Распорядок на сборах был жестче всего, что я знал до этого. Подъем в шесть тридцать, зарядка, завтрак, две тренировки до обеда, тихий час, две тренировки после, ужин, теория или восстановительные процедуры, отбой в одиннадцать.

По пять-шесть часов нагрузки в день, по всем пяти видам в чередовании, с контрольными прикидками каждые несколько дней, тренерский совет замерял всех кандидатов по каждому виду и сводил в таблицы, отслеживая, кто как растет под нагрузкой.

Никитин на сборах не вел меня сам, здесь работали тренеры базы, по видам, со всеми кандидатами разом. Его роль стала другой, он был при мне как личный тренер, наблюдал, разбирал со мной вечерами то, что видел днем, держал связь с тренерским советом, отстаивал меня там, где меня, чужого в системе, могли недооценить.

Он сидел на трибунах во время прикидок, записывал в свой блокнот, как записывал всегда, и вечерами в моей комнате разбирал по записям, что я сделал верно, а где провис против кандидатов из спортинтернатов.

Первая неделя ушла на то, чтобы тренеры базы присмотрелись к кандидатам и развели их по уровню.

Фехтование тут вел тренер сборной по шпаге, суховатый, резкий, видевший на своем веку всех шпажистов страны. На первых же боях он разнес кандидатов по уровням.

Я бился со шпажистами из спортинтернатов, теми, кого готовили на шпаге с детства, по союзной школе, и тут моя шпага, поднятая за полтора года, уперлась в настоящий потолок. Я не подавлял их, как подавлял на области, и не вытягивал на равных, как на Союзе летом.

Тут я и проигрывал, выигрывал, бой за боем, на самом краю своих возможностей, и тренер сборной, посмотрев меня в первые дни, сказал Никитину, я слышал краем:

— Шпага у твоего парня странная. Техника не интернатская, школа не пойми чья, но работает. Откуда он ее взял за полтора года из области, не понимаю. Сырая местами, но идеи в ней есть, каких я никогда не видел у моих интернатских. Любопытный он.

Никитин ответил, как всегда:

— Сам ставил, с моим фехтовальщиком. Парень головой берет.

Тренер сборной хмыкнул, не поверил, как не верил никто, но в списках против моей фамилии по фехтованию поставил пометку, я это видел.

Бег вел тренер по физической подготовке сборной. И тут мой ударный метод, мой зимний рывок, поставленный по Верхошанскому, оказался не диковиной, как для Воеводина в Пензе, а знакомым делом.

На союзном уровне ударный метод знали давно и охотно применяли, Верхошанский работал именно с такими, как эти тренеры.

Впервые я попал в среду, где мои «вычитанные» методы были не откровением, а нормой. Это и успокаивало, не приходилось ничего объяснять, метод свой, законный, и настораживало.

Тут труднее удивить и выделиться методикой, тут все работали по передовому, и брать надо не знанием метода, а его исполнением. Бег мой на фоне кандидатов оказался средним, не худшим, но и не сильным, бегуны из спортинтернатов шли быстрее. Финиш, которым я гордился после Горького, тут был у многих.

Стрельбу вели на двух установках разом, винтовочной и пистолетной. И тут тренер по стрельбе сразу навел меня на пистолет.

— Винтовка у тебя хорошая, по юниорам ты по ней уже отстрелялся, — сказал он, посмотрев мою винтовочную серию. — Но в молодежной и в главной сборной стреляют из пистолета. По поворачивающейся мишени, на расстоянии двадцать пять метров. Про винтовку забудь, она для юниоров. Покажи пистолет, что умеешь.

Я и показал. Год работы с Харченко, Марголина, поворачивающаяся мишень, дыхание под три секунды, выстрел в межударный промежуток, идеомоторный прогон перед серией, все, что мы с Харченко тянули параллельно винтовке, готовясь именно к этому моменту.

Я отстрелял на уровне крепкого первого разряда, подбираясь к мастерскому, не лучший из кандидатов, многие из них пистолет знали дольше, но и не провальный, не позорный, как был бы год назад. Тренер по стрельбе посмотрел на мои результаты и кивнул:

— Пистолет сыроват, но база заложена. За год доведешь до мастерского, если хорошо работать. Кто тебе ставил?

— Харченко, в Пензе. Из «Динамо».

— Харченко… — Тренер припомнил. — Старый стрелок, я его знаю по соревнованиям пятидесятых. Хорошо ставит. Это видно. Продолжай работать с ним.

Конкур на сборах стал моим главным козырем, тем, что сразу выделило меня среди других кандидатов.

Здесь были лучшие молодые пятиборцы страны, но даже среди них умение ладить с любой жеребьевочной лошадью встречалось не у всех. Многие, выросшие в спортинтернатах на хороших манежных лошадях, терялись на чужом норовистом коне.

А мне это давалось легче всего, какой-то естественной энергетикой, тем спокойствием, с каким я заходил в денник к незнакомому коню, ставил ладонь на холку, дышал на него, и конь дружелюбно шел со мной.

На контрольной по конкуру тренер базы нарочно раздал кандидатам трудных лошадей, нервных, норовистых, чтобы посмотреть, кто как ладит. Мне досталась злая кобыла, которая в деннике прижимала уши и косила глаза, а на разминке мотала головой и не давала собрать себя в повод.

Я зашел к ней за двадцать минут, как привык, постоял, продавил холку, дал привыкнуть к себе. На маршруте кобыла, которую другие кандидаты не смогли бы успокоить, под моей рукой пошла ровно.

Я прошел чисто, без штрафных, тогда как половина кандидатов сыпалась на своих трудных лошадях. У них были закидки, обносы и повалы.

Тренер по конкуру после моей езды подошел к Никитину:

— А вот тут твой парень всех сделал. Конкур у него лучший среди кандидатов, и не за счет техники прыжка, техника у интернатских чище. За счет того, как он лошадь берет. Он с ней говорит как-то, что ли. Чужую злую за двадцать минут приручает. Это не натаскаешь, это как волшебство, умение ладить с животными, оно или есть или нет. У него есть, но откуда?

— С детства с лошадьми, в деревне, — ответил Никитин. — Колхозный конюх учил.

Это было ближе всего к правде из всего, что Никитин про меня говорил. Руки мои и вправду помнили лошадей, только не из деревенского детства этой жизни, а из той, прошлой. Но про колхозного конюха прозвучало достоверно, и тренер кивнул, приняв это объяснение.

Вечерами Никитин разбирал со мной прошедший день в моей комнате общежития, при настольной лампе, по своим записям из блокнота.

— Расклад на сегодня, — говорил он, водя карандашом. — Конкур твой лучший вид среди кандидатов, тут ты первый, это твой пропуск. Стрельба с пистолетом средняя, но рост есть, тренер тебя отметил, он видит базу. Шпага на уровне сильных кандидатов, бьешься на равных с интернатовскими, тренер сборной заинтересовался твоей техникой. Плавание тоже выше среднего. Бег — средний, тут тебя обходят, и это твое слабое место на сборах, как было на Союзе.

— Бег будем вытягивать?

— Бег вытягивать, но не он решает на этих сборах. — Никитин отложил карандаш. — Слушай, что я понял за эту неделю. В молодежную сборную берут не за один сильный вид и не за то, что ты ровно средний во всех пяти. Берут за то, что у кандидата есть и сильные стороны и потолок роста, смотрят куда он еще вырастет. У интернатских ребят потолок виден, их с детства довели почти до предела, дальше они растут медленно. А ты за два года прошел путь, на который у них ушло восемь-десять лет, и тренерский совет это видит по таблицам, откуда ты пришел и куда дошел. Они смотрят не где ты сейчас, а с какой скоростью ты растешь. И вот по скорости роста ты тут первый. Этим и возьмешь, если сможешь.

— А вопросы? Вы говорили, на союзном уровне строже спрашивают.

Никитин помолчал.

— Еще как спрашивают, — сказал он. — Тренер сборной по шпаге уже спросил, откуда у тебя техника. По конкуру спросили, откуда ты лошадей так берешь. На прикидках смотрят таблицы и видят скорость роста, какой не бывает. Пока это просто любопытство, их интересует золотой самородок из области, и они склонны объяснять это талантом, способностями и ранним развитием. Так им проще, и так оно для них привычнее, чем думать про что-то, чего не бывает. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Но ты дозируй, как я тебе говорил. Где можно показать чуть меньше, так и делай. Скорость роста и так на пределе того, что они готовы объяснить талантом. Перешагнешь этот предел, и любопытство станет другим. Не торопись быть лучше всех во всем. Тебе нужно попасть в молодежную сборную, а не поразить весь тренерский совет так, чтобы они начали разбираться, что ты такое.

Я кивнул. Это был все тот же разговор, что в коммуналке три года назад, только теперь на самом высоком уровне, где недоуменный взгляд мог обернуться серьезными недоразумениями.

Вторая и третья недели сборов шли на нарастающей нагрузке, с контрольными прикидками по всем видам, которые тренерский совет сводил в общие таблицы. Кандидатов постепенно разводили по уровню.

По кому-то уже было видно, что не пройдет, а кого-то, наоборот, тренеры отмечали в фавориты на молодежную команду.

Я держался в верхней части списка. Не первым по сумме, такими шли двое из спортинтернатов, ровные во всех пяти видах, доведенные системой.

Но в верхней группе, там, где тренерский совет обсуждал кандидатов в команду, конкур держал меня наверху, там я был лучшим. Шпага, стрельба-пистолет, плавание держали на твердой середине. Бег тянул вниз, но не настолько, чтобы выбросить из обоймы.

На последней неделе, перед итоговым решением тренерского совета, главный тренер сборной приехал на базу смотреть финальные прикидки. Высокий, седой, с тяжелым внимательным взглядом, человек, через которого прошли все пятиборцы страны за двадцать лет.

То, кто решал, кому быть в сборной, а кому нет. Он смотрел нас всех по очереди, по всем видам, с тренерским советом, сверяясь с таблицами.

На конкуре, где я чисто прошел все препятствия с трудной лошадью, он задержал взгляд. На шпаге, где я вытянул бой с сильным интернатовским шпажистом на последнем уколе, заинтересовался тоже.

После прикидок подошел к Никитину, они поговорили в стороне. Я не слышал, но видел, как главный тренер кивает, листая таблицы, и как Никитин сдержанно отвечает.

Итог сборов тренерский совет объявил в последний день.

Из двадцати пяти кандидатов в молодежную сборную страны зачислили восемь. Список зачитали в зале, перед всеми.

Двое из спортинтернатов, шедшие первыми по сумме. Несколько армейских и динамовских. И еще назвали фамилию Громов Алексей, Пензенская область, ДЮСШ облспорткомитета, тренер Никитин В. С.

Я попал в молодежную сборную СССР по современному пятиборью.

Четвертая ступень той лестницы, что Никитин расчертил мне на тетрадном листе несколько лет назад в Пензе, взята.

Главный тренер, объявив список, добавил:

— Зачисленные в молодежную команду переходят на централизованную подготовку. Сборы, международные юниорские и молодежные старты, спарринг с основной сборной. Первый международный старт для молодежной команды зимой. Дальше будем смотреть на результаты. — Он обвел взглядом восьмерых зачисленных. — До Олимпиады в Монреале меньше года. Основная сборная отбирается весной. Кто из молодежной команды покажет результат на международных стартах этой зимой, тот может попасть в расширенный олимпийский список. Не обещаю никому место в олимпийской тройке, там взрослые мастера. Но запасные, кандидаты, второй состав, это путь для вас. Работайте.

После этого объявления, когда все разошлись, Никитин подошел ко мне. Не поздравил, он не говорил этого никогда. Открыл блокнот, заглянул в свои записи за три недели сборов и закрыл.

— Молодежная сборная страны, — сказал он ровно. — Из района, из области, за два с половиной года — в молодежную команду Советского Союза. — Он помолчал. — Я тебя сюда вел по лестнице, ступень за ступенью. КМС, мастер, Россия, Союз, теперь молодежная сборная. Осталась последняя ступень, главная команда и Монреаль. И вот тут начинается то, чего ни я, ни ты еще не знаем.

— Что именно?

— Международный уровень. — Никитин посмотрел на меня. — До сих пор ты бился с нашими, с районом, областью, республикой и Союзом. Я эти уровни знаю, я тебя по ним вел. Дальше будут иностранцы, международные старты, другие школы, венгры, шведы, немцы, те, кто берет олимпийские медали. Этого я не знаю так, как знаю наше. Тут тебя поведут тренеры сборной, не я один. Моя роль теперь меньше, я остаюсь твоим личным тренером, но на международном уровне рядом будут другие, союзные. — Он сказал это без горечи, спокойно, как всегда. — Я тебя довел до сборной страны. Дальше сборная страны поведет тебя сама. Мое дело теперь быть рядом и не дать тебе на этом уровне потерять голову или сделать лишнее, за чем начнут приглядывать.

Он закрыл блокнот.

— Зимой первый международный старт. Готовься. Ты теперь ближе к Монреалю, чем когда бы то ни было.

Зимний международный турнир для молодежной сборной назначили на февраль семьдесят шестого, в Будапеште. Венгрия родина сильнейшей школы пятиборья в социалистическом лагере, страна, давшая Бальцо, того венгра, что выиграл личное золото в Мюнхене.

Это его выступления я когда-то записывал у телевизора в красном уголке общаги. Будапешт регулярно принимал международные старты, и советскую молодежную команду выпускали туда. Социалистическая страна, союзник, выезд оформлялся проще, чем на запад.

Это был мой первый выезд за границу в этой жизни. Подготовка к нему шла по двум направлениям разом, спортивному и тому, особому, что сопровождало любой выезд советского человека за рубеж.

Спортивную часть вел уже не только Никитин, а еще тренеры молодежной сборной. С ноября я перешел на централизованную подготовку, большую часть времени проводил теперь не в Пензе, а на сборах, на той самой базе, куда меня вызывали осенью.

Никитин оставался моим личным тренером, ездил со мной, но рядом теперь работали союзные учителя: главный тренер молодежной команды, тренеры по видам из сборной. Подготовка стала жестче и тоньше: меня готовили уже не против наших, а против иностранцев, по международным правилам, которые местами отличались от союзных.

Главная перемена была в стрельбе и фехтовании.

Стрельбу окончательно перевели на пистолет. Винтовку, на которой я брал юниорские старты, оставили совсем, на международном уровне и у взрослых стреляли только из малокалиберного пистолета.

То, над чем мы с Харченко бились полтора года параллельно винтовке, теперь стало основным и единственным. Тренер сборной по стрельбе гонял меня по пистолету каждый день, доводя до международного уровня.

Мой первый разряд, заложенный Харченко, надо было за зиму поднять к мастерскому, потому что иностранцы стреляли из пистолета с детства и спуску не давали. Школа Харченко, холостой тренаж в большом объеме, выстрел в межударный промежуток пульса, идеомоторный прогон на союзном уровне оказалась не диковиной.

Тренер сборной кивал, узнавая методы, и тянул меня дальше по ним же, увереннее, чем это делал Харченко в пензенском подвале.

Фехтование на международном уровне судили строже и быстрее, чем у нас. Тренер сборной по шпаге готовил меня против иностранных школ, венгерской, которая в пятиборье считалась эталонной, против шведов и немцев.

Венгры фехтовали иначе, чем наши интернатские, тоньше, разнообразнее, с богатой игрой клинком. Моя шпага, выработанная поспешно за два года, тут встречалась со школой, отточенной поколениями фехтовальщиков. Тренер усложнял мне технику, ставил против разных манер, готовил к тому, что на турнире я столкнусь с фехтованием, какого в Союзе не видел.

Бег, плавание, конкур тренировали и усиливали по союзной методике. Конкур оставался моим тихим козырем, на международном турнире лошади будут чужие, также выпадут по жеребьевке, и умение поладить с незнакомым конем за двадцать минут оставалось при мне, его не отнять.