Через две недели после первой встречи с Ковригиным меня вызвали в облспорткомитет для итогового разговора о сборах. Ковригин сидел за столом Никитина, разложив передо мной три листа, отпечатанные на машинке через синюю копирку.

— Смотри, чемпион, — сказал он, разворачивая листы веером. — Официальный вызов пришел вчера. Учебно-тренировочные сборы кандидатов в олимпийский резерв, база ЦСКА в Подольске, с первого марта по конец мая. Три месяца.

Я взял верхний лист. Программа расписана по неделям, не по дням, как у Никитина, крупными блоками. Утренняя тренировка, обед, дневная тренировка, врачебный контроль по средам и субботам.

— Двухразовые тренировки каждый день, кроме воскресенья, — продолжил Ковригин. — Питание отдельное, по нормам сборной, не как в нашей столовой. Массаж после каждой вечерней тренировки, врач-физиотерапевт на базе постоянно. Такого у нас в области отродясь не бывало, я сам туда только один раз попадал, лет пятнадцать назад.

— Кто там старший тренер?

— Тишин Аркадий Павлович, отставной военный, тренирует сборную не первый год. Строгий, я слышал, но справедливый, к результату относится сухо, без эмоций. Тебе, думаю, подойдет, ты тоже сухарь, — он усмехнулся, не дожидаясь ответной улыбки, привык уже, что я не поддерживаю такой тон.

Я перечитал расписание еще раз. Заметил отдельную строку внизу листа.

— Тут написано, разбор видеозаписей прошлых Олимпиад. По средам вечером.

— Да, кинопроектор у них там, показывают Мюнхен, разбирают технику соперников. Немцев, венгров, поляков. Училище высшего спортивного мастерства, не наша с тобой самодеятельность.

Я сложил листы обратно в папку. За окном облспорткомитета мело, март в этом году выдался поздний, снег еще держался плотным настом на газонах.

— Когда выезжать?

— Двадцать восьмого февраля, поездом до Москвы, дальше рейсовый автобус до базы. Билет тебе выправят через комитет, документы уже собираем.

Вечером на тренировке в тире я рассказал Харченко о сборах. Тот выслушал молча, не отрываясь от журнала учета, потом отложил ручку.

— Три месяца в Подольске это серьезно, — сказал он. — Пистолет там доводить будешь с другим тренером, у них своя стрелковая школа, не хуже нашей, может, даже строже. Готовься, что первую неделю будешь заново привыкать к чужому темпу, командам и другому счету времени на мишень.

— Понял.

— Тренажер бери с собой, деревянный, я тебе новый сделаю взамен, этот пусть остается тут, у меня в шкафу, для следующего ученика.

За неделю до отъезда Лев Борисович устроил дополнительное занятие по фехтованию, три часа вместо привычных полутора.

— На союзных сборах фехтуют шпагой, не рапирой, — напомнил он, поправляя мне хват на рукояти чужой, непривычно длинной шпаги, взятой на время у знакомого тренера из соседней области. — Приоритета атаки нет, любое касание в зачет, обе руки могут получить укол одновременно и оба идут в протокол. Твоя контратака в темп там сработает иначе, чем на рапире.

Я отработал с ним в тот вечер два часа против длинного клинка, привыкая к другой дистанции, другому весу оружия на вытянутой руке.

В день отъезда на вокзал меня провожал только Архипов, у него самого через день начинались сборы по плаванию в другом городе.

— Пиши, если время будет, — сказал он, пожимая руку на перроне. — Хотя знаю, тебе там теперь не до писем будет.

Поезд тронулся под тот же гул, какой я слышал каждый вечер из окна общежития последние три года, только теперь этот гул уходил назад, в прошлое, вместе со всем прежним укладом.

Письмо из союзной федерации современного пятиборья пришло в облспорткомитет в конце апреля, когда до конца сборов в Подольске оставался месяц. Ковригин прочитал его первым, потом позвонил на базу, дозвонился до дежурного администратора корпуса, попросил передать мне лично.

Не по телефону, а на словах через администратора, что нужно приехать в Пензу на два дня, срочно.

Я приехал в субботу вечером, отпросившись у Тишина под предлогом семейных обстоятельств. Тот отпустил без лишних вопросов, только заметил коротко, что понедельник пропускать нельзя, контрольная тренировка перед распределением ролей в команде.

Ковригин встретил меня в кабинете, том самом, где раньше сидел Никитин, только теперь стол выглядел иначе, завален бумагами не по порядку, без прежней аккуратности.

— Плохие новости, — сказал он без предисловий, протягивая мне лист. — Читай сам, я лучше объяснить не сумею.

Письмо оказалось коротким, на треть страницы. Всесоюзная федерация современного пятиборья сообщала, что в связи со смертью тренера, представлявшего кандидатуру Громова А. С. в резерв олимпийской сборной, а также в связи с последующей передачей группы новому куратору, личное дело кандидата подлежит повторному рассмотрению мандатной комиссией на предмет подтверждения преемственности методики подготовки.

Решение о сохранении статуса кандидата будет принято после получения развернутой характеристики от нового тренера, а также заключения врачебно-физкультурного диспансера о текущем состоянии здоровья на дату не позднее пятнадцати дней с момента запроса.

— Это что значит? — спросил я, откладывая лист.

— Значит, что тебя могут снять с резерва просто из-за смены тренера, — сказал Ковригин, убрав всю прежнюю жизнерадостность разом, будто она была частью формы, которую он сейчас расстегнул. — Формально придраться не к чему, методику я продолжаю ту же, план твой почти не менял. Но бумага есть бумага, ей нужно подтверждение от меня, а меня они не знают, я в системе новый человек, приехал из Саратова меньше двух месяцев назад.

— Сколько времени дают?

— Пятнадцать дней. Характеристику я напишу сегодня же, ночь просижу, если надо. Но диспансер требует полного обследования, не формальной справки, а развернутого заключения с анализами, кардиограммой, показателями за последний год в динамике. У нас в Пензе диспансер такое обследование делает по записи, очередь на две недели вперед, если не по знакомству.

Я молчал, глядя на письмо, лежащее на столе между нами.

— Есть шанс?

— Шанс всегда есть, — Ковригин потер лицо ладонями, впервые за все время знакомства я увидел его без улыбки так долго. — Но не через очередь. Через связи. У меня в этом городе связей еще нет, два месяца не срок для такого. У Никитина были бы, наверняка были, тридцать лет тут проработал. У меня нет.

В воскресенье я поехал в диспансер сам, без направления, встал у регистратуры к открытию. Немолодая женщина за окошком выслушала просьбу, покачала головой, показала на список, приколотый к стеклу, где моя фамилия могла появиться не раньше середины мая.

Я вышел на крыльцо диспансера, постоял, глядя на пустую улицу, потом вспомнил про Захарова. Тот когда-то упоминал знакомого врача, вместе воевали, тот теперь заведовал каким-то отделением в этом же здании.

Нашел кабинет заведующего терапией, постучал. За столом сидел пожилой мужчина в белом халате, с орденской планкой на лацкане пиджака, висевшего на вешалке у двери.

— Вы Захарова знаете? Никиту Сергеевича, тренера из «Динамо»?

— Знаю, — мужчина поднял глаза от бумаг. — Воевали вместе, под Курском. А ты кто ему будешь?

— Ученик его. Стреляю у него третий год.

Я рассказал коротко, без лишних слов, про письмо, пятнадцать дней и очередь на две недели. Мужчина слушал, не перебивая, потом снял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер.

— Валя, — сказал он в трубку, — подготовь мне на понедельник, к девяти утра, полное обследование для одного молодого человека. Да, вне очереди, я объясню потом. Кардиограмма, анализы, все как положено для спортивной комиссии.

Положил трубку и посмотрел на меня.

— В понедельник в девять, третий этаж, кабинет двенадцать. Скажешь, от Матвея Петровича. Заключение получишь тем же днем, к вечеру, я сам подпишу.

Я поблагодарил, вышел из диспансера с ощущением, что земля под ногами перестала уходить вниз, как последние два дня.

В понедельник, вместо контрольной тренировки в Подольске, я провел утро в кабинетах диспансера, сдавая кровь, проходя кардиограмму, выслушивая через стетоскоп немолодого терапевта, задавающего вопросы о нагрузках, режиме, самочувствии за последний год.

К шести вечера заключение лежало у меня в руках, отпечатанное на бланке, с печатью и подписью Матвея Петровича. Характеристику от Ковригина я забрал в комитете, тот вручил ее лично, с извинениями, что не успел напечатать через машинистку, отдал рукописный черновик, переписанный набело его собственной рукой.

— Отправляй сам, срочной почтой, с уведомлением, — сказал Ковригин на прощание. — Я бы отвез, но у меня завтра сборы юниоров в Кузнецке, отменить не могу, там комитет уже расписание утвердил.

Я отправил оба документа в тот же вечер, на московский адрес союзной федерации, заказным письмом с уведомлением о вручении, доплатив за срочную доставку из своих командировочных, выданных на дорогу до Подольска.

Двенадцать дней я ждал ответа, продолжая тренироваться на базе по общему графику, не говоря никому, кроме Тишина, о происходящем. Тишин выслушал коротко, кивнул, сказал одну фразу: «Готовься к контрольному старту, остальное не твоя забота».

На тринадцатый день администратор корпуса передал мне телеграмму, врученную под расписку. Текст короткий, без лишних слов.

Кандидатура подтверждена, статус резерва сохранен, дело передано на дальнейшее рассмотрение тренерским советом сборной.

Контрольный старт назначили на последнюю неделю мая, перед самым завершением сборов. Программу составили не как обычное первенство, а как прямое сравнение двух кандидатов на третье место в команде.

Меня и Федотова, того самого динамовца, что взял верх на сентябрьском старте в Москве.

Тишин объявил условия утром, у стенда с расписанием, коротко, без предисловий.

— По итогам пяти дисциплин определим третий номер команды на Монреаль. Первый и второй уже утверждены, Онищенко и Шпаргин, тут вопросов нет. Третье место открыто. Сегодня фехтование и плавание, завтра стрельба и конкур, послезавтра бег.

Фехтование прошло вничью, три укола на три, счет не давал перевеса ни одному. В плавании я выиграл три секунды на стометровке, взял поворот чисто, без того сбоя, что случился когда-то в Кузнецке на большой воде.

Стрельба на следующий день далась ровно, сорок семь из пятидесяти на новой, армейского образца винтовке, выданной по жребию. Федотов отстрелял сорок четыре, чуть хуже обычного, тренер потом объяснил Тишину, что накануне тот плохо спал, готовясь к экзамену в институте физкультуры, куда поступал заочно.

Конкур прошел на незнакомой лошади, вороном мерине по кличке Аргон, поступившем на базу неделю назад из подмосковного конного завода. Я зашел в денник за два часа до старта, как приучил себя за все эти годы, постоял рядом, положил руку на шею, ждал, пока конь перестанет переступать ногами на новом месте.

Прошел маршрут чисто, без штрафных очков. Федотов сбил один барьер на связке из двух прыжков в конце маршрута, конь у него запнулся о жердь задней ногой.

Бег назначили на третий день, вечером, на стадионе базы. Дистанция три километра, длиннее прежней, взрослая программа, к которой Тишин готовил нас последний месяц отдельными интервальными тренировками.

Федотов ушел вперед с первых метров, длинным накатистым шагом, тем самым, что помог ему выиграть меня когда-то с большим отрывом. Я держался за его спиной, экономя силы, как учил еще Никитин против Котельникова на большой воде.

На последнем километре Федотов начал сбавлять, шаг укоротился, дыхание, судя по звуку, сбилось. Я прибавил, не рывком, а длинным накатом, обошел его за триста метров до финиша и не отдал позицию до самой ленты.

Тишин стоял у финиша с секундомером, записал время в блокнот, ничего не сказал сразу. Собрал протоколы за все пять дней, ушел в административный корпус один, без комментариев.

Через час вызвал меня в кабинет. На столе лежал приказ, отпечатанный на бланке спорткомитета СССР, с тремя фамилиями в списке основного состава команды.

Тишин ткнул пальцем в третью строчку.

— Едешь третьим номером. Командный зачет, личное первенство тоже открыто для всех троих по регламенту, но задача твоя другая, работать на команду, не геройствовать. Понял меня?

— Конечно, понял.

— Форму выдадут завтра, размер снимут утром. Загранпаспорт оформляют через комитет, документы уже пошли. Двадцать восьмого июня общий сбор в Москве, оттуда вылет.

Я взял приказ в руки, перечитал строчку с моей фамилией дважды, будто буквы могли сложиться иначе при повторном чтении.

Вечером позвонил в Пензу, дозвонился до Ковригина через дежурного облспорткомитета, поздно, около десяти, тот еще сидел на работе, разбирал бумаги для очередного областного старта.

— Прошел, — сказал я коротко в трубку.

Секунду в трубке молчали, потом раздался знакомый громкий голос, на этот раз без обычной шутливости.

— Ну, чемпион. Даже не знаю, что сказать. Никитин бы гордился.

Я не ответил сразу, слушая гудки на линии и далекий шум комитетского коридора через трубку.

— Спасибо за характеристику, — сказал наконец. — И за то, что не отступили с диспансером.

— Дело общее было, не только мое, — ответил Ковригин. — Езжай, покажи там всем, что Пенза не последний город на карте страны.

Я положил трубку и вышел из телефонной будки на территорию базы. Май в Подольске стоял теплый, липы вдоль аллеи уже покрылись первой листвой, где-то за корпусами доносился стук копыт с манежа, кто-то из конюхов выводил лошадей на вечернюю проминку.

Перед отъездом в Москву на общий сбор команды я заехал в Пензу на два дня, получить в облспорткомитете последние документы и попрощаться. Ковригин встретил меня в том же кабинете, куда я приходил еще к Никитину.

— Дальше моя роль кончается, — сказал он, без обычной шутливости, разложив передо мной стопку бумаг. — В команде сборной свой тренерский штат, врач, массажист, все от Спорткомитета СССР. Областной куратор туда не входит, не положено по штатному расписанию. Мое дело было довести тебя до Подольска, дальше ты уже не наш, а союзный.

— Понимаю.

— Не расстраивайся, — он подвинул мне через стол папку. — Я тут не для того, чтобы жалеть, что не поеду с тобой в Монреаль, кто я такой, областной тренер юниоров. Я тут для того, чтобы ты знал. Вся эта бумажная возня, что была, случилась не зря. Теперь твоя задача там, на месте, не подвести ни себя, ни Виктора Семеновича, ни весь наш комитет.

Он пожал руку крепко, коротко, без прежней размашистости.

— Пиши, если время будет. Не возвращайся без медали.

Оформление заграничного паспорта заняло отдельную неделю, уже после контрольного старта в Подольске, когда список из трех фамилий утвердили официальным приказом. Паспорт выправляли не в Пензе, а через московский ОВИР, при Спорткомитете СССР, куда меня вызвали отдельной телеграммой на середину июня.

Комната в здании на улице Скатертный переулок, где принимали документы у выезжающих спортсменов, оказалась тесной, с рядом стульев вдоль стены и окошком, за которым сидела женщина в форменном костюме, проверявшая анкеты по одной.

— Громов Алексей Сергеевич, — сказала она, найдя мою фамилию в списке. — Анкету заполняли?

— Заполнял, две недели назад, через облспорткомитет.

Она достала папку, сверила данные с анкетой, привезенной из Пензы. Спросила про родственников за границей, про судимости, про членство в общественных организациях. Я отвечал коротко, как учил Ковригин перед отъездом. Не растекаться, отвечать по существу, не добавлять лишнего.

— Загранпаспорт общегражданский, серии два, выдается разово, только на данную поездку, — объяснила она, ставя штамп на бланк. — По возвращении сдаете в течение трех дней в паспортный стол по месту жительства. Фотографии готовы?

Я протянул четыре фотокарточки, сделанные накануне в фотоателье на Кировской, анфас, без улыбки, на сером фоне, как требовала инструкция, полученная вместе с вызовом.

Паспорт выдали через два дня, тонкую книжку в темно-красной обложке с гербом СССР, вложенную в отдельный конверт вместе с визой, уже проставленной канадским консульством по общему списку олимпийской делегации.

В тот же день, в другом крыле здания, проходил инструктаж для выезжающих спортсменов, обязательный для всех членов делегации, независимо от вида спорта. Актовый зал на сорок человек, представитель Спорткомитета за трибуной, читал по бумаге правила поведения за рубежом.

— Товарищи, — начал он, — вы едете представлять не только свой вид спорта, но и всю страну. Поведение каждого из вас на виду у иностранных журналистов, у местного населения, у представителей других делегаций. Никаких контактов с посторонними лицами без сопровождения. Никаких покупок и обменов личными вещами с иностранными спортсменами без уведомления руководителя делегации. При любых вопросах о внутренней жизни страны отвечать сдержанно, по существу, не вдаваясь в детали, выходящие за рамки вашей компетенции.

Дальше следовали практические указания, про валюту, выдаваемую в ограниченном размере на карманные расходы, про порядок обмена сувенирами, про расписание построений и переклички в олимпийской деревне.

После инструктажа отдельно вызвали пятиборцев, троих, вместе с Тишиным. В маленьком кабинете сотрудник, представившийся коротко, без должности, уточнил детали программы, маршрут передвижения по Монреалю между объектами соревнований, поскольку пятиборье в тот год разнесли по нескольким площадкам, конный комплекс в Бромонте отдельно от бассейна и стадиона в самом Монреале.

— Переезды между объектами организованы автобусами делегации, — сказал он. — Никаких самостоятельных перемещений. Форма одежды на публике только олимпийская, парадная, полученная перед вылетом.

Экипировку выдавали на следующий день, в спортивном магазине при Спорткомитете, куда завезли партию формы для летней Олимпийской команды. Синий парадный костюм с гербом СССР на груди, белая рубашка, галстук, отдельно спортивный костюм для тренировок с олимпийской символикой, обувь двух видов, парадные туфли и кроссовки.

Кладовщица, выдававшая форму по размерной карте, снятой заранее в Подольске, придирчиво осмотрела меня, покачала головой на длину рукавов пиджака, отправила к портному, работавшему тут же, в соседней комнате, подгонять по фигуре за один день.

Двадцать восьмого июня, как значилось в приказе, вся команда собралась в Москве, на базе Спорткомитета, для последнего общего построения перед вылетом.

Онищенко и Мосолов держались отдельно, разговаривали друг с другом негромко, не подпуская к разговору лишних. Я стоял рядом с Тишиным, ждал, пока построят делегацию по алфавиту видов спорта для общей переклички.

Переклички проводили дважды, утром и перед самым автобусом до аэропорта, сверяли список по фамилиям, проверяли наличие паспортов, виз, комсомольских билетов, обязательных к сдаче руководителю делегации на хранение до возвращения.

Автобус до Шереметьева отправился в четыре часа дня, колонна из шести машин, сопровождаемая милицейской машиной с проблесковым маячком. За окном мелькали подмосковные поля, потом пригороды, наконец сам аэропорт, новое здание, построенное несколько лет назад специально под растущий поток международных рейсов.

В зале вылета для делегации выделили отдельную зону, огороженную от общего потока пассажиров, с собственной стойкой регистрации и отдельным выходом на посадку. Таможенный досмотр прошел быстро, без задержек, сотрудник в форме бегло просмотрел содержимое чемодана, не вынимая вещей, сверил номер паспорта со списком.

Рейс Аэрофлота до Монреаля с промежуточной посадкой в Гандере вылетел с получасовым опозданием, около семи вечера. Я сидел у иллюминатора, рядом Мосолов, дальше через проход Онищенко с Тишиным.

Самолет оторвался от полосы, набрал высоту, под крылом ушла назад земля, сначала подмосковные поля, потом облака, закрывшие все внизу плотной пеленой.

Я посмотрел в иллюминатор на плотную пелену облаков внизу, за которой оставалась вся прежняя жизнь, три года тренировок, тетрадь с планами, расписанными аккуратным почерком человека, не дожившего до этого дня.