В Громовке о том, что Алексея Громова, того самого тощего парня, что пять лет назад плавал в мутном Хопре под насмешки Кольки Рябова, взяли на Олимпиаду в Канаду, узнали не сразу и не все разом.

Весть пришла из района, через газету «Сельская новь», где на второй полосе в конце июня напечатали короткую заметку под заголовком «Наш земляк в олимпийской сборной», с фотографией парня в спортивной форме, присланной из облспорткомитета.

Нина Петровна узнала о заметке от почтальонки, принесшей районку вместе с обычной корреспонденцией. Та протянула газету через калитку, не удержавшись, ткнула пальцем в снимок.

— Твой, что ли, Петровна? На карточке-то.

Нина Петровна взяла газету обеими руками, не сразу поверив, поднесла ближе к глазам. Прочитала заметку три раза подряд, стоя у калитки. Почтальонка терпеливо ждала, явно рассчитывая на разговор подлиннее.

— Он самый, — сказала наконец Нина Петровна, сворачивая газету аккуратно, по сгибу. — Леша.

К вечеру весть облетела всю деревню, все двадцать три избы вдоль единственной улицы. У колодца, куда бабы сходились за водой в обычный час, только и разговоров было, что про Громова, уехавшего когда-то из деревни тощим мальчонкой, а теперь вон куда попавшего, аж за океан.

Председатель колхоза, Михаил Петрович Рябов, человек невысокий, полный, с громким голосом, узнав новость на утренней планерке, отправил тем же днем в правление за колхозный счет телеграмму. В Пензу, в облспорткомитет, с просьбой уточнить точные даты выступления, чтобы, как он объяснил бригадирам, хлопнув по плечу счетовода, знать, когда за нашего земляка болеть.

Телевизор в деревне к тому времени уже стоял, один на всю Громовку, куплен колхозом на клубные средства и установлен в правлении, в кабинете самого Рябова, откуда его выносили в клуб по особым случаям.

Колька Рябов, теперь уже двадцатилетний, отслуживший срочную и вернувшийся в колхоз механизатором, узнав о заметке, только присвистнул и покачал головой, ничего не сказав. Но за ужином, по словам матери, слышавшей это от соседки, признался отцу, что зря когда-то дразнил Громова на реке, не разглядел, видать, чего тот стоит.

Рябов, узнав расписание выступлений пятиборцев из ответной телеграммы облспорткомитета, распорядился заранее, чтобы механик колхозной электростанции обеспечил бесперебойную подачу тока на вечер и ночь двадцать первого июля, когда, по расчетам, должна была идти трансляция плавания.

— Хоть всю ночь пусть движок работает, — сказал он механику без обиняков. — Земляк на Олимпиаде, а мы тут без света сидеть будем.

Нина Петровна в клуб на просмотры прежде почти не ходила, предпочитая вечерами заниматься домашним хозяйством. Однако в тот вечер, двадцать первого июля, пришла заранее, часа за два до объявленного времени трансляции, села на лавку у самой стены, ближе к экрану, куда ее без разговоров, потеснившись, пропустили соседки.

Клуб к назначенному часу заполнился до отказа. Скамьи, принесенные специально из школы, стояли плотными рядами, задние ряды толпились стоя, у самой двери.

Пришли не только с самой Громовки, но и из Покровки, где когда-то Леша ходил в школу за четыре километра, узнавшие через колхозную связь о предстоящей трансляции.

Диктор Центрального телевидения объявил начало передачи из Монреаля с некоторой задержкой из-за разницы во времени и особенностей спутниковой связи. Изображение на экране, черно-белом, с легкими помехами по краям, все же появилось, показывая огромный бассейн под ярким искусственным освещением, трибуны, заполненные зрителями, разноцветные флаги над водой.

Нина Петровна сидела неподвижно, сложив руки на коленях, поверх темного платка, повязанного, как всегда, по деревенской привычке, а не по случаю торжества. Взгляд ее не отрывался от экрана, но лицо оставалось спокойным, сдержанным, без того явного волнения, что читалось на лицах соседок рядом.

Только руки, лежавшие на коленях, время от времени сжимались чуть сильнее, костяшки бледнели на долю секунды. Потом снова разжимались, будто она заставляла себя держать спокойствие усилием, привычным для человека, прожившего жизнь без права на открытое проявление тревоги.

* * *

Проснулся я в шесть, как и в прежние дни, но спалось хуже обычного. Разница между жарким днем накануне и прохладной ночью в номере давала о себе знать легкой сухостью в горле.

Леднев уже сидел на кровати, разминал плечи круговыми движениями, готовясь к дню, который решал многое в общем зачете.

Бассейн, отведенный под соревнования, стоял отдельным крытым павильоном неподалеку от главного олимпийского комплекса, с трибунами по обе длинные стороны чаши и электронным табло на торцевой стене, показывающим не только время, но и текущее место каждого пловца по дорожкам.

Вода за стеклянными стенами павильона отсвечивала бирюзой под яркими лампами, ровная, без единой ряби, разлинованная черными полосами по дну на каждую дорожку. Дистанция личного зачета.

Триста метров вольным стилем, вдвое длиннее прежней сотни, к которой я привык еще в Кузнецке, требовала другой раскладки сил, дыхания и подсчета кругов.

В раздевалке я переоделся в плавки с олимпийской символикой, натянул шапочку, повесил очки на шею. Северин Аркадьевич, тренер по стрельбе, в бассейне не появлялся.

Здесь дежурил другой специалист делегации, Ковалев, приданный команде на водные дисциплины, невысокий, лысоватый, с блокнотом секундомеров на все дорожки разом.

— Соперники сегодня сильные, — сказал Ковалев, пока мы шли к воде. — Американец Ниман рекорд для пятиборья поставил еще на разминке. Три тринадцать с копейками, такого в этой дисциплине прежде не показывали. Чехи тоже сильны, у них давняя школа плавания.

Разминка на воде заняла двадцать минут, привычные упражнения на растяжку гребка, короткие проплывы по полдорожки, привыкание к незнакомому бассейну. Он оказался лубже пензенского, с иным сопротивлением воды у бортика.

Стартовые тумбочки стояли выше привычных, с рифленой поверхностью под стопы. Судья-информатор объявил через громкоговоритель состав первого заплыва личного зачета, куда я попал вместе с американцем и двумя европейскими пловцами.

Ниман, высокий, широкоплечий, с длинными руками, занял четвертую дорожку, центральную, отведенную по традиции сильнейшему по предварительным заявкам. Я занял вторую, соседнюю с чехом по фамилии Барту, невысоким, коренастым, с короткой стрижкой и цепким, деловым взглядом человека, знающего цену каждой секунде дистанции.

— На тумбочки, приготовиться.

Я взошел на стартовую площадку, согнулся в стойке, пальцы на переднем крае, ноги в полусогнутом положении. Задержал дыхание, глядя на голубую полосу дна через толщу воды.

— На старт. Внимание.

Раздался свисток.

Я вошел в воду плоским, экономным входом, привычным еще с юниорских стартов. Ушел на глубину на два гребка, выбрался на поверхность раньше соседей, уже набирая темп.

Ниман на четвертой дорожке ушел под воду глубже, с более резким захлестом, но тоже вынырнул быстро, включаясь в свой размашистый, мощный гребок.

Первые пятьдесят метров я держал ровный, экономный темп, не форсируя. Помнил, что дистанция втрое длиннее привычной сотни и требует иной раскладки.

Ниман рядом уже вел с заметным отрывом, его волна расходилась широко, задевая соседние дорожки.

На повороте у стометровой отметки я сработал чисто. Кувырок без касания руками, толчок мощный, ровный, тот самый прием, что я когда-то отрабатывал с Бородиным после провального заезда в Кузнецке много лет назад.

Вышел из-под воды стрелой, без заваливания корпуса и набрал темп быстрее соперников по соседним дорожкам.

Барту на второй дорожке держался плотной группой рядом, не отставая, работая коротким, но частым гребком, характерным для чехословацкой школы. К двухсотметровой отметке дистанция начала сказываться, дыхание сбивалось на резких вдохах, плечи наливались тяжестью, но я держал темп ровно, не позволяя себе провала в скорости.

Второй поворот тоже вышел чистым, хотя чуть медленнее первого, кувырок дался тяжелее на уставших мышцах. Выход из-под воды впрочем снова получился аккуратным, без потери темпа.

Последние сто метров я шел на пределе, дыхание частило, руки наливались свинцом, но впереди уже виднелась финишная стенка, размеченная контрастной плиткой у бортика.

* * *

В клубе стояла духота, несмотря на распахнутые настежь окна и дверь, подпертую колом от притока свежего воздуха. Дым от папирос курильщиков, устроившихся у самого выхода, чтобы не мешать остальным, тянулся к потолку узкими сизыми лентами, оседал под низкими бревенчатыми перекрытиями.

На экране показалась разлинованная черными полосами вода, шесть дорожек, стартовые тумбочки, спортсмены в шапочках, занимающие места. Голос комментатора Центрального телевидения, узнаваемый, слегка хрипловатый от долгих часов эфира, зазвучал из динамика телевизора, перекрывая шум зала.

— Добрый вечер, дорогие товарищи. В программе современного пятиборья заплыв на триста метров вольным стилем. На второй дорожке представитель советской сборной Алексей Громов, резервный участник, заменивший накануне соревнований выбывшего по травме товарища по команде.

По клубу прошел глухой гул, шепот, передававшийся от ряда к ряду, «наш, наш пошел», кто-то из задних рядов, не разглядев толком экран, привстал на цыпочки, вытягивая шею.

Нина Петровна сидела неподвижно, но пальцы на коленях сжались крепче обычного, костяшки побелели.

— Второй дорожкой, — сказала соседка справа, тетя Паша, прищурившись на мелкий черно-белый экран. — Видишь, Петровна, второй заход у него.

— Вижу, — коротко ответила Нина Петровна, не отрывая взгляда от телевизора.

Прозвучал свисток, спортсмены сорвались в воду единым слитным движением.

— Старт дан, — продолжил комментатор. — Быстрее всех уходит американец Ниман на четвертой дорожке, за ним плотной группой чехословацкий спортсмен Барту и наш Громов.

— Куда ему сейчас обгонять американца, — заметил Степаныч, бригадир, сидевший рядом с матерью Громова с явным знанием дела. — Тут дистанция длинная, триста метров, не сотня привычная. На такой дистанции темп важнее рывка. Держится ровно, значит, силы бережет для конца.

— Первый поворот, — снова заговорил диктор. — И надо отметить, у советского спортсмена поворот выполнен просто отменно, кувырок без потери скорости, выход стрелой, тут чувствуется настоящая школа.

По клубу прокатился одобрительный гул, кто-то из задних рядов зааплодировал, хотя заплыв еще далеко не закончился.

— Чех поджимает, — заметила тетя Паша, вглядываясь в экран. — Смотри, Петровна, почти достал уже.

— На двухсотметровой отметке лидирует по-прежнему американец Ниман, — сообщил комментатор, — но разрыв, товарищи, начинает сокращаться. Наш Громов идет вторым, буквально на полкорпуса опережая чехословацкого спортсмена.

Нина Петровна не ответила на замечание тети Паши, только чуть подалась вперед на лавке, ближе к экрану, будто расстояние в несколько метров могло что-то изменить в исходе далекого, за тысячи километров происходящего заплыва.

По залу прошла новая волна шепота и разговоров вполголоса. Кто-то из мужиков у двери подался чуть вперед, забыв про недокуренную папиросу, тлеющую между пальцами.

— Ты гляди, как рукой-то работает, — сказал Степаныч негромко, обращаясь скорее к самому себе, чем к соседям. — Ровно, без суеты. Я на фронте пловцов повидал, разведчиков через реки переправляли, у тех тоже так было, кто экономит силы, тот до берега доходит, кто гонит сразу, тот на середине захлебывается.

Колька Рябов, стоявший у стены среди других молодых мужиков, тоже не отрывал взгляда от экрана, забыв о привычной развязности, с какой обычно держался на людях.

— Двести пятьдесят метров позади, — продолжал диктор, голос его слегка повысился, выдавая нарастающее напряжение самого репортажа. — Борьба здесь разворачивается исключительно упорная, товарищи, три спортсмена идут практически вровень, у американца минимальное преимущество, но наш Громов и чехословацкий пловец Барту буквально дышат ему в спину.

Рябов-старший, сидевший в первом ряду, обернулся к залу, повторяя для верности сказанное диктором, хотя все и без того слышали каждое слово из динамика.

— Вровень идут, — сказал он громко, для задних рядов. — Сейчас решаться дело будет.

Нина Петровна сидела прямо, руки сцеплены на коленях, лицо оставалось внешне спокойным, но по тому, как она задержала дыхание на несколько секунд, а потом медленно выдохнула, было видно, что спокойствие давалось ей сейчас тяжелее, чем когда-либо на глазах у всей деревни.

* * *

Последние пятьдесят метров дались мне тяжелее всего за всю дистанцию. Дыхание частило рвано, вдох на каждый гребок вместо привычного третьего, легкие тянули воздух жадно, будто его вдруг стало не хватать в самой воде.

Плечи наливались тяжестью, гребок терял ту легкость, с какой начинался в первой сотне. Я держал технику, не позволяя себе скатиться в судорожную, беспорядочную гребню, какой обычно заканчивают дистанцию неопытные пловцы на пределе сил.

Краем глаза, на развороте головы под вдох, я улавливал плеск Барту на соседней дорожке, не отстававшего ни на метр за все последние тридцать метров. Он работал тем же коротким, частым гребком, каким начинал заплыв.

Ниман на четвертой дорожке чувствовался дальше, через дорожку, его волна расходилась широко, но по звуку, по частоте всплесков, было ясно, что американец тоже начал сдавать, уже не был той машиной, что шла первую сотню метров с явным превосходством.

Тридцать метров до финиша. Я считал про себя гребки, тот самый счет, каким выравнивал дыхание еще на зональных против Голубева, только теперь считал не удары сердца, а собственные движения рук, входящих в воду одно за другим, ровно, без сбоя.

Двадцать метров. Барту рядом ускорился на долю темпа, его дорожка вспенилась чаще, будто он нашел в себе резерв на последний рывок. Я почувствовал это боковым зрением, не поворачивая головы, не сбивая собственный ритм.

Пятнадцать метров. Легкие горели, каждый вдох давался с усилием, будто воздух густел с каждым метром ближе к стенке.

Руки продолжали работать по накатанной траектории, не подчиняясь уже сознательному контролю, а чистой, наработанной годами памяти мышц.

Десять метров. Финишная стенка приближалась размытым, дрожащим от усталости взглядом пятном контрастной плитки. Барту слева держался вплотную, ни на полметра не отставая.

Пять метров. Последний вдох, последний гребок перед касанием, легкие требовали воздуха настойчивее прежнего, но останавливаться сейчас означало потерять все, что было наработано за предыдущие двести девяносто пять метров дистанции.

Три метра.

Один гребок до стенки.

* * *

Комментатор замолчал на секунду, ту самую секунду, что показалась залу дольше всей предыдущей дистанции, а потом голос его сорвался на неожиданно высокую, почти мальчишескую ноту, какой прежде за весь вечер не звучало.

— Есть касание! Финиш! И товарищи, первым касается стенки советский спортсмен Алексей Громов!

Клуб взорвался разом, будто внутри бревенчатых стен долго копилось что-то, ждавшее одного этого слова, чтобы вырваться наружу. Задние ряды, стоявшие у самой двери, закричали в один голос, кто-то из мужиков бросил на пол недокуренную папиросу, не заметив этого сам, и захлопал вместе со всеми.

— Наш! Наш первый! — закричал кто-то из молодежи, подпрыгивая на месте.

Диктор продолжал говорить, перекрывая нарастающий гул в зале, называл время, сравнивал с результатом американца, но слова его уже почти тонули в общем шуме, в возгласах, в топоте ног по дощатому полу клуба.

Степаныч, бригадир, поднялся со скамьи резким, несвойственным его обычной сдержанности движением, хлопнул в ладоши раз, другой, тяжело, громко, будто аплодировал не телевизору, а самому Громову, стоящему перед ним живьем.

— Вот тебе и деревенский, — сказал он громко, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы услышал весь зал. — Я ж говорил, кто силы бережет, тот до берега доходит.

Рябов-старший, председатель, вскочил с первого ряда, обернулся к залу, замахал руками, призывая к тишине, хотя сам едва сдерживал широкую, довольную улыбку.

— Товарищи, товарищи, тихо! Диктор время говорит, послушаем!

Гул чуть стих, но не до конца, кто-то из задних рядов продолжал переговариваться возбужденным шепотом, передавая соседям подробности, которые сам толком не расслышал за общим шумом.

Колька Рябов у стены заулюлюкал в голос, забыв про всякую степенность, поднял кулак над головой, тряхнул им, будто сам только что закончил дистанцию.

Нина Петровна не вскочила, не закричала вместе с остальными. Сидела на прежнем месте, но плечи ее, все время остававшиеся напряженными, вдруг разом опустились, будто с них сняли тяжесть, которую она несла весь вечер, а с ней и весь этот долгий год после письма из облспорткомитета.

Тетя Паша, сидевшая рядом, схватила ее за руку обеими ладонями, затрясла.

— Петровна, слышишь, первый! Первый твой Леша!

— Слышу, — сказала Нина Петровна тихо, и голос ее впервые за весь вечер дрогнул, хотя лицо оставалось таким же спокойным, каким было всегда, с той лишь разницей, что теперь в глазах стояла явная, не скрываемая больше влага.

На экране показали крупным планом лицо Алексея, мокрое, тяжело дышащее, у бортика бассейна. Он снимал очки трясущейся от усталости рукой. Вокруг, на соседних дорожках, американец и чех тоже держались за поручни, восстанавливая дыхание после изнурительной борьбы.

Клуб продолжал гудеть еще долго после того, как диктор перешел к следующему сюжету программы, обсуждая увиденное, пересказывая друг другу подробности заплыва.

Будто каждый в отдельности хотел убедиться, что не ослышался, что земляк из Громовки и вправду только что первым коснулся финишной стенки на другом конце света.