Самолет пошел на снижение под утро по местному времени, хотя мои внутренние часы, не переведенным еще с московского времени, показывали глубокую ночь. Земля открылась внизу через разрывы облаков, зеленая, разлинованная на аккуратные квадраты полей. Дальше показалась широкая река, а за ней город, вытянутый вдоль берега, с редкими высотками в центре.

Аэропорт Мирабель встретил нас душным воздухом, не по-канадски жарким для середины лета, как объяснил потом кто-то из встречающих. Обычная для Квебека в июле влажная духота, приходящая с юга через границу со Штатами.

В зале прилета для олимпийских делегаций выделили отдельный коридор, огороженный от общего потока пассажиров канатами на стойках. Встречающие лица в форменных костюмах оргкомитета Игр, с эмблемой на груди, кленовый лист поверх пяти колец, сверяли списки и направляли группы к автобусам.

Тишин шел впереди, с папкой документов под мышкой, я и Мосолов следом, дальше остальная часть советской делегации, растянувшаяся по всему коридору аэропорта, борцы, гимнасты, легкоатлеты, отдельными группами по видам спорта.

Автобус до Олимпийской деревни ехал почти час, через город, мимо кварталов невысоких кирпичных домов. Затем вдоль реки с мостами, потом уже ближе к парку, где издалека стала видна главная стройка последних лет, огромный стадион, похожий на распластанное насекомое. С высокой наклонной башней сбоку, еще не полностью достроенной, как объяснил переводчик, сидевший впереди с микрофоном.

— Башня будет самой высокой в мире среди наклонных сооружений, — сказал он, — но к открытию Игр закончить не успели, работы продолжаются даже сейчас.

Олимпийская деревня открылась перед нами двумя высокими зданиями необычной формы, не привычными прямоугольными коробками, а ступенчатыми пирамидами, поднимающимися ярусами. Каждый следующий этаж чуть уже предыдущего, отчего все сооружение издалека напоминало две огромные лестницы, поставленные наклонно друг к другу.

Девятнадцать этажей, как сказал переводчик, квартиры внутри с террасами на каждом уровне, построено специально под Игры, а после Олимпиады городские власти собирались продавать жилье местным жителям.

Заселение прошло быстро, по спискам, отпечатанным заранее. Комната досталась на двоих с Мосоловым. Небольшая, с двумя кроватями, столом у окна и видом с высоты на весь олимпийский комплекс, стадион, бассейн, дальше зеленые крыши тренировочных полей.

— Не общежитие в Подольске, — заметил Мосолов, разбирая чемодан, — но и не гостиница, обычная казенная мебель, только вид нестандартный.

Первый день ушел на официальные процедуры. Аккредитация в главном штабе делегации, получение пропусков разного цвета для разных зон комплекса, отдельная карточка для питания в столовой олимпийской деревни.

Столовая занимала целый этаж одного из корпусов, огромный зал с длинными стойками, разложенными по кухням разных континентов, отдельно европейская кухня, отдельно азиатская, отдельно американская. Я впервые в этой жизни увидел такое разнообразие еды одновременно, разложенной свободно, без карточек и норм, бери сколько нужно.

— Не увлекайся с непривычки, — предупредил Тишин, встретив меня у выхода из зала в первый вечер. — Тут половина команд травится на второй день, только не от непривычной еды даже, а от такого количества. Ешь как обычно, режим не меняй, сейчас не время удивлять желудок.

Тренировочный график на первые дни составили щадящий. Привыкание к часовому поясу, легкие пробежки по территории комплекса, разминка в бассейне без нагрузки. Разница во времени с Москвой ощущалась заметно, ночью не спалось, а к вечеру тянуло в сон раньше привычного часа.

Конный этап программы проходил отдельно, за городом, в местечке Бромонт, куда команду вывозили автобусом за два дня до старта для знакомства с лошадьми и маршрутом. Дорога заняла около двух часов, через холмистую местность, непохожую на пензенские равнины, с частыми лесами и разбросанными фермами вдоль трассы.

Семнадцатого июля назначили церемонию открытия. Всю советскую делегацию построили с утра во внутреннем дворе олимпийской деревни, проверили форму, парадные костюмы, начищенную обувь, порядок в колонне по алфавиту видов спорта.

Стадион при подъезде открылся целиком только с близкого расстояния, огромная чаша трибун на несколько десятков тысяч зрителей, заполненная плотно, ряд за рядом, до самого верха.

Мы вошли на поле через тоннель под трибунами, откуда сразу ударил шум толпы, ровный гул множества голосов, аплодисменты, где-то играл оркестр. Колонна советской делегации шла под флагом, который нес борец, крупный, широкоплечий мужчина, я не видел его прежде, знал только по рассказам, что несут флаг обычно самые титулованные атлеты команды.

Прошли круг по беговой дорожке стадиона, мимо трибун, забитых зрителями до отказа, правительственной ложи, где сидели, как объяснили заранее, английская королева с супругом и президент Международного олимпийского комитета.

После круга по стадиону колонны построили посередине поля, плотными рядами, страна за страной, ждали официальной части. Кто-то из легкоатлетов рядом со мной заметил вполголоса, что многих африканских делегаций в общем строю не видно вовсе, накануне вечером разнесся слух о массовом бойкоте из-за истории с новозеландскими регбистами.

Церемония растянулась на несколько часов, речи, зажжение олимпийского огня, выпуск голубей и оркестры разных стран. Я стоял в общем строю, чувствуя, как затекают ноги, но не позволяя себе перетаптываться и помня наставление Тишина держать строй достойно под взглядами камер со всего мира.

К вечеру, когда делегации наконец распустили, а колонна советской команды двинулась обратно к автобусам, я обернулся в последний раз на стадион, светящийся под уже темнеющим небом множеством прожекторов. Подумал о тетради, оставшейся в комнате олимпийской деревни, куда предстояло вечером записать первую строку об этом дне. И о том что я наконец-то попал сюда.

Программа пятиборья по расписанию должна была начаться через несколько дней после открытия. У нас осталось время на последние тренировки и окончательное привыкание к новому часовому поясу, еде, непривычному ритму огромного международного события, в которое я оказался вписан третьей, самой скромной строчкой в общем протоколе советской команды.

К третьему дню в Монреале мой распорядок уже устоялся. Подъем в семь, завтрак, легкая тренировка, обед, отдых, вечерняя тренировка.

Между этими часами оставалось немного свободного времени, и я использовал его, чтобы обойти территорию комплекса, привыкнуть к масштабу происходящего.

Олимпийская деревня занимала целый квартал, огороженный забором с контрольно-пропускными пунктами по периметру, где охрана в форме, вооруженная, проверяла аккредитацию у каждого входящего, сверяя фотографию на карточке с лицом.

Меры безопасности объяснялись просто. Как рассказал кто-то из старших членов делегации в столовой в первый вечер, память о Мюнхене четырехлетней давности была еще свежа и организаторы не собирались рисковать.

Между двумя высотными пирамидами раскинулась внутренняя территория, засаженная газонами, с дорожками, скамейками, фонтаном посередине. По вечерам тут собирались спортсмены разных команд, кто-то играл в мяч на газоне, а другие просто сидели группами, разговаривая на десятке языков одновременно.

Разноцветье формы бросалось в глаза с первого дня. Кубинцы в ярко-желтых костюмах, японцы в строгих темно-синих, американцы в белом с полосами, восточные немцы почти неотличимые издалека от нашей формы, тот же покрой и оттенок синего.

На газоне у фонтана вечерами собирались гимнастки из разных сборных, обменивались значками, той валютой, что ходила по олимпийской деревне наравне с настоящими деньгами. У меня самого набралось за первые дни десятка полтора значков, выменянных на советские, привезенные специально для этой цели по совету Тишина. Кленовый лист канадского оргкомитета, эмблема кубинской делегации, круглый значок с силуэтом кенгуру от австралийцев.

Столовая работала круглые сутки, что казалось особенно непривычным после подольского режима, где кухня закрывалась строго по расписанию. В обеденный час зал заполнялся до отказа, за соседними столами оказывались то французы, то югославы, то команда из какой-то африканской страны, оставшейся, несмотря на общий бойкот, среди участников.

Языковой барьер решался просто, жестами, улыбками, короткими английскими фразами, выученными наспех перед поездкой на инструктаже. С одним пловцом из ГДР, оказавшимся за соседним столиком дважды подряд, я разговорился через смесь ломаного немецкого, оставшегося от школьной программы и такого же ломаного английского с его стороны.

Пловец рассказал, что готовится к финалу на стометровке, спросил про мою дисциплину, удивился, узнав про пятиборье, покачал головой на список из пяти разных видов спорта подряд.

— У меня одна дисциплина и то тяжело, — передал он жестами и отдельными словами. — Пять сразу это не спорт, это подвиг.

Гимнастический зал, где тренировались румынки, оказался неподалеку от нашего корпуса. Однажды вечером, возвращаясь с тренировки, я застал целую толпу зрителей у стеклянной стены, наблюдавших за разминкой.

Румынская гимнастка, совсем юная на вид, работала на бревне под аплодисменты собравшихся, хотя это была всего лишь обычная тренировка, а не показательное выступление.

Тишин, шедший рядом, тоже остановился на минуту у стекла.

— Комэнеч, — сказал он коротко. — Наши тренеры уже говорили о ней перед отъездом, готовится показать что-то невиданное на снарядах. Через несколько дней увидим сами.

Женская команда по баскетболу тренировалась в соседнем зале, впервые в олимпийской программе, о чем сообщали объявления, развешанные по всей деревне на нескольких языках. Советские баскетболистки, высокие, широкоплечие, выходили на разминку большой группой, занимая половину коридора между корпусами.

Мосолов, столкнувшись с ними однажды у лифта, потом долго обсуждал в комнате, насколько внушительно выглядит советская сборная в этом виде спорта.

Вечером того же дня, возвращаясь с легкой пробежки по территории, я столкнулся у входа в корпус с Онищенко. Тот стоял в одиночестве, глядя на освещенный прожекторами стадион вдалеке.

Я замедлил шаг, не зная, стоит ли подходить, поскольку до этого дня обменивался с ним разве что короткими фразами по делу, на построениях и тренировках.

— Не спится, третий номер? — спросил он первым, заметив меня, не оборачиваясь сразу и продолжая смотреть на стадион.

— Еще не привык к разнице во времени, — ответил я, останавливаясь рядом.

— Есть такое, — согласился он. — У меня на третьей Олимпиаде та же история, каждый раз заново. Организм не молодеет, все равно приходится привыкать с нуля.

Он помолчал, все также не глядя на меня.

— Слышал про твоего тренера, — сказал он после паузы, без лишних предисловий. — Тишин рассказывал. Тяжелая история.

— Да.

— Никитин, кажется, его фамилия?

— Виктор Семенович.

Онищенко кивнул, будто сверяя что-то у себя в памяти.

— Не встречал лично, но фамилию слышал давно, с юниорских еще времен, кто-то из старших ребят упоминал пензенского тренера, растившего толковых стрелков. Значит, это он и был.

Он помолчал, затем добавил:

— Три года от юниорского разряда до третьего номера олимпийской команды, — сказал он, взглянув на меня уже прямо, не в сторону стадиона. — Быстрый путь, редко у кого так выходит. Тишин зря болтать не станет, если взял тебя третьим, значит, не просто так.

— Постараюсь не подвести.

— Не подведешь, если голову не потеряешь от масштаба, — он кивнул в сторону освещенного стадиона, на трибуны, темнеющие вдалеке пустой громадой в ночи. — Тут многие теряются в первый раз, смотрят на все это и забывают, зачем приехали. Ты своим делом занимайся, остальное вокруг просто декорация, красивая, но декорация.

Он развернулся, зашагал к входу в корпус, у самой двери обернулся еще раз.

— Завтра общая тренировка в девять, конный этап на следующей неделе, но фехтование и плавание раньше. Тишин прочтет расписание с утра, не проспи.

Я проводил его взглядом и ничего не сказал.

За два дня до начала командного фехтования я снова столкнулся с Онищенко в тренировочном зале, отведенном под разминку пятиборцев, отдельном крыле спортивного комплекса рядом с основным фехтовальным залом Игр.

Он разминался у зеркала, делал выпады с рапирой, взятой для разогрева руки и готовился уже переходить на шпагу для основной программы. Рядом на скамье лежал чехол с личным оружием, тем самым, привезенным из Москвы, не казенным турнирным инвентарем.

Я задержался у входа дольше обычного, глядя, как он проверяет клинок, сгибает его между ладонями, проверяя упругость, потом кладет обратно в чехол.

Из прошлой жизни я помнил историю с ним смутно, взятую из давних разговоров, случайно прочитанной когда-то заметки. История известная каждому, кто хоть немного интересовался темными страницами олимпийского движения, про советского пятиборца, подделавшего результат фехтовального боя электрическим устройством в рукояти шпаги.

Здесь, сейчас, стоя в трех шагах от этого самого человека, я не знал точно, произошло ли это уже, случится ли в ближайшие дни или моя память путает годы или детали, как путала уже не раз за прошедшие пять лет.

— Что смотришь, третий номер? — спросил Онищенко, не оборачиваясь и заметив меня в отражении зеркала.

— Ничего, — сказал я, подходя ближе. — Готовитесь к завтрашнему?

— Готовлюсь, — он убрал рапиру в чехол рядом со шпагой. — Командное фехтование, серьезная дисциплина, там решается многое для общего зачета.

Я помолчал, подбирая слова, не зная толком, с чего начать разговор, который сам себе не мог объяснить до конца.

— Электроника у аппаратов новая в этом году, — сказал я наконец, стараясь говорить буднично. — На тренировке я слышал, судьи проверяют оружие перед каждым боем строже обычного, из-за случаев в прошлом.

— Каких таких случаев? — Онищенко повернулся ко мне, посмотрел прямо, без раздражения, но и без особого интереса, как смотрят на муху, отвлекающую своим жужжанием от дела.

— Разных, — сказал я, чувствуя, что фраза выходит неубедительно. — Говорят, кто-то пытался химичить с проводкой в рукояти. Ловят строго, разбирают оружие после боя, если что-то кажется подозрительным.

Он смотрел на меня еще секунду, потом усмехнулся.

— Тебе кто такое рассказал? Слухи ходят разные перед каждым стартом, нервы у всех натянуты, вот и придумывают небылицы, лишь бы отвлечься.

— Просто предупредить хотел. Мало ли.

— Предупредить о чем? — в голосе появилась легкая жесткость, не грубость, а холодок человека, не понимающего смысла разговора и не желающего дальше в нем участвовать. — У меня оружие проверенное, готовлюсь уже третью Олимпиаду, знаю правила лучше, чем ты успел выучить. Ты за собой смотри, третий номер, конкур завтра тоже не последний вид программы.

Он забросил чехол на плечо, коротко кивнул, давая понять, что разговор закончен и вышел из зала, не оборачиваясь.

Я остался стоять у зеркала один, глядя на собственное отражение, не понимая до конца, что именно хотел услышать в ответ, признание или оправдание. Или просто подтверждение, что тревога моя напрасна и память подводит меня в очередной раз, как случалось прежде с датами, именами, деталями, стершимися за годы или искаженными долгим пересказом в чужой голове.

Тишин, проходивший в этот момент через зал с папкой протоколов, заметил меня стоящим без дела и коротко окликнул.

— Что застыл? Разминка через десять минут, не трать время попусту.

Я кивнул, взял со скамьи собственную рапиру, начал разогревать кисть привычными движениями, стараясь не думать больше о только что состоявшемся разговоре. Не приведшем ни к чему, кроме собственного неловкого чувства, что предупреждение, если оно и было нужно, все равно опоздало или прозвучало не теми словами, какие могли бы что-то изменить.