Дьюла Ковач родился в Дебрецене, во втором по величине городе Венгрии, в семье, где спорт не был ни традицией, ни мечтой, а скорее случайностью, проросшей из соседства с городским стадионом, куда мальчишкой он бегал смотреть на тренировки легкоатлетов через дыру в сетчатом заборе. Отец работал на местном заводе сельскохозяйственных машин, мать преподавала в школе математику, ни один из них не имел отношения к спорту дальше воскресных матчей по телевизору.

В двенадцать лет Дьюла записался в секцию легкой атлетики при местном спортивном обществе, привлеченный не столько бегом самим по себе, сколько духом соревнования. Тем азартом, с каким мальчишки постарше выясняли, кто быстрее пробежит круг по гаревой дорожке городского стадиона.

Тренер, заметивший в щуплом, но выносливом подростке задатки бегуна на средние дистанции, направил его через два года в более серьезную секцию, где Дьюла впервые узнал о существовании современного пятиборья, вида спорта, соединяющего пять совершенно разных дисциплин в одном многодневном состязании.

Переход в пятиборье дался нелегко. Плавание пришлось осваивать почти с нуля, фехтование оказалось наукой, требующей терпения, какого не хватало юношескому темпераменту, привыкшему решать все на дистанции силой и скоростью.

Но именно бег оставался его козырем, тем видом, где он неизменно обходил соперников по венгерской юниорской сборной, набирая уверенность, недостающую в остальных четырех дисциплинах.

К девятнадцати годам Дьюла вошел в основной состав национальной сборной, дебютировал на европейском первенстве, показал достойный результат, хотя и не медальный, что для дебютанта считалось успехом.

Тяжелый момент пришел на второй год выступлений за сборную, зимой, на закрытых сборах в горах, где команда готовилась к предстоящему сезону через кроссовую подготовку по пересеченной местности. На спуске по обледеневшей тропе Дьюла неудачно подвернул ногу.

Услышал хруст, почувствовал острую боль, пронзившую голень снизу вверх и упал прямо в снег, не в силах подняться самостоятельно.

Диагноз оказался тяжелым. Перелом малой берцовой кости со смещением, врачи говорили о полугоде минимум на восстановление.

Некоторые из них, более осторожные в прогнозах, намекали, что о прежней скорости на дистанции придется забыть навсегда, что кость, срастаясь, редко возвращает ноге ту же упругость и готовность к резким нагрузкам, какой она обладала прежде травмы.

Полгода Дьюла провел между больничной палатой в Будапеште и родительским домом в Дебрецене, сначала в гипсе, потом в специальном ортопедическом сапоге, ограничивавшем движение. Затем на костылях, училяясь заново переносить вес на поврежденную ногу.

Тренер сборной, навещавший его дважды за эти месяцы, говорил осторожно, без лишнего оптимизма, о возможном переходе на административную работу в федерации, если восстановление пойдет не по лучшему сценарию.

Дьюла отказался принимать этот сценарий как окончательный. Начал с простой ходьбы, по двадцать минут в день, потом по тридцать, отслеживая по самодельному дневнику, заведенному по примеру старших товарищей по сборной, каждый шаг, каждое ощущение в ноге, каждый признак усталости или боли.

Через четыре месяца перешел на легкую трусцу, короткими, острожными отрезками, наращивая дистанцию не по неделям даже, а по дням, миллиметр за миллиметром возвращая доверие мышцам ноги.

Врач физкультурного диспансера в Дебрецене, работавший с ним все это время, признавался позже, что редко видел пациента с таким упрямым, методичным подходом к реабилитации, не рвущегося форсировать процесс ради скорейшего возвращения в сборную, но и не сдающегося при первых же трудностях, какие неизбежно возникали на каждом новом этапе нагрузки.

К концу года, когда прежние прогнозы врачей о полном сроке восстановления давно истекли, Дьюла вышел на контрольную тренировку сборной. Впервые за долгие месяцы пробежал полную дистанцию бега пятиборской программы, полторы тысячи метров.

Хотя результат уступал прежним личным рекордам почти на пятнадцать секунд, сам факт полноценного прохождения дистанции без боли в ноге стал для тренерского штаба достаточным основанием для возвращения его в состав национальной команды.

Следующие два года ушли на постепенное восстановление прежней скорости, сезон за сезоном, старт за стартом, пока к олимпийскому циклу тысяча девятьсот семьдесят шестого года Дьюла Ковач не вернул себе репутацию одного из сильнейших бегунов европейского пятиборья, а венгерская федерация не включила его в состав олимпийской делегации, отправляющейся в Монреаль.

В Канаде программа сложилась для него неудачно, как и для многих участников турнира. Фехтование прошло тяжело, три победы из восьми возможных, результат ниже ожидаемого, но конкур на следующий день Дьюла отработал почти безупречно.

Всего четыре штрафных очка, компенсировав часть потерянных позиций. Стрельба далась средне, плавание чуть лучше среднего.

К последнему дню программы, к дню бега, Дьюла Ковач подошел в группе спортсменов, находящихся в шаге от медальной зоны, зная, что именно на дистанции полутора тысяч метров решится, вернется ли вся многолетняя работа после той обледеневшей горной тропы полновесным результатом или останется лишь историей упорного, но не вознагражденного возвращения.

Вечером накануне старта Дьюла долго сидел на кровати в олимпийской деревне, разминая давно зажившую, но все еще временами напоминающую о себе ноющей болью голень, повторял про себя раскладку дистанции, ту самую, что помогла ему на десятках стартов после травмы. Не рвать с первых метров, беречь ногу для второй половины круга, доверять телу, заново научившемуся бегать.

* * *

Проснулся я в шесть, в последний раз за эту программу перед подъемом по общему распорядку соревновательных дней. За окном номера уже светало, небо над Монреалем стояло чистое, без вчерашней дымки, что тянулась над городом после дождя, прошедшего ночью.

Леднев поднялся следом, сел на край кровати, потянулся, разминая плечи тем же движением, каким начинал каждое утро последние недели.

— Последний день, — сказал он, не глядя на меня, глядя в окно, туда, где над крышами соседних корпусов уже разгоралась полоска утренней зари. — Дальше только результаты подсчитатывать.

— Дальше только бежать, — ответил я, вставая, чувствуя в ногах ту особую, накопленную за пять дней турнира тяжесть, что не проходит за одну ночь сна.

Завтрак в столовой олимпийской деревни прошел быстро, без лишних разговоров. Каша, яйца, сок, тот же набор, что и во все предыдущие дни, привычный, не вызывающий сомнений организм.

Тишин подошел к столу с расписанием, зачитал коротко, автобус в восемь, стадион к девяти, разминка перед стартом с половины десятого, сам забег в одиннадцать.

Стадион, отведенный под финальную дисциплину пятиборья, стоял неподалеку от главного олимпийского комплекса, с гаревой дорожкой, размеченной свежей белой краской, и трибунами, заполняющимся постепенно, по мере приближения часа старта.

В раздевалке я переоделся в форму для бега, легкую, без лишних деталей, шиповки достал из чехла, где они хранились всю программу. Проверил каждый шип на плотность посадки, привычным движением, отработанным еще на пензенском стадионе «Локомотив» много лет назад.

Северин Аркадьевич в этот день тоже пришел на стадион, хотя дисциплина была не его. Встал у ограждения рядом с Тишиным, оба следили за протоколом, за расстановкой участников по забегам, за тем, как складывалась общая турнирная таблица перед последним видом программы.

— По сумме четырех видов ты идешь третьим, — сказал Тишин, подойдя ко мне у скамьи разминочной зоны. — Печак первый, отрыв у него солидный. Леднев второй, у тебя от него всего несколько очков разницы. Дальше плотная группа, венгр Ковач, ирландец Даффи, все в пределах одной хорошей секунды на дистанции.

— Что нужно по раскладке?

— Беги свой темп, — Тишин говорил ровно, без нажима. — Не гонись за лидерами с первых метров, дистанция длинная, полторы тысячи, там решает не рывок, а расчет. Печаку для итоговой победы хватит и среднего результата, ему высовываться незачем, он будет держать позицию, беречь запас. Тебе и Ледневу есть за что бороться, серебро и бронза еще не решены окончательно.

Разминка заняла полчаса, легкая трусца по внешней дорожке стадиона, растяжка, несколько коротких ускорений для разогрева мышц. Леднев разминался рядом, молча, сосредоточенно, изредка поглядывая на табло с составами забегов, вывешенное у судейского стола.

Даффи оказался неподалеку, в своей зеленой форме, разминался у противоположного края дорожки, коротко кивнул в мою сторону, когда пути пересеклись у поворота, не заговаривая, экономя дыхание перед стартом.

Венгра я увидел впервые вблизи только на построении, невысокого, жилистого, с внимательным, немного настороженным взглядом человека, привыкшего беречь силы до последнего решающего момента.

Судья-информатор объявил через громкоговоритель состав финального забега сильнейших, где оказались вместе Печак, Леднев, Ковач, Даффи и я, все пятеро, чьи фамилии определяли исход личного первенства.

Подошел к стартовой линии, встал на отведенное место, чувствуя под шиповками плотный, укатанный грунт гаревой дорожки. Стартер поднял пистолет, зал стадиона стих, только редкий гул трибун доносился издалека, приглушенный напряженным ожиданием момента, ради которого готовились пять последних дней.

* * *

Выстрел стартового пистолета разорвал тишину стадиона. Дьюла Ковач сорвался с места вместе с остальными четырьмя, стараясь не поддаться первому импульсу рвануть вперед на одном нерве, помня раскладку, повторенную накануне вечером на кровати в олимпийской деревне.

Печак ушел лидером с первых метров, длинным, размашистым шагом, тем самым уверенным накатом, каким шел всю дистанцию на предыдущих стартах сезона. Дьюла позволил ему уйти вперед, не бросаясь следом, зная по опыту, что поляку нет нужды рвать с места, ему хватит удержать умеренный темп до самого финиша, чтобы сохранить итоговое лидерство.

Рядом, чуть позади первого лидера, пристроился Леднев, держа дистанцию ровным, экономным бегом. Следом за ним, почти плечом к плечу, шли Дьюла, ирландец Даффи и советский резервист, чью фамилию Дьюла успел выучить за пять дней турнира так же твердо, как фамилии основных конкурентов.

Первый круг прошли плотной группой, четыреста метров позади, время по внутреннему ощущению Дьюлы легло в норму, ту самую, какую он вымерял месяцами восстановления после травмы, не форсируя, но и не отставая от общего темпа забега.

На втором круге группа начала расслаиваться. Печак сохранял позицию лидера, но не отрывался далеко, Леднев держался в трех метрах позади, а следом, борясь за третью позицию, шли трое, Дьюла, ирландец и Громов, обмениваясь местами почти на каждом повороте дорожки.

Дьюла почувствовал, как советский резервист начал прибавлять на выходе из второго поворота, короткими, но частыми шагами. Не длинным накатом, каким шел сам Дьюла, а иной манерой бега, компактной, экономной, будто рассчитанной на постепенное наращивание темпа, а не на изначальную мощь.

Он обошел его на полкорпуса на прямой перед третьим кругом, почувствовав легкое сопротивление рядом, дыхание соперника, участившееся ровно настолько, чтобы понять, что борьба за третью позицию только начинается всерьез.

Ирландец отстал на этом отрезке, потерял темп на неудачном шаге, сбившемся с ритма. Дьюла остался вдвоем в непосредственной борьбе с советским бегуном, идущим теперь плечом к плечу, не отступая ни на шаг назад.

На третьем круге, у отметки восемьсот метров, старая боль в голени напомнила о себе слабым, тянущим ощущением, не острой болью, а тем самым знакомым сигналом усталости, что появлялся всегда на этом участке дистанции, начиная с первого возвращения к бегу после долгих месяцев реабилитации.

Дьюла не сбавил темп, зная по опыту десятков контрольных тренировок, что это ощущение пройдет через сотню метров, если не поддаваться панике, не менять раскладку из-за старого, давно зажившего перелома, продолжающего напоминать о себе лишь тенью прежней травмы.

Громов рядом держал тот же темп, не отставая, но и не прибавляя резко, будто прощупывал соперника, экономя силы для более позднего рывка, той самой тактики, какую Дьюла уже видел на предыдущих стартах у бегунов восточноевропейской школы, привыкших разыгрывать дистанцию не одним усилием, а расчетом на весь оставшийся отрезок.

Тысяча метров остались позади. Печак впереди по-прежнему держал уверенное лидерство, Леднев чуть отстал от поляка, но сохранял вторую позицию с явным запасом над оставшейся группой.

Дьюла и Громов шли третьими, вплотную друг к другу, обмениваясь местами то на одном повороте, то на следующей прямой, ни один не уступая больше полшага преимущества другому, оба чувствуя, что оставшаяся половина дистанции решит, кому достанется бронзовая позиция в личном зачете турнира.

* * *

Тысяча метров осталась позади. Я чувствовал венгра рядом с собой так же ясно, как собственное дыхание, частившее уже на грани того ритма, что позволял держать технику без потерь. Ковач шел плечом к плечу, не отставая ни на шаг, тем длинным, накатистым бегом, каким работал всю дистанцию, экономно, но неотступно.

Вспомнил Голубева на зональных, тот же принцип, не дать сопернику копить силы для рывка, но здесь ситуация складывалась иначе, оба уже выложились наравне. Вопрос стоял не в тактике темпа, а в том, у кого останется больше на последних трехстах метрах.

Тысяча сто метров. Я почувствовал, как венгр слегка дрогнул на левой ноге, едва заметная асимметрия в шаге, будто что-то на долю секунды сбилось в его беге, тут же выправленное усилием воли. Видимо, сработала давняя тяжелая травма.

Не стал форсировать в этот момент, помня наставление Тишина не гнаться за лидерами раньше времени, продолжал держать ровный, компактный темп, тот самый, что тренировал годами на пензенской гаревой дорожке под секундомером Воеводина.

Тысяча двести метров. Триста метров до финиша. Печак впереди сохранял позицию, недосягаемую уже для борьбы, Леднев чуть отстал от лидера, но держал вторую строчку прочно, и вся драма разворачивалась теперь только между мной и Ковачем, идущими плечом к плечу третьими.

На повороте перед финишной прямой венгр начал прибавлять, чувствовал это по участившемуся звуку его шагов позади себя, по тому, как дыхание соперника сделалось резче, короче, готовясь к последнему броску.

Я не позволил ему уйти вперед на повороте, прибавил в ответ, не рывком, а тем длинным накатом, каким когда-то обошел Голубева на зональных, вкладывая в каждый шаг чуть больше силы, чем в предыдущий, без потери ритма.

Двести метров до финиша. Ковач вышел вперед на полкорпуса, длинными, мощными шагами, тем самым бегом, что вернул он себе после тяжелой травмы, восстанавливая себя упрямо, месяц за месяцем, шаг за шагом.

Я чувствовал, как бедра наливаются свинцом, как дыхание частит уже на два счета вместо привычных трех, но не сбавил хода, держался в полуметре позади венгра, ожидая момента для собственного финишного усилия.

Сто пятьдесят метров. Ковач держал преимущество, но по звуку его дыхания, по тому, как шаг его начал терять прежнюю длину, становясь чуть короче, чаще, различил первые признаки того, что резерв соперника подходит к концу.

Сто метров. Пошел на обгон по внешней дорожке, тем самым длинным, ровным накатом, что тренировал годами, не на взрыв, а на выносливость последних метров, когда у большинства соперников силы уже иссякают.

Поравнялся с Ковачем на восьмидесяти метрах, услышал его частое, рваное дыхание совсем рядом, почувствовал, как венгр из последних сил пытается удержать темп, не отпуская позицию без борьбы.

Пятьдесят метров. Вышел вперед на четверть корпуса, держа технику, не позволяя рукам сбиться с траектории, не позволяя корпусу завалиться от усталости, как учил еще Никитин много лет назад, доводить дистанцию до конца на характере, когда сил уже не остается.

Двадцать метров. Ковач рядом, но чуть позади, его шаг участился до предела, но длина каждого шага заметно сократилась, потеряв ту мощь, с какой он вел последние триста метров.

Финишная лента приближалась размытым, дрожащим от усталости взглядом пятном на фоне трибун. Последний рывок, последнее усилие, ноги горели, легкие требовали воздуха, но тело продолжало двигаться вперед по накатанной годами траектории.

Я пересек финишную черту на полкорпуса впереди венгра, почувствовал, как ноги подкашиваются сразу после ленты, замедлился до шага, потом до полной остановки, согнулся, руки на коленях, дыхание рвалось через горло.

Ковач остановился рядом, тоже согнувшись, тяжело дыша, потом выпрямился, подошел, протянул руку.

— Хороший финиш, — сказал он несмотря на одышку, на ломаном английском, том общем языке, каким объяснялись между собой спортсмены разных сборных в олимпийской деревне. — Тяжелая дистанция сегодня.

Я пожал его руку, чувствуя, как собственные пальцы дрожат от напряжения последних метров.

— Тяжелая, — ответил я так же коротко, не в силах пока сказать больше, потому что легкие все еще горели после финишного рывка.