Подготовку к первенству мы расписали с марта.

Главным было не растерять результаты дисциплин, выведенных к Горькому на высокий уровень, и подтянуть то, что на союзном окажется недостаточным. Никитин свел план с тренерами по видам.

Шпагу мы старались поднять еще выше. На Горьком я взял Терентьева и Голубева, российских шпажистов, но на союзном будут прибалты и киевляне, у них фехтовальная школа выше.

Лев Борисович усложнил программу, добавил новые тактические схемы, работу против левшей, которых в большом спорте больше и которые неудобны, отработка боя на отступлении к задней линии, чего на областных не требовалось. Я разворачивал дальше тот арсенал из прошлой жизни, теперь его хватало.

Тело слушалось, и приходилось дозировать выполнение, не показывать все сразу, выдавать по приему, помня предупреждение Никитина про лишнее внимание.

Бег мы продолжали по зимней методике, что вытащила его из минуса, ударный метод Верхошанского, силовая на мощность, темповый бег на пороге, техника под метроном. Финиш, поставленный к Горькому, закрепляли и усиливали.

На союзном бегуны будут сильнее, и тот рывок, которым я обошел Терентьева, мог там оказаться недостаточным. Воеводин, поверивший зимой в ударный метод, гонял меня по нему дальше, уже без прежнего скепсиса.

Стрельбу вели на двух направлениях. Винтовку для союзного первенства юниоров, где программа еще винтовочная, держали на уровне сорока семи-сорока восьми.

Захаров отдельно работал над тем, чтобы я не повторил горьковской ошибки, когда погнался за чужим темпом и отдал восьмерку. Ставил мне стрельбу в присутствии сильного соседа, чтобы я учился не слышать чужой ритм.

А пистолет Харченко тянул дальше, к взрослому зачету, к будущему турниру.

За Конкур отвечал Зорин. Посадка без стремян, работа с разными по характеру лошадьми, чтобы я ладил с любой жеребьевочной, будь она нервная как Зефир, настороженная как Гранат или горячая как горьковский Беркут.

На союзном лошади будут чужие и навык договариваться за двадцать минут с незнакомым конем оставался моим тихим козырем, тем, что давалось мне легче всех.

Параллельно всему этому шла учеба. В июне у меня защита диплома в пензенском ПТУ номер двенадцать, выпускная работа по слесарному делу, квалификационный экзамен на разряд слесаря-инструментальщика.

Мать в каждом письме напоминала про диплом, и я не бросал учебу, ходил на занятия, готовил выпускную, работал на станке в мастерских. Профессия в руках, как она говорила. Спорт спортом, а это отдельно.

В конце марта, на одной из первых тренировок по новому плану, Никитин, посмотрев мой контрольный бой на шпаге против старшего шпажиста ДЮСШ, подозвал меня.

— Шпага идет. Бег держишь. Стрельба, конкур тоже на уровне. — Он закрыл блокнот. — К Союзу подойдешь готовым по всем пяти. Но запомни, что я сказал на разборе. На союзном ты не едешь сразу за золотом. Ты едешь показать себя селекционерам и попасть в картотеку сборной. Это другая задача, чем в Горьком. В Горьком ты дрался за победу. Сейчас дерешься за то, чтобы тебя заметили правильные люди и при этом не заметили лишнего. Тонкая разница. Поймешь по ходу.

За окном тренерской стоял конец марта, снег постепенно сходил, с крыши капало.

* * *

Защиту диплома назначили на середину июня, за неделю до выезда на первенство Союза. Три года в профтехобразовании, сперва сердобское ПТУ-3, потом, после перевода, пензенское ПТУ номер двенадцать, все сошлось к этому дню, квалификационный экзамен на разряд слесаря-инструментальщика.

Никитин к диплому отнесся серьезно, не как к помехе спорту. Освободил мне неделю до защиты от тяжелых тренировок, оставил только легкое поддержание формы, утренние пробежки да разминочное фехтование, чтобы я подготовил выпускную работу и не пришел на экзамен загнанным после нагрузки.

«Получить профессию это твоя мать правильно пишет, и я тоже так считаю, — сказал он. — Спортсмен ломается за одну травму, а слесарь-инструментальщик всегда при деле. Так что защищай диплом как следует».

Выпускная квалификационная работа по моей специальности была изготовление детали по чертежу, с соблюдением допусков, на оценку комиссии. Мне досталась работа средней сложности, изготовить кондуктор, приспособление для точного сверления отверстий, с посадочными местами под втулки, по выданному чертежу, с допусками в сотые доли миллиметра.

Я делал ее в мастерских ПТУ, на своем рабочем месте, под наблюдением мастера производственного обучения. Размечал заготовку по чертежу, чертилкой и кернером, отмеряя штангенциркулем и угольником. Опиливал начерно драчевым напильником, потом личным, доводил бархатным, проверяя грани на просвет угольником и щупом.

Сверлил на станке по разметке, развертывал отверстия под втулки разверткой, доводя до точного размера под посадку. Шлифовал посадочные плоскости. Та самая работа руками, что три года назад поставила мне кисть и заодно дала жесткий хват стрелка, теперь помогала идти к своему диплому.

Деталь вышла чисто. Грани под угольник, без завала и горбатости. Отверстия по разметке, втулки сели в посадку плотно, без люфта и натяга сверх допуска.

Поверхности гладкие после бархатного напильника. Я сдал ее мастеру на промерку, он прошел по всем размерам штангенциркулем и микрометром, проверил посадки и осмотрел грани.

— Чисто сделал, Громов, — сказал мастер. — Допуски выдержал, посадки в норме. Грани без завала. Рука у тебя поставленная, видно. — Он отложил микрометр. — Жалко, что в слесари не пойдешь, в спорт уходишь. Из тебя бы инструментальщик добрый вышел. Ну да каждому свое.

Защита проходила перед квалификационной комиссией, в кабинете училища. Комиссия из трех человек, председатель от производства, инженер с завода, при котором стояло ПТУ, мастер производственного обучения и преподаватель спецтехнологии.

На столе лежала моя деталь, чертеж, маршрутная карта изготовления, которую я расписал по операциям.

Я докладывал по работе, про чертеж, выбор заготовки, последовательность операций, какие допуски выдерживал, чем промерял, какие посадки делал под втулки и почему. Отвечал на вопросы комиссии по технологии металлов, по допускам и посадкам, по устройству станка, по маркировке стали, из которой делал кондуктор.

Три года теории, черчение, технология, материаловедение, технические измерения, сходились в этих ответах. Половину я знал и так, из прошлой жизни, из разговоров с механиками и оружейниками, но отвечал по программе, как положено, не выказывая лишнего.

Комиссия совещалась недолго. Председатель объявил:

— Громов Алексей Сергеевич. Квалификационная работа выполнена на «отлично», допуски выдержаны, посадки в норме. Защита на «отлично». Присваивается разряд слесаря-инструментальщика. — Он сделал паузу. — С учетом теоретической подготовки и качества работы комиссия присваивает повышенный разряд против обычного выпускного. Поздравляю с окончанием училища.

Диплом с отличием. Разряд слесаря-инструментальщика, повышенный. Профессия в руках, как и просила мать.

В тот же вечер я написал ей короткое письмо. Диплом защитил на отлично, разряд получил повышенный, профессия есть.

Знал, что эта строка обрадует ее больше, чем золото первенства республики, плюсы медали она понимала смутно, а вот рабочий разряд, диплом, профессию знала хорошо. Со всей своей бухгалтерской основательностью.

Ответ пришел, как всегда, через неделю, всего три строки, получила, рада, молодец, что защитил диплом, теперь и спортом занимайся спокойно, раз ремесло есть.

Через неделю после защиты выезд на первенство Союза.

Всесоюзный старт, вся страна, республики, спортинтернаты, ребята из централизованной системы, которых готовили под сборную с детства. Никитин ехал со мной, Лев Борисович тоже.

Я приехал туда никем, мастером из Пензы, каких по стране много, без имени, словно на чистом листе, как Никитин и предупреждал.

Уровень был выше всего, на чем я бывал в этой жизни. Соперники сильнее прежних, фехтовальные школы жестче, бегуны быстрее, стрелки точнее.

Каждый вид давался борьбой, не было ни одного, где я прошел бы легко, как проходил иногда на области. Моя шпага, поднятая за полтора года со дна в вершину, тут встретила шпажистов, которым она была родной с детства.

Я бился с ними на равных, выигрывал и проигрывал, не подавляя, как подавлял на области, а вытягивая бой за боем. Бег, вытянутый зимой, тут оказался средним, не сильным, финишного рывка, которым я обошел Терентьева в Горьком, тут хватало не всегда.

Стрельба, плавание, конкур держали меня, как держали всегда, и конкур на жеребьевочной лошади опять стал тихим преимуществом, я заходил в денник за двадцать минут, ставил руку на холку, спокойно дышал, и чужой конь шел покорно, пока соперники сыпались.

Боролся я до последней дисциплины, упорно, выкладываясь в каждом на сто процентов. Не было ни легкости прошлого первенства, ни уверенного отрыва, было плотное противостояние, где все решали единицы очков по таблице, и где исход висел до самого бега. К последней дисциплине я шел вторым-третьим, в плотной группе призеров, на финише, вырвал то, что мог, не первое, но призовое.

Серебро. Второе место на первенстве Советского Союза среди юниоров.

Не золото, его взял парень из спортинтерната, ровный во всех пяти дисциплинах, выросший в системе с детства, против которого мой полуторагодовалый рост со шпагой и зимний рывок в беге не дотянули несколько очков.

Но серебро всесоюзного первенства юниоров для мастера из области, год назад бравшего бронзу республики, это была та самая ступень, ради которой мы ехали сюда.

Никитин после финала, подведя итог, сказал без похвалы:

— Серебро Союза. Год назад бронза России, правда потом золото. За год с бронзы республики на серебро страны. — Он закрыл папку. — Главное не место, а то что тебя видели.

Он оказался прав в главном. На первенстве Союза, как Никитин и говорил, сидели селекционеры главной сборной, смотрели молодых спортсменов, вели картотеку.

Серебряный призер всесоюзного первенства юниоров, мастер спорта, взлетевший за два года из района на всесоюзный пьедестал, попал в их списки. После первенства, еще до отъезда, к Никитину подошел человек из тренерского совета сборной.

Они коротко поговорили в стороне, как когда-то Никитин говорил с Крюковым на областном старте. Я не слышал разговора, но Никитин потом сказал:

— Мы сделали это. Тебя занесли в картотеку молодежной сборной. Будут смотреть дальше. Если осенью пройдешь контрольные сборы и покажешь себя, возьмут в молодежную команду страны. Это четвертая ступень. С нее начнутся международные старты и дорога к главной сборной.

Дома, в Пензе, началась подготовка к контрольным сборам молодежной сборной, назначенным на осень.

Это уже другой уровень подготовки, чем область или под республику. Никитин разом поднял требования по всем пяти видам.

То, что годилось для республиканского первенства, для всесоюзной молодежной команды здесь было недостаточно. Шпагу Лев Борисович тащил против всесоюзного уровня, с прицелом на международную технику, где все судится строже и быстрее.

Бег Воеводин ударным методом тянул дальше, к тому, чтобы средний всесоюзный бег стал сильным. Стрельбу Харченко все решительнее переводил с винтовки на пистолет, потому что в молодежной и тем более в главной сборной стреляют из Марголина по поворачивающейся мишени.

Времени оставалось все меньше. Плавание и конкур мы старались держать на прежнем уровне и усилить дальше.

И главное Никитин начал готовить меня к тому, чего на области и в республике еще не было. К международному уровню, иностранным соперникам, старту за рубежом, где судят не по советским таблицам, а по международным правилам. Где смотрят уже не селекционеры одной страны, а тренеры, отбирающие на Олимпиаду.

— Монреаль через год, — сказал он на установочном разборе перед осенними сборами, ведя карандашом по лестнице, где три ступени были уже отчеркнуты. — Тебе к Играм будет девятнадцать. Я тебе честно говорил и говорю, в основную тройку на Монреаль в девятнадцать почти не попадают, там взрослые мастера с международным стажем. Но через молодежную сборную, через международные старты этой осенью и зимой, ты можешь к лету семьдесят шестого оказаться в обойме, запасным кандидатом, тем, кого берут, если кто из основных сойдет с дистанции. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Осенью контрольные сборы молодежной команды. Пройдешь их и ты в сборной страны. А сборная страны это уже прямая дорога на Игры. Готовься. Это самое трудное, что у тебя было. И самое близкое к Монреалю.

Вызов на эти сборы пришел в начале сентября. Официальная бумага из Всесоюзной федерации современного пятиборья, через облспорткомитет, на бланке с союзным гербом.

Громов Алексей Сергеевич, мастер спорта, серебряный призер первенства СССР среди юниоров, вызывается на контрольно-отборочные сборы кандидатов в молодежную сборную команду по современному пятиборью. Срок три недели, октябрь.

Место центральная спортивная база. Сопровождающий тренер Никитин Виктор Семенович.

Никитина вызвали вместе со мной, не просто так, а как тренера, представляющего его на сборах. Для него, районного по происхождению тренера из областной ДЮСШ, это само по себе было высшей ступенью. Его ученик дошел до союзного отбора, и его, Никитина, допустили на центральную базу как наставника кандидата.

Мы выехали в начале октября. База располагалась не в Пензе и не в области, централизованная спортивная база союзного подчинения, куда свозили кандидатов со всей страны.

Добирались поездом, потом ведомственным автобусом от станции. Никитин в дороге был сосредоточеннее обычного, перебирал в папке документы, мою разрядную книжку, медицинский допуск, характеристики.

На союзном уровне бумаги смотрели строже, чем где-либо, и он готовил их загодя, чтобы не вышло заминки на мандатной комиссии.

База оказалась не похожа ни на что, где я бывал. После заводского бассейна в Сердобске, областного совета в Пензе и спорткомплекса «Торпедо» это был другой мир.

Большая закрытая территория за оградой, корпуса из светлого кирпича, манеж с настоящим конкурным полем и конюшней на два десятка голов, крытый бассейн на пятьдесят метров с электронным хронометражем, фехтовальный зал на полтора десятка дорожек с аппаратурой новее всякой, что я видел. Стрельбище с винтовочными и пистолетными установками и с поворачивающимися мишенями на механике, гаревый стадион и лесные трассы для кросса.

Все в одном месте, за сплошной оградой, с одним распорядком. Столовая со спортивным питанием по нормам, общежитие гостиничного типа, медицинский корпус с врачами и массажистами.

Сюда свозили лучших молодых пятиборцев страны и держали на полном государственном обеспечении, выжимая из них на сборах все, на что они способны.

Кандидатов собрали человек двадцать пять, со всех республик, из спортинтернатов, из армейских и динамовских школ, серебряные и золотые призеры республиканских и всесоюзных первенств юниоров. Я среди них был из немногих, кто пришел не из централизованной системы или спортинтерната, а из областной ДЮСШ, с тренером, который сам не из союзной обоймы.

Это отмечали, не вслух, но я видел по взглядам тренеров сборной, листавших списки. Пензенский, областной, у мелкого, по сути, тренера, серебро Союза. Чужой в этой среде, выросший не по правилам системы.

Вели сборы тренеры молодежной и главной сборной союзного уровня, заслуженные, с именами, которые я знал по спортивной прессе и по тем самым записям, что делал когда-то у телевизора в Мюнхене. Главный тренер сборной приезжал на базу через день, смотрел кандидатов, совещался с тренерским советом.

Здесь решалось, кого из двадцати пяти возьмут в молодежную команду страны, а кого отправят обратно в республики ждать следующего шанса.