишировал третьим в заплыве.

Итоговое время по всем заплывам сравнили после обеда, на общем табло у входа в бассейн. Мое время седьмое из сорока с лишним участников, неплохо для первого международного старта, но я опять не в лидерах. Первым по плаванию шел один из хозяев, венгерская школа плавания оказалась очень сильная.

Вечером в номере Никитин разложил на кровати два протокола, фехтование и плавание, сравнил с бумажкой, которую держал заранее, где расписаны примерные результаты по прошлым международным стартам этого турнира.

— По сумме ты идешь в середине, ближе к верху. Кесслер идет первым. Вторым венгр. Ты где-то шестой-седьмой. Завтра конкур, тут у тебя козыри, но лошади жеребьевочные, не свои, чужая школа выездки, я не знаю их подготовки. Осторожнее там.

Перед сном я сел за письмо матери, на бланке гостиницы, тонкой бумаге, с шапкой герба Венгрии наверху. Написал коротко что жив-здоров, кормят хорошо, соревнования идут по плану.

Про счет в фехтовании и плавании не написал, знал, что письма из-за границы идут через полевую почту делегации, руководитель собирает конверты вечером, читает перед отправкой, лишнего лучше не писать. Заклеил конверт, отдал дежурному по этажу, тот сложил в отдельную папку с остальными письмами команды.

Спал я в ту ночь плохо, не от волнения, а от разницы во времени, чужой перины вместо привычного матраса и гула чужого города за окном.

Автобус с раннего утра привез нас на манеж. Конюшни стояли отдельным корпусом, денники в два ряда, чистые, свежепобеленные, с именными табличками на каждой двери, написанными по-венгерски.

Лошадей развели по жребию за час до старта, каждому участнику одна попытка ознакомиться, пять минут проездки в леваде рядом с манежем.

Мне досталась гнедая кобыла по кличке Дели. Невысокая, сбитая, венгерской полукровной породы, каких прежде не видел, порода не такая, как наши буденновские или армейские кони.

Конюх, молодой, в синем комбинезоне с эмблемой федерации, подвел ее, показал жестами, что можно садиться. Слов не понимал, но интонацию уловил, мол, спокойный тон, значит лошадь смирная.

Я не сел сразу в седло. Подошел и провел свои ритуалы, чувствуя, как кобыла поводит ухом в мою сторону, принюхивается к рукаву куртки.