Утро выдалось сырым, туман лежал низко над полями вокруг Бромонта, оседал каплями на изгородях загонов, где местные лошади из тренировочного резерва ждали своей очереди на разминку. Автобус привез нашу команду к семи утра, час езды от Монреаля через холмистую местность, мимо молочных ферм с красными сараями, редких указателей на французском, без перевода.

Конный комплекс Олимпийских игр стоял на открытой площадке, обнесенной невысоким штакетником, выкрашенным свежей белой краской. Основное конкурное поле разбито на ровной луговине, трава подстрижена коротко и ровно, песчаная дорожка вдоль трибун еще влажная после ночного дождя.

Отдельно, в стороне, тренировочные загоны и разминочная площадка с барьерами попроще, для тех, кому только предстоит выступать.

Шпаргин работал в это утро на разминочной площадке, на кобыле, доставшейся ему по жеребьевке накануне, невысокой, серой в яблоках, с канадского конного завода. Я стоял у ограждения с Ледневым, ждал своей очереди на ту же площадку, наблюдал за его заходом на связку из двух барьеров.

Кобыла на подходе к первому барьеру сбилась с ритма, замешкалась на полтемпа, Шпаргин привстал в седле, послал ее шенкелем сильнее обычного. Прыжок вышел коротким, кобыла ударила задними по верхней жерди, жердь качнулась, устояла.

На приземлении лошадь оступилась на переднюю ногу, чуть присела всем корпусом, Шпаргин качнулся вперед, удержался в седле, но неловко, боком, весь вес пришелся на левое стремя.

Он остановил кобылу шагом, спешился сам, не дожидаясь подъезда конюха. Встал на землю, сделал два шага, охнул, схватился за поясницу правой рукой.

Конюх подбежал и принял повод. Тишин, стоявший у трибуны с блокнотом, быстро пошел через поле к разминочной площадке, я и Леднев остались у ограждения, не вмешиваясь.

— Что с тобой? — Тишин подошел вплотную, взял Шпаргина под локоть.

— Спину прихватило. При посадке боком ударился, что-то стрельнуло вот тут, — Шпаргин показал ладонью на поясницу, ниже ремня. — Идти могу, но согнуться больно.

— Стоять можешь прямо?

Шпаргин попробовал разогнуться, скривился, остался в полусогнутом положении.

— Не до конца.

Тишин обернулся к администратору команды, стоявшему в стороне с папкой документов, махнул рукой, подзывая. Тот подбежал, коротко переговорил с Тишиным, убежал к автобусу за врачом делегации, дежурившим при конном комплексе на весь день соревнований по регламенту оргкомитета.

Врач, невысокий мужчина в спортивном костюме с красным крестом на нагрудном кармане, осмотрел Шпаргина тут же, на краю поля, положив того на разостланное на траве полотенце.

Прощупал поясницу, попросил поднять сначала одну ногу, потом другую, спросил про характер боли, острая или тянущая, отдает ли в ногу.

— Растяжение мышц поясничного отдела, возможно с элементом защемления, — сказал врач, поднимаясь с колен. — Точнее скажу после рентгена в госпитале при олимпийской деревне. Но по всем признакам минимум неделя без нагрузки, о выступлении в ближайшие дни речи нет.

Шпаргин лежал на полотенце, глядя в серое утреннее небо, не говорил ничего, дышал часто и неглубоко, стараясь не тревожить поясницу.

— Врач ошибиться не может, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь напрямую. — А я три года готовился к этому.

Тишин не ответил ему сразу. Отошел на несколько шагов, вместе с врачом и администратором делегации, встал спиной к нам, о чем-то коротко переговорил с обоими. Потом обернулся, поискал глазами меня среди стоящих у ограждения.

— Громов, подойди.

Я подошел через мокрую траву, ботинки сразу промокли по краю подошвы.

— Слушаю, Аркадий Павлович.

— Шпаргин выбывает из старта. Врач подтверждает травму, документально оформим сегодня же, — Тишин говорил тихим голосом, без пауз, словно читал по бумажке уже принятое решение, не подлежащее обсуждению. — По регламенту делегация обязана уведомить технический комитет соревнований о замене заявленного участника запасным в течение суток с момента установления факта травмы, с приложением врачебного заключения. Форму заявления администратор уже готовит.

Я стоял, чувствуя, как влага от травы поднимается выше по краю ботинок, ощутимо холодит стопу.

— Ты выходишь вместо него. И на личное первенство, и в команду с Ледневым и Онищенко.

Я не ответил сразу, не зная, что полагается говорить в такую минуту, растерянность или радость. И то и другое казались неуместными рядом с лежащим на полотенце Шпаргиным.

— Понял, Аркадий Павлович.

— Понял он, — Тишин впервые за утро повысил голос, не на меня, а в пространство, будто выговаривая самому происходящему за неудобство момента. — Три дня до старта, конь под тебя не расписан, седло чужое, программу маршрута видел один раз мельком. Работать некогда, рассуждать тоже, придется импровизировать на ходу.

Администратор делегации подошел с планшетом, протянул мне бланк, отпечатанный на двух языках, английском и французском, с пустыми графами для имени, страны, дисциплины.

— Заполняйте разборчиво, — сказал он. — Подпись врача внизу уже стоит, подпись руководителя делегации будет к обеду, документ сегодня же уйдет в технический комитет с нарочным, чтобы успеть до вечернего дедлайна на завтрашние стартовые протоколы.

Я взял планшет, вписал фамилию, имя, отчество печатными буквами, дату рождения, название дисциплины. Ручка скользила по влажной от утреннего тумана поверхности бланка, чернила ложились неровно на первой строке.

Пока писал, краем глаза видел, как двое конюхов подняли Шпаргина под руки, повели его медленным шагом к машине, ожидавшей у края поля, чтобы отвезти в госпиталь при олимпийской деревне на снимок.

Леднев за все время не сказал ни слова. Стоял у ограждения, глядя на серое поле впереди, где утренний туман уже начинал редеть под первыми лучами солнца, пробивающимися через плотную облачность.

Когда я вернул планшет администратору, Леднев подошел ближе, протянул руку без лишних предисловий.

— Значит, теперь мы вместе, — сказал он, пожимая мою ладонь коротко и крепко. — Лошадь тебе нарядят к обеду, конюх покажет денник. Маршрут разберем вдвоем после завтрака, время еще есть, хоть и немного.

— Спасибо.

— Не за что пока благодарить, — он усмехнулся, не зло, а устало. — Три дня это не срок для нормальной подготовки, а для форс-мажора хватит. Не первый раз в этом спорте что-то идет не по плану, привыкай уже сейчас, раз попал в эту компанию.

Он развернулся и пошел к трибуне, где Тишин уже отдавал распоряжения насчет моего размещения в конюшне и переоформления снаряжения. Я остался стоять на мокром поле еще минуту, глядя вслед машине, увозившей Шпаргина за пределы комплекса, туда, где утренний туман плотнее оседал над низкими квебекскими холмами.

Денник, отведенный под нового коня, стоял в дальнем ряду конюшни, у самой стены, куда через щели в дощатой обшивке пробивался дневной свет узкими полосами. Конюх, канадец лет пятидесяти, в клетчатой рубашке навыпуск и высоких резиновых сапогах, ждал у решетчатой двери, заложив руки за спину.

— Донован, — представился он, протягивая руку, и добавил через переводчицу, шедшую рядом с папкой документов, — конь по кличке Ронин, гнедой, семь лет, привезен с фермы под Шербруком две недели назад специально под запасных участников турнира.

Переводчица, молодая женщина из советской делегации, повторила фразу по-русски, чуть запинаясь на непривычной кличке.

Я подошел к решетке, остановился в трех шагах, не сразу входя внутрь, как приучил себя за годы у Никитина и Зорина. Ронин стоял в глубине денника, повернув голову в мою сторону, уши настороженно двинулись вперед, одно отвел назад, к двери, откуда доносился шум остальной конюшни.

Гнедой, почти без отметин, крепкого сложения, ниже ростом, чем Гранат, но шире в груди, с коротковатой шеей, что для быстрого сбора перед прыжком иногда идет в плюс, хотя иногда мешает.

Донован что-то сказал переводчице, та сказала мне:

— Говорит, конь спокойный, но чужого всадника проверяет первые полчаса, потом слушается ровно. За две недели уже возил троих запасных с разных команд на ознакомительных заездах, никого не подвел.

Я открыл щеколду, вошел и аккуратно прикрыл дверь за собой. Сделал глубокий выдох, низкий, через нос, тот самый, каким когда-то успокаивал Орлика в Кузнецке, потом Граната на зональных. Ронин повел ухом на звук, но не шевельнулся на месте.

Я постоял минуту, ничего не делая. Донован за решеткой молчал, наблюдал, не вмешивался, видно, привык к разным манерам всадников, встречавшихся ему за эти недели.

Через минуту конь опустил голову чуть ниже, переступил передней ногой и повернулся боком. Я сделал шаг, потом другой, оказался у плеча, поднял левую ладонь сбоку, на уровне глаза животного, дал обнюхать.

Положил ладонь на холку, продавил по кругу, не сильно, нащупывая напряжение под кожей. Ронин повел спиной, мелкая дрожь пробежала под рукой, но конь не отстранился, стоял ровно, лишь хвост качнулся один раз, отгоняя невидимую муху.

— Быстро находишь общий язык, — сказал Донован через переводчицу, когда я вышел из денника через десять минут. — У некоторых уходит дольше, животное чувствует спешку, отвечает тем же.

— Спешка есть, только показывать ее коню нельзя.

Донован усмехнулся, не дожидаясь перевода, видно, понял интонацию без слов.

Седловку назначили через час, чтобы дать коню время привыкнуть к новому запаху рядом, освоиться после утреннего беспокойства в конюшне, вызванного суетой вокруг переоформления. Донован принес седло, потник, оголовье, разложил на перекладине рядом с денником.

— Седло английское, конкурное, олимпийского образца, — пояснил он, расправляя потник. — Не такое, к какому вы привыкли у себя, посадка глубже, стремена короче обычного строевого образца.

Я осмотрел седло, провел ладонью по кожаному сиденью, сразу ощутил разницу. Это седло более плоское, чем казенное советское, с высокой передней лукой.

Мы наложили потник на спину, без складок, Донован разгладил его ребром ладони от холки к крупу.

Наложили седло, я сам подтянул подпругу, проверил на два пальца между ремнем и боком коня, как учил еще Никитин на Зефирке много лет назад.

— Не затягивай туго, — сказал Донован, наблюдая за движением моих рук. — Этот конь не любит, когда стягивают резко, начинает раздуваться, потом подпруга слабнет на маршруте.

Я подтянул еще на одну дырку, медленно, дал коню время привыкнуть к нарастающему давлению, не одним рывком. Ронин переступил ногами, но не напрягся всем корпусом, как бывает у лошадей, не доверяющих новому седоку.

Надел оголовье, конь принял трензель спокойно, разжал зубы без сопротивления, второй знак за утро, что проверка идет в мою пользу.

Вывел коня на разминочную площадку, где уже дожидался Леднев с картой маршрута в руках, расчерченной от руки, по памяти, после единственного просмотра трассы утром.

— Смотри, — Леднев расстелил лист на ограждении, придавил углы камнями, чтобы не унесло ветром. — Двенадцать препятствий, порядок такой же, как на большинстве олимпийских маршрутов последних лет, тройник на входе, оксер после первого поворота, канава с водой в середине, потом связка в три темпа на выходе. Высота стандартная, метр десять — метр двадцать, ничего сверх обычного, но время дают жесткое, норма две минуты пятнадцать.

Я прошел глазами по схеме, отмечая порядок поворотов, представляя, как поведет себя незнакомый конь на каждом отрезке.

— Разведка маршрута сегодня после обеда, всем участникам разрешат пройти пешком, без лошади, посмотреть разметку и грунт, — продолжил Леднев. — Я пойду с тобой, у меня опыт есть, покажу, на что смотреть в первую очередь на чужом поле.

— Спасибо.

— Не надо благодарить, вместо этого слушай внимательно, — он свернул карту, убрал в нагрудный карман куртки. — Три дня не срок, чтобы разучивать заново то, что должно быть в руках само собой. Наша задача не переучить тебя, а быстро состыковать то, что ты умеешь, с тем, что тут, в Бромонте, есть под рукой.

После обеда, в столовой при конном комплексе, тесном павильоне с длинными столами и раздачей у дальней стены, я сел рядом с Ледневым. Взял поднос с непривычной канадской едой, стараясь не задерживаться взглядом на незнакомых блюдах, помня наставление Тишина в первый вечер о непривычном количестве еды.

Разведку маршрута назначили на два часа дня, когда солнце поднялось выше, туман окончательно сошел с поля, трава подсохла и уже не липла к обуви влажными травинками.

Участников выпускали на поле группами, по десять человек, с судьей-распорядителем, следящим за порядком движения, чтобы никто не задерживался у препятствий дольше положенного и не мешал следующей группе.

Маршрут, размеченный флажками, разворачивался длинной петлей через все поле, от стартовой линии у трибун до финишных ворот в дальнем углу. Я шел рядом с Ледневым, тот держал в руке блокнот, куда заносил короткие пометки после осмотра каждого препятствия.

Первое, чухонец на крестовине, невысокий, метр десять, ничего сложного на вид, но стоял на легком подъеме, едва заметном глазу, различимый только по тому, как трава чуть меняла оттенок дальше по склону.

— Здесь конь может выпрыгнуть выше, чем кажется с земли, — сказал Леднев, останавливаясь у препятствия, разглядывая грунт под ногами. — Подъем короткий, но лошадь его чувствует задними ногами перед самым отрывом, добавляет мощности непроизвольно. У меня пару лет похожая история была на первом старте в Москве, на зональных соревнованиях.

— У меня тоже было дело.

— Тогда учти заранее, не жди, что конь пойдет ровно, как на плоском поле.

Второе препятствие, калитка с подвесными досками, стояло сразу за поворотом, доски окрашенные в синий и белый цвет канадского флага, качались от ветра на металлических крючках с легким скрипом.

— Звук непривычный, — заметил Леднев, прислушиваясь. — Конь может дернуть ухом на скрип, если раньше с таким не сталкивался. Донован говорил, что Ронин калитку проходил уже несколько раз за эти недели, значит, он уже привычен, но все равно понаблюдай на подходе за ушами, определишь настроение сразу.

Дальше маршрут поворачивал направо, к оксеру, тому самому виду препятствия, что когда-то заставил Граната встать намертво на зональных, если бы не исправленный второй заход с отпущенным поводом. Я остановился у препятствия дольше, чем у прежних двух, разглядывая ширину между барьерами, прикидывая на глаз расстояние в темпах галопа.

— Метр семьдесят в ширину, — сказал Леднев, сверяясь с блокнотом, куда, видно, записал размеры заранее у судейского стола. — Широковато для юниорского уровня, но на взрослых стартах норма. Нужен длинный заход, темпов шесть-семь, чтобы разогнать коня, а перед самым отрывом не зажимать повод.

— Знаю по опыту, — сказал я, вспоминая октябрь в манеже под Кузнецком. — Раз уже наступал на эти грабли.

— Тогда не наступишь второй раз, — Леднев кивнул одобрительно, зашагал дальше по разметке.

Канава с водой лежала в середине маршрута, широкая, метра три. Края укреплены дощатой опалубкой, вода после ночного дождя стояла темная, отражала небо мутным зеркалом.

Судья-распорядитель, следивший за группой, предупредил через переводчицу, чтобы участники не подходили к самому краю, не тревожили воду раньше времени.

— Тут главное держать коня на свободном поводе, не тянуть на себя перед прыжком, — сказал Леднев, останавливаясь в нескольких шагах от канавы. — Лошади не боятся глубины в воде, их смущает то, что не видят дна, глазомер сбивается. Чем свободнее рука всадника, тем спокойнее конь проходит препятствие.

Мы дошли до связки в три темпа на выходе, последнего сложного участка маршрута перед финишными воротами. Три барьера подряд, расстояние между ними отмерено четко, под стандартный шаг галопа.

Ошибка в темпе на первом барьере аукается на третьем сбитой жердью.

— Здесь решается многое, — Леднев остановился, обвел рукой всю связку. — Не только штрафные очки, но и время на финишном отрезке. Если собьешься с ритма на входе в связку, потеряешь и жердь, и секунды.

Мы прошли оставшуюся часть маршрута молча, до самых финишных ворот, где уже собиралась следующая группа участников, ожидая своей очереди на осмотр.

— Ну как, — спросил Леднев, останавливаясь у финиша, — представляешь себе теперь весь путь целиком?

— Представляю. Осталось только состыковать это с конем, а не только с бумагой.

— Это уже завтра с утра, — он захлопнул блокнот, сунул в карман. — Донован обещал дать час рабочей проездки на самом поле, не на разминочной площадке, ближе к вечеру. Используй его с толком, каждый прыжок на нем сейчас на вес золота.

Мы пошли обратно к трибунам, где Тишин уже ждал нас, стоя у ограждения с неизменным блокнотом под мышкой, готовый выслушать отчет о разведке и внести очередную сухую, деловую пометку в свои записи перед завтрашним стартом.