Венгр на дорожке оказался высоким, худощавым, с длинными руками, дававшими преимущество в дистанции, какого не было ни у шведа, ни у бразильца, ни у поляка. Держал клинок низко, почти у пояса, экономным, скупым движением, характерным для школы, где учат не тратить силы на лишний жест.

Судья поднял руку.

— На дорожке готовы? Бой.

Венгр не пошел сразу, остался стоять, изучая дистанцию, будто прикидывал расстояние линейкой. Я отступил на полшага сам, проверяя, последует ли противник, но тот не сдвинулся с места, продолжая держать клинок на низкой линии, спокойно, без суеты.

Первую минуту мы оба кружили по дорожке короткими приставными шагами, не сближаясь, обмениваясь редкими разведочными касаниями клинков, будто прощупывали друг друга через сталь, не глазами.

На исходе минуты венгр наконец пошел вперед, длинным, растянутым выпадом, использующим все преимущество своей руки, острие метило в плечо, туда, куда добраться коротким клинком было почти невозможно без встречного движения корпуса.

Я не стал ждать полного развития атаки, шагнул вбок, разрывая линию, острие прошло мимо в пустоту, в момент, когда венгр еще возвращал оружие в защитную позицию, довел собственный клинок коротким, экономным уколом в открывшийся бок.

— Туше.

Судья поднял счетчик на аппарате, единица легла на табло рядом с фамилией.

Второй укол дался тяжелее. Венгр перестроился, начал работать короче, ближе, стараясь лишить преимущества в дистанции, которое минуту назад сработало против него самого. Атаковал сериями, два-три быстрых движения подряд, каждое следующее развивая из предыдущего, не давая опомниться между ними.

Я отступал, держа клинок в защите, чувствуя, как каждая новая серия все ближе подбирается к цели. На третьей серии не поймал момент, когда венгр слишком глубоко вложился в финт, приоткрыв верхнюю линию. Коротким уколом снизу вверх достал его под самую маску, в основание шеи, где нагрудник не полностью прикрывал тело.

— Туше.

Два-ноль. Венгр отошел на исходную позицию, снял маску на секунду, вытер лоб предплечьем. Что-то сказал сам себе по-венгерски, коротко, зло, снова надел маску.

Третий обмен пошел иначе, венгр перестал полагаться на длину руки и серии. Перешел к финтам, коротким, обманным движениям кисти, надеясь сбить с толку расчетом, а не силой атаки.

Ложный выпад в грудь, перевод в бок, снова перевод, теперь в бедро.

Клинок я держал спокойно, следил не за острием, а за плечом противника, за тем едва заметным движением, которое всегда предшествует настоящей атаке, отличая ее от обманной. Как учил еще Лев Борисович много лет назад в зале ДЮСШ.

Плечо дрогнуло на третьем переводе, чуть раньше, чем должно было при обычном финте, и это опережение выдало настоящее намерение.

Я встретил его прямым уколом в грудь, коротким, без замаха. Тем самым приемом, которым когда-то меня поразил Барышев, а потом сам применил против Котельникова в Кузнецке, много боев назад.

— Туше.

Три-ноль. Венгр покачал головой, отошел к скамье своего тренера. Тот что-то ему сказал коротко, показывая рукой на низкую стойку соперника, видимо, объясняя, где именно происходит потеря инициативы.

Четвертый укол венгр отыграл, изменив тактику полностью. Пошел на сближение резко, без разведки, лишая времени на анализ.

Атака вышла быстрой, почти безрассудной, клинок мелькнул слишком стремительно для полноценной защиты, укол пришелся в предплечье.

— Туше противнику. Три-один.

Пятый обмен начался с паузы. Мы стояли неподвижно дольше обычного, венгр оценивал риск еще одной резкой атаки, помня, чем закончилась осторожная тактика в начале боя.

Я пошел первым, коротким шагом, обозначил атаку в открытую линию. Венгр среагировал классической защитой, отвел клинок в сторону, но ответ его вышел на долю секунды позже, чем требовалось.

В эту долю секунды я перевел острие в открывшуюся после защитного движения линию, коснулся груди прямым, почти незаметным движением кисти.

— Туше. Бой окончен. Четыре-один.

Я снял маску, пожал руку венгру, тот кивнул сдержанно, без досады, как кивают достойному противнику после честного поражения.

Пятый бой личного зачета в тот день выпал против француза, невысокого, юркого, с непредсказуемой манерой держать дистанцию, то сокращая ее резко, то отступая на длину, недоступную для короткой атаки. Прошел этот бой труднее прежних, три на два, каждый укол через долгую разведку, череду ложных сближений, но в итоге счет снова оказался в мою пользу.

К концу дня, когда результаты личного зачета по фехтованию свели в общий протокол, оказалось, что среди участников, продолживших выступление после случившегося утром, я показал одну из лучших сумм побед за день, четыре из пяти боев, уступив только польскому фехтовальщику в третьей встрече.

Тишин у выхода из зала просмотрел итоговый протокол, коротко кивнул. Не сказал ни слова похвалы, только сделал пометку в блокноте.

Повел команду, теперь уже неполную, к автобусу, ожидавшему у входа в здание университета, где вечерний свет уже начинал клониться к закату над крышами чужого города.

Автобус до олимпийской деревни шел в тишине. Обычно после дня соревнований в салоне звучали разговоры, кто-то разбирал протокол вслух, кто-то травил байки, снимая напряжение прошедшего дня. Сегодня никто не проронил ни слова с самого выезда от университетского корпуса.

За окном сгущались сумерки, зажигались фонари вдоль проспекта. Витрины магазинов светились желтым сквозь стекло автобуса. Леднев сидел у окна, отвернувшись, смотрел на проплывающий мимо город, ни разу не повернул головы за всю дорогу.

У въезда в олимпийскую деревню, на контрольно-пропускном пункте, охрана проверяла аккредитацию дольше обычного. Один из охранников, сверяя карточку с фотографией, вдруг посмотрел на форму с гербом СССР и что-то сказал напарнику вполголоса, кивнув в сторону автобуса.

Тот кивнул в ответ, без враждебности, скорее с любопытством, каким смотрят на участников только что случившейся истории, уже облетевшей весь комплекс.

В коридоре у столовой навстречу попались двое борцов из советской делегации, притормозили, один хотел что-то спросить, но, разглядев лица подходящих, передумал, просто кивнул и прошел мимо.

За ужином выбрали дальний угол зала, подальше от общего гула. Тишин ел молча, методично, не торопясь, будто через силу заставлял себя закончить порцию до конца, не оставляя ничего на тарелке.

Леднев к еде почти не притронулся. Сидел, катая вилкой кусок мяса по тарелке, не поднимая глаз.

— Аркадий Павлович, — сказал он наконец, не отрывая взгляда от тарелки. — А что теперь с ним будет?

Тишин отложил вилку, вытер губы салфеткой, не спеша, будто давая себе время сформулировать ответ так, чтобы не сказать лишнего.

— А дальше не наша забота, — сказал он. — Разбирательство пойдет по линии федерации и делегации. Нас с вами это касается постольку, поскольку мы потеряли команду. Об остальном узнаем, когда придет время, не раньше.

— Три года готовились командой, — повторил Леднев ту же фразу, что уже звучала днем в раздевалке, будто она застряла в горле и не находила выхода ни во что другое.

— Три года готовились каждый сам за себя, — поправил Тишин ровно, но с легким нажимом. — Команда это была надстройка над личным результатом, не наоборот. Личный у тебя остается. У Громова кстати тоже. Завтра стрельба, порядок дня прежний, расписание не меняется.

Леднев наконец поднял голову, посмотрел на Тишина долгим взглядом, в котором читалось не согласие, а лишь усталое признание того, что спорить сейчас бессмысленно.

После ужина в комнате я достал из-под подушки тетрадь, ту самую, пятую по счету, открыл на чистой странице. Записал дату, девятнадцатое июля, коротко, без подробностей: «Фехтование. Личный зачет четыре победы из пяти. Командный зачет аннулирован. О. дисквалифицирован пожизненно».

Закрыл тетрадь, убрал обратно под подушку и погасил свет.

Леднев на соседней койке долго ворочался, вздыхал, потом затих, но по неровному дыханию было слышно, что не спит. Просто лежит с открытыми глазами, глядя в темный потолок номера, туда, где за окном продолжал светиться прожекторами далекий, недостроенный стадион.

Тир для соревнований по стрельбе разместили в отдельном павильоне неподалеку от главного стадиона, невысоком здании с плоской крышей. Построенном специально под олимпийскую программу и рассчитанном на несколько дисциплин сразу, от малокалиберной винтовки до скоростного пистолета.

Утром двадцатого июля автобус привез нашу команду к семи, за три часа до начала зачетных серий, время, отведенное на разминку, пристрелку, привыкание к незнакомому оружию и незнакомому освещению зала.

В раздевалке при тире я переоделся в спортивный костюм, полученный для стрелковой программы, без лишних деталей, свободный в плечах, чтобы не сковывать движение руки при подъеме на цель.

Харченко в Монреале конечно же не было, тренер сборной по стрельбе, приданный делегации на время Игр, оказался незнакомым человеком. Невысоким, седым, в очках с толстыми линзами, представившимся коротко.

Северин Аркадьевич, тренер союзной сборной по пулевой стрельбе, прикомандированный к пятиборцам на время олимпийского цикла.

— Оружие выдают по жеребьевке, из общего резерва организаторов, — объяснил он, пока шли по коридору к огневому рубежу. — Марголина у тебя не будет, тут международного образца пистолеты, скорее всего, чешские или немецкие, но принцип тот же. Дистанция двадцать пять метров, мишень поворачивающаяся.

Огневой рубеж тира тянулся вдоль всей длинной стены, десять позиций подряд, разделенных невысокими перегородками, каждая со своим комплектом мишенной установки и электрическим приводом поворота. Лампы дневного света под потолком заливали зал ровным, без теневым освещением, непривычным после полумрака пензенского тира на «Динамо», где Харченко когда-то впервые вложил мне в руку девятьсот граммов дерева и металла.

Разминку начали с сухого режима, без патронов. Стойка, подъем руки, дыхание.

Я вспомнил ту первую вечернюю тренировку с деревянным тренажером. Все было не зря.

Черный квадрат, щелкающая задвижка, Архипов, читающий учебник и щелкающий рукой не глядя, пока сам осваивал чужую, неудобную дисциплину, требующую иного темпа и счета времени, чем привычная винтовка.

Я получил пистолет по жребию. Чешского производства, тяжелее Марголина граммов на пятьдесят, рукоять шире. Ход спускового крючка чуть иной, короче, с меньшим предупредительным усилием перед основным нажатием.

Взвесил оружие в руке, покачал кистью, привыкая к смещенному центру тяжести. Северин Аркадьевич стоял рядом, наблюдал молча, не вмешиваясь без нужды.

— Пять пробных перед зачетом, — сказал он. — Используй их с толком, потом уже не будет права на ошибку.

Я встал на рубеж, поднял руку, дождался включения механизма. Мишень качнулась, повернулась ко мне лицом.

Белый круг с черным силуэтом развернулся навстречу через двадцать пять метров чистого воздуха, освещенного ровным, безжалостным светом ламп под потолком тира.

Я начал стрелять и почти сразу с удовольствием отметил, что пистолет мне попался хороший. То что надо.

Пробная серия прошла на отлично. Пять выстрелов, пять попаданий в зачетную зону, не в яблоко, но близко.

Довольно, чтобы понять характер нового оружия, ход спускового крючка, отдачу в кисть, чуть более резкую, чем у Марголина.

Северин Аркадьевич стоял за спиной с биноклем, коротко комментировал после каждого выстрела.

— Девятка. Восьмерка, край. Десятка. Девятка. Десятка.

Я отложил пистолет на стол перед собой стволом в сторону мишеней, как требовали правила между сериями. Снял руку с рукояти, дал кисти минутный отдых.

— Пробная нормальная, — сказал Северин Аркадьевич. — Оружие подошло без больших сюрпризов. Первая зачетная через три минуты, готовься.

Я стоял у рубежа, разминая пальцы правой руки, вспоминая тот вечер в тире «Динамо», деревянный тренажер с черным квадратом, слова Харченко про подъем-через-прицеливание-спуск, единое движение без пауз, без трех отдельных действий.

Судья на рубеже объявил начало первой зачетной серии.

— Первая серия. Пять выстрелов. Готовность.

Поднял пистолет в исходное положение, ствол вниз под углом сорок пять градусов, палец вне спусковой скобы, дождался команды.

— Огонь.

Мишень качнулась, повернулась лицом. Три секунды на подъем и выстрел, потом уход боком, семь секунд паузы, снова поворот.

Первый выстрел ушел на проходе, через центр, не задерживая ствол на цели дольше необходимого. Хлопок, короткая отдача в кисть, гильза вылетела вправо, звякнула о бетонный пол.

Мишень ушла в паузу. Досчитал про себя до семи, снова подъем.

Второй выстрел так же, через центр, на проходе. Третий, четвертый, пятый в том же ритме, не позволяя себе задержаться на прицеливании дольше отведенного времени, тем самым единым движением, что вырабатывалось два с половиной года с деревянным тренажером, с Архиповым, щелкающим задвижкой левой рукой, не отрываясь от учебника по плаванию.

Судья с биноклем считал результат вслух после каждого выстрела для протокола.

— Десять. Десять. Девять. Десять. Десять.

Первая серия сорок девять из пятидесяти.

Северин Аркадьевич присвистнул коротко, не удержался, тут же взял себя в руки, вернулся к обычному деловому тону.

— Хороший старт. Перерыв три минуты, потом вторая серия.

Опустил пистолет на стол, размял пальцы, чувствуя легкое покалывание в кисти после серии резких отдач. По соседнему рубежу стрелял чех, судя по форме, работал быстро, уверенно, звук выстрелов доносился ровным, четким ритмом, не сбиваясь.

Вторая серия пошла так же собранно, сорок семь из пятидесяти, один выстрел ушел чуть в сторону на третьем повороте мишени, когда рука дрогнула на долю секунды от неожиданного скрипа стула где-то в глубине зала, но остальные легли плотно, кучно, в центр.

Третья серия сорок восемь. Четвертая, последняя, снова сорок девять, тот же ровный, отработанный ритм, та же уверенность в каждом движении от подъема руки до спуска.

Итоговая сумма за день сложилась в сто девяносто три очка из двухсот возможных, результат, уступавший лишь чехам, показавшим лучшую стрельбу турнира. Вплотную приблизившийся к сумме баллов поляка Печака, продолжавшего удерживать общее лидерство по трем видам программы.

Северин Аркадьевич записал итог в свой протокол, покачал головой с явным одобрением, чего от него прежде за два дня знакомства не доводилось видеть.

— Сто девяносто три, — сказал он. — Для дебютного олимпийского старта в скоростной стрельбе это очень достойно. Никитин тебя хорошо подготовил, чувствуется рука винтовочника, перешедшего на пистолет с толком, а не для галочки.

Я отошел от рубежа, чувствуя, как медленно спадает напряжение, державшее плечо и кисть последний час. Освобождая место для другого, уже привычного чувства, спокойного удовлетворения проделанной работой, того самого, какое приходило после каждой честно отстрелянной серии еще в пензенском тире, много выстрелов назад.

В комнате отдыха при тире, отведенной для подсчета итогов дня, Тишин уже разложил протокол, полученный от секретариата соревнований. Леднев сидел рядом, все еще с тенью вчерашнего потрясения на лице, но взгляд теперь держал ровнее, собраннее, чем накануне вечером за ужином.

— Смотри, — Тишин пододвинул листок ближе, ткнул карандашом в верхнюю строку. — Чехи взяли лучший результат дня, сто девяносто восемь и сто восемьдесят восемь на двоих, солидная пара. Печак сто девяносто шесть, держит общее лидерство по сумме трех видов.

— А я? — спросил Леднев, наклоняясь ближе к протоколу.

— Сто восемьдесят один, — сказал Тишин без интонации, просто зачитывая цифру. — Не твой лучший день, но и не провал. После вчерашнего это объяснимо, не каждый на твоем месте вообще вышел бы на рубеж в таком раздолбанном состоянии.

Леднев промолчал, глядя на собственную строку в протоколе, не споря с оценкой, но и не находя в ней особого утешения.

Тишин перевел карандаш ниже, к моей строке.

— Сто девяносто три. Третий результат дня по всему турниру, после чехов. Хороший запас по очкам ЕВСК за вид, переводит в существенную прибавку к общей сумме.

Достал блокнот, начал переводить сырые очки в баллы международной таблицы, тем же движением, как когда-то делал это Никитин на зональных. Только цифры теперь считались по другой, союзной методике, привычной уже за два года сборов.

— По сумме трех видов ты идешь плотно сразу за Печаком, — сказал он, закрывая блокнот. — Отставание умеренное, впереди плавание и бег. Расклад открытый, как и после конкура.

Леднев поднялся со стула, подошел к окну комнаты отдыха, глядя на закатное солнце, садящееся за крышами стрелкового павильона.

— Завтра плавание, — сказал он, не оборачиваясь. — Потом бег. Два дня осталось всего.

— Два дня, — подтвердил Тишин, складывая протоколы в папку. — Расписание то же, подъем в семь, автобус в восемь, бассейн к десяти. На сегодня разбор закончен.

Он вышел из комнаты первым, оставив нас с Ледневым при неубранном столе, где среди разбросанных листков протокола лежал забытый кем-то из судей огрызок карандаша с потрескавшимся деревянным корпусом.

Тип за окном погружался в вечерние сумерки, где-то на дальнем рубеже еще звучали редкие, запоздалые выстрелы участников, дострелявших свою программу позже общего графика.